Тот, кого нельзя вызывать

«…и потомуDemones sunt malum.Демоны суть зло. Природа их есть сеяние раздора, ибо сами они пребывают в вечных распрях. Их одолевают гордыня, алчность, гнев и зависть, суть коих топливо их сущности. И число их легион, ибо плодятся они не плотью, а тьмой.

Мир Велесия, что населён людьми и иными тварями, и Таранкус, обитель демоническая, суть сателлиты, связующие нити меж коими тонки, но нерушимы.

Maleficae vero non sunt malae, sed potentes.Ведьмы же по сути не злы, но могущественны. Сила их проистекает из самого сердца Велесии, и потому двойственна, как сама природа. Дабы обуздать сей дар и направить его не на погибель, а на порядок, издревле заведено, чтобы каждая ведьма, познавшая основы, призвала себе в помощники и слуги демона из Таранкуса. Ибо, взирая ежечасно на природу злодея, дабы не утратить магию, должна она сдерживать его ярость и сама хранить чистоту помыслов. Demones et Maleficae, сдерживая друг друга, обретают равновесие, и сила их в симбиозе сем растёт, и функционируют они куда эффективнее. Пары, что обрели сей баланс, живут века.

Et aliquando, se amant. И случается, что любят они друг друга. Sed homines timent demones. Но люди страшатся демонов, и посему о любви сей, глубокой и запретной, вслух не говорят, храня сию тайну в самых потаённых скрижалях сердца…»

Из трактата «О природе сущностей и симбиозе миров»,

Архимаг Алдрик Речистый.

* * *

Меня зовут Стрихнилий. В мире демонов Таранкус это имя стало синонимом провала, насмешки и позора. Сто три года. Для демона – срок смехотворный, почти юность. Для неудачника – целая вечность. Вечность унижений. Ведьмы меня прозвали – «Тот, кого нельзя вызывать». Не потому, что я страшен или опасен. Нет. Потому, что мое появление у любой уважающей себя ведьмы – это верный признак дурного вкуса, отчаянной безысходности или чудовищной ошибки.

Я сидел на скрипучей деревянной табуретке в крошечной, пропахшей травами и амброй избушке на самом краю Забродья. За окном выл северный ветер, заметая снегом и без того непроезжую дорогу. А я пытался не дышать, чтобы не спугнуть хрупкое, невозможное чудо, которое привело меня сюда.

Передо мной, склонившись над древним, засаленным фолиантом, зажмурившись от усилия, стояла она. Молоденькая ведьма. Её светлые, почти белые волосы собраны в небрежный пучок, из которого то и дело выбиваются непослушные пряди. Щёки раскраснелись от напряжения, на лбу выступили капельки пота. Она не красавица. Она… полноватая, простая, милая. И чертовски симпатичная со своими карими, широко распахнутыми от страха и усердия глазами. В тот миг в них отражалась вся ее решимость и упрямство.

А ещё в них отражалось моё уродство. Моё отчаяние.

Ведь я помню каждый свой провал. Каждую ведьму, что смотрела на меня с брезгливым разочарованием.

* * *

Все подготовлено к вызову. Пентаграмма начертана мелом, смешанным с осиновой золой. Свечи из чистого белого воска. Я стою в центре, расправив плечи, пытаясь казаться выше, грознее. Молодая ведьма, чье имя я тут же забыл, смотрит на меня с надеждой.

– Я – Стрихнилий, – объявляю я голосом, который, как мне кажется, должен звучать соблазнительно и грозно.

– Владыка ночных страхов, повелитель…

– Боже, какой у тебя противный голос, – перебивает она, сморщив нос.

– И крылья… они настоящие? Они такие… потрёпанные.

Я теряюсь. План рушится. Надо импровизировать. Переходить к очарованию.

– Зато посмотри, какие у меня когти, – пытаюсь я пошутить, делая вид, что собираюсь пощекотать ей подбородок.

– И могу показать кое-что ещё… длинное и острое.

Её лицо искажается гримасой отвращения.

– Назад! – она почти кричит, и удар её воли, грубый и нетерпеливый, бьёт меня в грудь.

– В Таранкус! Мне нужен воин, а не… не похабник!

И щит вышибает меня обратно в серую, унылую реальность Таранкуса. Где меня уже поджидает Кровотарь.

Кровотарь. Один из сильных высших демонов. Существо с рогами, черными, как смоль, и глазами, пылающими холодным зеленым пламенем. Его сила ощущается за версту как тяжёлое, давящее присутствие. Рядом с ним вечно ёрзает Жадень, тощий, похожий на саранчу демон, его тень и подпевала.

– О-о-о! – раздаётся раскатистый, полный ядовитой радости голос Кровотаря, едва я материализуюсь в нашем общем прибежище, больше похожем на прокуренную таверну для низшей демонической братии.

– Смотри-ка, Жадень, наш птах вернулся! Опять не продержался и пяти минут. Рекорд, однако. Что на этот раз, Стрихнилий? Опять предложил ведьме полюбоваться своим «жалом»?

Жадень заливается противным хихиканьем, потирая свои костлявые ручонки.

– Он даже рот открыть не успел, ваше мрачное величие! – верещит он.

– Было слышно из пробоя, как та ведьма кричала! Говорила, от него отчаянием пахнет!

Кровотарь приближается. Его массивная тень накрывает меня с головой.

– Знаешь, Стрихнилий, – говорит он почти ласково, но в этой ласковости звенит смертельный холод.

– Мне уже даже не весело. Мне… жаль тебя. Ты – позор для всего нашего рода. Демон, которого отфутболивают, как надоевшего кота. Может, тебе вообще стоит отказаться от вызовов? Освободить очередь для кого-то более достойного. А то вдруг ведьмы, наслушавшись о тебе, решат, что все мы такие же никчёмные, и перестанут вызывать вообще.

Он с усилием проводит когтистой лапой по моему крылу, и я невольно вздрагиваю от боли и унижения.

– Убирайся с глаз моих, неудачник. Твоя судьба – вечно прозябать здесь, на дне, слушая, как другие рассказывают о своих подвигах в мире людей.

И я ухожу. Забиваюсь в самый тёмный угол, пытаясь свернуться калачиком, спрятать крылья, стать меньше, незаметнее. Их смех жжёт мне спину, как раскалённое железо. Они правы. Я – никто. Я – ошибка.

* * *

Именно поэтому, когда я почувствовал знакомое, слабое, но настойчивое притяжение вызова, моё сердце (да, оно у нас тоже есть) сжалось не от надежды, а от страха. Ещё один провал. Больше насмешек. Может, лучше отказаться? Не идти?

Но инстинкт, древний, как сам Таранкус, оказался сильнее. Воля вызывающей потянула меня сквозь пелену миров, и я, зажмурившись, полетел навстречу очередному унижению.

Материализация всегда неприятна. Ощущение, будто тебя выворачивают наизнанку, а потом снова собирают, торопясь и кое-как. Я появился в клубах едкого серного дыма (дешёвый, но обязательный эффект), приняв свою лучшую, как мне казалось, позу: крылья расправлены, подбородок высоко поднят, взгляд томный и полный демонической тайны.

И тут же понял, что что-то не так. Во-первых, дым был слишком густым и сильно «ел» глаза. Значит, компоненты для вызова были подобраны неправильно. Во-вторых, пентаграмма на полу была начертана криво, линия в одном месте прерывалась. Свечи чадили, а не горели ровным пламенем. Воздух был наполнен не мощной магией, а паникой и растерянностью.

И в-третьих, передо мной стояла не самоуверенная колдунья, а перепуганная до смерти девушка с растрепавшимися светлыми волосами и большими карими глазами. Она смотрела на меня не с ожиданием повелительницы, а с ужасом кролика, увидевшего удава.

– Ой! – выдохнула она.

– Ой, мамочки… Я опять всё испортила?

Это был не риторический вопрос. Это была искренняя констатация факта. Она ждала не меня. Она вообще не понимала, кто я такой.

И в этот миг до меня дошло. Это не просто очередной вызов. Это – ОШИБКА. Судя по всему, жалкая, никудышная ведьма-ученица пыталась провести обряд и где-то напутала в сложнейших арканных формулах. Вместо сильного демона, которого, наверное, она хотела заполучить, её отчаянный, корявый зов услышал… я. Последний в очереди. Тот, кого нельзя вызывать.

Обычная надменная фраза, готовая было вырваться наружу, застряла у меня в горле. Я видел её дрожащие руки, слышал её прерывистое дыхание. Она была так же одинока и неуспешна в своём мире, как я в своём. Мы были двумя сторонами одной жалкой медали.

И впервые за все свои сто три года я не увидел в ведьме добычу, объект для сальных шуток или средство для побега из Таранкуса. Я вдруг увидел родственную душу.

Кровотарь, Жадень, их насмешки и оскорбления – всё это вдруг отступило на второй план, затмилось округлой фигурой этой девушки, которая, казалось, вот-вот расплачется от собственной неуклюжести.

Это был мой последний шанс. Найти партнера, равного мне в своем бессилии. А не зацепиться за сильную ведьму и использовать ее. Если я напортачу и сейчас, мне конец. Меня просто сожрут в Таранкусе, в прямом и переносном смысле. Я навечно останусь посмешищем в длинной демонской памяти.

Я медленно сложил крылья, чтобы казаться менее грозным. Сделал шаг вперёд, но не наступая на кривую линию пентаграммы.

– Успокойся, – сказал я, и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал не скрипуче-соблазняюще, а почти мягко.

– Ты ничего не испортила. Обряд завершён. Я здесь.

Она вытерла ладонью лоб, оставив полосу сажи.

– Но… но я вызывала не вас. То есть, не вас конкретно. Я хотела… как у Раданы. Сильного, красивого, с огненными глазами. А вы… – она осмелела и внимательно меня оглядела.

– Вы… какой-то потрёпанный. И крылья у вас… будто мятые.

Вот оно. Начинается. Обычный сценарий. Готовься к обратной отправке, Стрихнилий. Но я сглотнул обиду. Ведь она говорила не со зла. Она просто констатировала факт.

– Красота – понятие относительное, – парировал я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна нота.

– А насчёт силы… Сила не всегда в огненных глазах. Иногда она в терпении. В умении ждать. Я – Стрихнилий.

Я ждал, что она всплеснёт руками: «О, Богиня, тот, кого нельзя вызывать!» Но её лицо выражало лишь полнейшую неосведомлённость.

– Стрих… Нилий? – переспросила она, коверкая мое имя.

– Сложное имя. А меня зовут Маруса.

Маруса. Простое, земное имя. Оно идеально ей подходило.

– Приятно познакомиться, Маруса.

Я сделал нечто неслыханное для демона – легкий, почти человеческий поклон.

– Чем могу служить?

Она растерялась ещё больше. Видимо, в её представлении демоны должны были сразу требовать если не всю душу, то хотя бы ее кусочек. А может, предлагать подписать кровью договор на сотню листов.

– Я… я не знаю. Я просто хотела… чтобы у меня тоже был помощник. Как у всех. Аленна, наша Верховная, говорит, что без демона ведьма – не ведьма. Что это опасно. Что необузданная магия ищет выхода и может разрушить носителя.

– Мудрая женщина, – кивнул я, делая вид, что мне небезразлична мудрость верховных ведьм.

На самом деле, мне было плевать.

– Значит, тебе нужен… сдерживающий фактор?

– Ну… да. Вроде того.

Не знает базовых вещей! Где училась и как не выгнали из… Где там ведьмы учатся?

– Что ж, – я расправил плечи.

– Сдерживание – моя вторая натура. Первая – это, конечно, очарование, но оставим это на потом.

Она снова посмотрела на меня с лёгким подозрением, но уже без прежнего страха.

– А что ты… умеешь делать?

Вот он, главный вопрос. Что я умел? Прекрасно проваливать вызовы. Виртуозно нарываться на насмешки Кровотаря. Идеально отталкивать от себя всех и вся.

– Я… – я задумался.

– Я могу давать мудрые советы. Иногда. Я неплохо разбираюсь в ядах. Очень неплохо. И я… прекрасный слушатель.

Маруса вдруг улыбнулась. Её лицо сразу преобразилось, стало очаровательным, милым и привлекательным.

– Слушатель? Это… это как раз то, чего мне не хватает. Радана вечно говорит только о себе и своём Бархаце.

– Бархаце? – переспросил я.

– Её демон. Такой важный, с рогами, покрытыми золотой пылью. Вечно делает вид, что я невидимка. Смотрит свысока.

Я почувствовал странный укол… ревности? К этому Бархацу? Нелепо.

– Ну, что ж, – сказал я.

– Похоже, я задержусь. Если ты не против.

Она вдруг смутилась.

– А как это… работает? Нам надо подписать договор? Ты будешь жить здесь? В избушке? А где ты спать будешь? И что есть? Я слышала, демоны питаются страхом, если их плохо кормить.

– Предрассудки, – брезгливо поморщился я.

– Страх – это закуска. Для основного рациона подойдёт… ну, скажем, борщ. Если он, конечно, есть.

Её смех прозвенел в маленькой избушке, как колокольчик. Это был самый приятный звук, который я слышал за последние семьдесят лет.

Так началась наша странная совместная жизнь.

* * *

Первые дни были полны неловкости. Я пытался изо всех сил быть полезным, не скатываться в привычную скабрезность. Когда Маруса колдовала, я сидел на табурете в углу и старался выглядеть мудрым и внимательным. Получалось так себе. Чаще я просто засыпал, потому что её заклинания починить сломанный ткацкий станок или найти потерявшиеся валенки были удивительно скучными.

Однажды она пыталась сварить зелье для роста волос, за которым пришла соседка. Что-то пошло не так, и котёл взорвался, покрыв нас обоих липкой розовой слизью. Я, вместо того чтобы возмутиться, как сделал бы любой уважающий себя демон, рассмеялся. И она рассмеялась вместе со мной. Мы сидели на полу, покрытые розовой пеной, и хохотали до слёз. В этот момент я забыл о Кровотаре, о Таранкусе, о своём позорном прозвище. Я был просто здесь. С ней.

Но рай длился недолго. Через две недели в Забродье из соседнего города пожаловала Радана. Она примчалась на открытой повозке, запряжённой парой вороных коней, что было крайне непрактично для заснеженных дорог, но очень эффектно. Её рыжие волосы горели на солнце, как медь, а с плеча на меня смотрел тот самый Бархац – демон-инкуб в облике миниатюрного дракончика с золотыми рожками. Он зевнул, показав ряд острых зубов, и презрительно отвернулся.

– Маруса! Приехала оценить приобретение! – прокричала Радана, даже не поздоровавшись.

– Ну, показывай своего уродца! В Ковене уже слухи ползут, что ты кого-то вызвала. Говорят, кривой такой и жалкий. С историей…

Маруса смущённо потупилась. Я выступил вперёд, стараясь казаться выше.

– Радана, – сказала Маруса, – это Стрихнилий. Мой помощник.

Рыжая ведьма обвела меня насмешливым взглядом с ног до головы, надолго задержавшись на моих потертых крыльях. Новые перья растут медленно, проплешины были все еще заметны.

– Боги, Маруса, ну ты и лохушка! – фыркнула она.

– Ну и где ты такого откопала? В лавке старьевщика? Смотри-ка, у него даже крылья тусклые. Настоящий демон должен сиять! Как мой Бархац!

Дракончик на её плече самодовольно выгнул спину, и заостренные чешуйки действительно ярко блестели на солнце.

– Он очень… умный, – слабо защищалась Маруса.

– Умный? – Радана закатила глаза.

– Марусь, милая, демоны нужны для силы, для защиты, для статуса! А не для того, чтобы «загадайки» из столичного журнала с тобой разгадывать! Что о тебе люди подумают? Что Аленна скажет? Она же требует отчёты о вызванных демонах! Ты что ей напишешь? «Мой демон хорошо готовит и утешает, когда грустно»?

Меня будто обдали кипятком. Унижение, знакомое и горькое, жгло и причиняло боль. Я готов был либо наброситься на эту рыжую бестию, либо раствориться в воздухе от стыда.

Но Маруса вдруг выпрямилась. Выражение её круглого, обычно приветливого лица, стало твёрдым.

– Хватит, Радана, – сказала она тихо, но так, что её «подруга» сразу примолкла.

– Мой демон – моё дело. Он меня устраивает. И он остаётся. А если тебе не нравится, ты можешь не приезжать. Твоя повозка пугает… моих кур.

Радана опешила. Она явно привыкла, что Маруса поддакивает и соглашается. Бархац на её плече насторожился и зашипел в мою сторону. Я почувствовал, как по моей спине пробежал холодок, но выдержал его взгляд. Впервые за долгие года я не опустил глаза перед другим демоном.

– Ну что ж! – фыркнула Радана, поправляя дорогую лисью шубку.

– Как знаешь! Сиди тут со своим… умником. Посмотрим, как ты на Смотринах выступишь. Удачи тебе. Без сильного демона тебе там делать нечего.

Она развернулась и, взобравшись в возок, укатила на своей показушной повозке обратно домой. Мы вернулись в избу. Внутри воцарилась тишина. Маруса тяжело дышала, её щёки пылали.

– Прости, – выдохнула она, – она всегда такая.

– Ничего, – ответил я, и голос мой прозвучал хрипло.

– Она права. Я… я не то, что тебе нужно. Ты заслуживаешь кого-то сильного. Как Бархац.

Маруса повернулась ко мне. В её карих глазах не было ни разочарования, ни насмешки.

– Сильный – не значит хороший, – сказала она просто.

– Бархац смотрит на Радану как на вещь. А ты… ты смотришь на меня как на человека.

Она подошла к котлу и помешала варево.

– А теперь иди помоги мне разобрать сухие травы. Ты же хвастался, что в ядах разбираешься. Проверим.

И в тот вечер, сортируя болиголов и белену, я понял, что происходит что-то невозможное. Я не просто хотел понравиться ей, чтобы остаться. Мне стало нравиться быть с ней. Нравилось её упрямство, её тихая сила, которая прорывалась наружу, когда её задевали за живое. Нравилось, как она хмурится, когда что-то не получается. Нравился даже запах её избушки – травы, дым, воск и сушёные яблоки.

Я начал по-настоящему стараться. Не притворяться полезным, а быть им. Я вспомнил кое-что из древней демонической мудрости, которой обычно не делился ни с кем. Подсказал ей, как правильно смешивать компоненты для защитной настойки. У меня острое обоняние, и я мог учуять испорченный корень за версту. Я несколько раз забраковывал ее попытки, пока у нее не получилось. И сколько радости у нее было по этому поводу! Я и сам гордился собой в этот момент.

Через несколько дней ночью к её огороду подобрался медведь-шатун. Я, не раздумывая, выскочил из дома, принял свой самый страшный облик – крылья распахнул во всю ширь, глаза зажёг алым пламенем, издал леденящий душу рёв, в котором был слышен скрежет тысяч зубов. Медведь, оглушённый таким представлением, дал дёру.

Маруса смотрела на меня из окна широко раскрытыми глазами.

– Вот это да, – прошептала она, когда я, снова сжавшись до обычных размеров, зашёл в дом.

– Ты и правда можешь быть страшным.

– Это ещё что, – важно сказал я, хотя внутри трепетало от гордости.

– Я ещё и летать могу. Хочешь, покажу?

Я распахнул крылья и сшиб с печки чугунок с печеной картошкой. Она рассмеялась и легко пихнула меня рукой.

– Собирай давай… летун.

* * *

Наши силы действительно начали синхронизироваться. Её немудреные чары стали получаться быстрее, чётче, надёжнее. А я почувствовал, что моя собственная, жалкая демоническая энергия перестала быть стоячей лужей, а начала потихоньку течь, набирать силу. Сдерживание работало в обе стороны. Её доброта сдерживала мой склочный характер, а моя… моя зарождающаяся привязанность подавляла её неуверенность в себе.

Тогда и пришло официальное письмо из Ковена от Аленны. Верховная ведьма Ясногорья вызывала Марусу на Смотрины – ежегодный смотр ведьм и их демонов-помощников, который проходил в столице, Тверди. Каждую весну там оценивали силу пары, их слаженность, перспективы. Для Марусы это было бы первым по-настоящему серьёзным испытанием.

Прочитав, она затряслась. Она была в панике.

– Я не смогу! Они все будут там! И Радана с Бархацем, и все остальные! Мы опозоримся! Нас высмеют! Аленна… она такая строгая. Говорят, её демон – древний, могущественный дух, она с ним говорит на равных. А мы… мы только борщ варить научились вместе!

Она металась по горнице из угла в угол и заламывала руки.

– Успокойся, – сказал я, хотя самому было не по себе.

Встреча с другими демонами, особенно высшего ранга, сулила мне лишь новые унижения. Кровотарь наверняка тоже будет там и уже разнёс весть о моём «трудоустройстве» по всему Таранкусу.

– Мы справимся. Мы просто покажем… что мы есть. Мы – команда.

Моя ведьма только вздохнула.

Дорога в Твердь заняла три дня. Три долгих дня, которые мы провели в закрытой повозке, в которую были запряжены специально выведенные кони Ясногорья. Ранняя весна – не то время года, когда по стране можно было путешествовать и наслаждаться.

Город поразил меня своими размерами. В самом центре возвышались мощные стены княжеского замка из тёмного камня. Его высокие башни, увенчанные флюгерами в виде воронов и кошек, были видны из любого уголка города. Дома вдоль улиц в два-три этажа, из красного кирпича и камня. Площади с фонтанами и узкие улочки вдалеке от цента. В воздухе висел густой коктейль из запахов: магия, металл, пряности, люди и навоз. Людей на улицах было много. Среди них важно прогуливались ведьмы в модных платьях с длинными юбками, богато расшитыми цветными узорами и коротких свитках всевозможных расцветок. Рядом с ними шли или летели их демонические спутники. Я видел огромных волкоподобных тварей с густой шерстью, суккубов в облике брутальных мужчин с копытами, демонов-стихийников, от которых исходил запах грозы или вулкана.

На их фоне мы с Марусей выглядели как пара деревенщин. Она – в своём лучшем, но всё равно простом темно-зеленом платье и коричневой свитке, я – в черном кафтане, видавшим виды, прижавший крылья к спине, стараясь не касаться ими грязи на тротуарах.

Нас поселили в маленькой комнате «Серебряного котла» – официальной гостинице Ковена. Не статусное жилье, но мы были очень рады и такому.

* * *

Смотрины проходили в огромном зале Совета Ковена, под сводами, расписанными фресками, изображающими великие деяния ведьм и демонов прошлого. В углу зала на троне из резного дуба восседала Аленна. Она была и впрямь прекрасна – строгое лицо, волосы цвета воронова крыла, собранные в сложную причёску, пронзительные голубые глаза, в которых светился холодный, расчетливый разум. Рядом с её троном, в самой тени, пульсировало нечто огромное и бесформенное, похожее на плотный сгусток тьмы и мощи. Её демон, представший во втором своем облике. От него исходила такая сила, что у меня перехватило дыхание.

Радана с Бархацем уже были здесь. Её демон, чтобы произвести впечатление, принял свой истинный облик – высокого, мускулистого мужчины с идеальными чертами лица и маленькими изящными рожками. Он обнимал Радану за талию, а та сияла от гордости. Увидев нас, она многозначительно подмигнула Марусе, будто говоря: «Смотри, как надо».

Вызовы проходили по очереди в течение нескольких дней. Нас вызвали в определенный день. Пары демонстрировали силу: совместное колдовство, боевые искусства, решение сложных магических задач.

В один день с нами выступали Радана и Бархац. Они вызвали огненный смерч прямо в центре зала и погасили его одним движением изящной ведьминской руки. Зрительницы заохали и захлопали в ладоши. Бархац, рисуясь, поклонился. Аленна одобрительно кивнула. Следующие пары демонстрировали не худшие результаты, вызывая и подчиняя мощные выбросы магии.

Настала наша очередь. Все взгляды устремились на нас. Я слышал сдержанные смешки, чувствовал на себе презрительные взгляды других демонов.

– Маруса из Забродья и её… спутник, – объявила распорядительница, ведьма средних лет, заглядывая в свиток и с трудом скрывая пренебрежение.

Я сделал шаг вперед, заслоняя собой Марусу, которая, казалось, вот-вот упадет в обморок от страха и неуверенности. Её пальцы вцепились мне в руку так, что даже мне, демону, стало больно.

– Стрихнилий, – поправил я громко и чётко, и мой голос, к удивлению, прозвучал властно и грозно, эхом отразившись от каменных сводов.

Смешки на мгновение стихли. Аленна на троне чуть склонила голову, её холодный взгляд скользнул по мне, будто скальпелем снимая верхний слой. Рядом с ней шевельнулся сгусток тьмы, проявив мимолётный интерес.

– Продолжайте, – сказала она.

Её голос был тихим, но он прорезал тишину, как лезвие. Маруса прошептала у меня за спиной.

– Я не могу… Я всё забыла… Руки трясутся…

Это был момент истины. Старый Стрихнилий бы либо начал язвить, либо сбежал. И вдруг я заметил Кровотаря, стоящего у последнего ряда сидений для зрителей. Он уже потирал лапы в предвкушении моего позора. Я перевел взгляд на самодовольную рожу Бархаца, затем на испуганное лицо моей ведьмы. И что-то во мне щёлкнуло.

– Доверься мне, – тихо сказал я ей.

– Не размышляй, просто делай, что я скажу.

Я повернулся к Аленне.

– Мы продемонстрируем не огненный смерч и не иллюзии мощи, – объявил я.

Затем развернулся к залу, ко всем этим сияющим, важным персонам.

– Любой мало-мальски обученный демонёнок из Таранкуса может устроить фейерверк или плюнуть огнем. Мы покажем искусство контроля. Тончайшее влияние. То, что отличает мастера от подмастерья.

Я кивнул Марусе.

– Возьми мою руку.

Она послушно, с дрожью в пальцах, взяла. Её энергия, тёплая, хаотичная и испуганная, хлынула в меня. Моя собственная, тёмная и колючая, устремилась ей навстречу. Не для подавления, а для сплетения.

– Теперь, – прошептал я, чтобы слышала только она.

– Представь не силу. Представь тишину после метели. Представь каплю росы на паутинке. Самую хрупкую вещь на свете. И удержи её. Не дай ей упасть и разбиться.

Она зажмурилась. Я чувствовал, как её воля, её концентрация, направляемая моим намерением, обретает форму. Мы стояли, держась за руки, посреди зала, и ничего не происходило. Тишина становилась гнетущей. Кто-то уже начал ерзать, кое где послышались смешки.

Еще секунды и на пальцы руки Аленны, лежавшую на подлокотнике трона, из-под высокого свода упала крупная снежинка. Идеальная, ажурная, сложнейшей формы. Она не растаяла от тепла её кожи. Она просто лежала там, сверкая, как алмаз.

Аленна посмотрела на неё с безмолвным изумлением. Затем другая. И ещё. И еще… Они падали и падали сверху. Тихо, бесшумно, образуя на плечах удивлённых зрителей, на их коленях, на холодном каменном полу хрупкие, не тающие узоры.

Это было не колдовство силы. Это было колдовство абсолютной точности. Создание идеальной формы из ничего и удержание её в равновесии в самом сердце враждебного пространства. Это требовало не грубой мощи, а невероятной, ювелирной концентрации от нас обоих. Я направлял, она – наполняла это своей искренностью, своим умением видеть красоту в мелочах.

В зале воцарилась абсолютная, заворожённая тишина. Даже Кровотарь онемел, его челюсть отвисла. Бархац перестал строить из себя красавца и взирал на эти снежинки с ненавистью и непониманием. Радана, не отрываясь, смотрела на Марусю, а не на своего демона, и в её глазах читалась уже не насмешка, а чистая, неприкрытая зависть.

Маруса открыла глаза. Она увидела тихую изящную магию, творимую нашими руками, и слёзы покатились по её щекам. Но это были слёзы счастья и гордости.

Я отпустил её руку. Снежинки в тот же миг растаяли, исчезли, будто их и не было. Но впечатление осталось. В воздухе висел лёгкий, морозный запах чистоты.

Аленна медленно поднялась с трона. Её сгусток-демон сжался, затем снова расширился, и я почувствовал на себе его пристальное, оценивающее внимание. Заинтересованное, а не презрительное, как я ожидал.

– Любопытно, – произнесла Верховная ведьма.

Её голос был глухим от изумления.

– Очень интересно. Контроль… Да, это куда ценнее грубой силы. Маруса из Забродья. Твой выбор… нестандартен. Но он имеет право на существование. Вы прошли Смотрины.

Она села, жестом разрешая нам удалиться. Мы отошли к рядам зрителей. Маруса выглядела уставшей. Мы не стали наблюдать за другими выступлениями и решили сразу же уйти. Мы шли через зал, и теперь на нас смотрели не с насмешкой, а с любопытством и даже с уважением. Маруса шла, высоко подняв голову, и сияла так, что, казалось, могла бы осветить весь зал без всяких свечей.

Но триумф был недолгим. Когда мы вышли в боковой коридор, чтобы перевести дух, показалась знакомая высокая фигура. Кровотарь. Его рогатая тень легла на нас.

– Ну что ж, Стрихнилий, – просипел он.

Его голос шипел, как раскалённое железо, опущенное в воду.

– Поигрался в помощничка? Понравилось? Показал фокусы? Мило. Очень мило.

Он сделал шаг вперёд. От него остро пахло ненавистью.

– Но не забывай, кто ты. Ты – посмешище. Тот, кого нельзя вызывать. И её, – он кивнул на Марусю, – ты опозоришь. Рано или поздно твоя истинная природа вылезет наружу. Ты облажаешься, как лажал всегда. И я буду там, чтобы увидеть это. Чтобы насладиться этим.

Он плюнул нам под ноги, и камень зашипел, растворяясь в кислоте. Затем он развернулся и растворился в тени, оставив после себя лишь едкий запах чадящего камня и тяжёлую, давящую угрозу.

Эйфория мгновенно схлынула. Маруса побледнела и снова вцепилась мне в руку.

– Кто это? Чей он? – прошептала она.

– Что он хочет?

– Ничего, – солгал я, чувствуя, как привычный, такой знакомый страх сковывает мне душу.

– Просто… старый знакомый. Он всегда такой.

Его слова попали точно в цель. Они, как ядовитые шипы, впились в самое сердце моей новой надежды. Он был прав. Я был неудачником. Облажаюсь ли я снова? Принесу ли ей позор вместо славы?

Я посмотрел на девушку. На её выразительные глаза, полные доверия и страха. На её руку, всё ещё сжимающую мою. И впервые за всю свою долгую, никчёмную жизнь я почувствовал не желание, не страсть, не потребность понравиться, чтобы выжить. Я почувствовал нечто другое. Острое, колющее, прекрасное и ужасное одновременно.

Я понял, что боюсь не за себя. Я боюсь за неё. Боюсь причинить ей боль. Боюсь не оправдать её доверия. И это было куда страшнее любого Кровотаря. Потому что это значило только одно. Эта добрая, полная, простодушная деревенская ведьма из Забродья стала для меня важнее всего. Важнее собственного выживания. Важнее желания прославиться. Важнее всего Таранкуса.

Кажется, я влип. По-настоящему. И конца этому не видно.

* * *

Мы ненадолго задержались в столице, для заполнения необходимых документов в Ковене и получения небольшой премии, которую заслужили своим выступлением на Смотринах. А затем мы решили ее потратить, чтобы купить кое-что нужное. Например, одежду для меня и нее, новые инструменты и несколько книг с чистыми листами для гримуаров. Мы ходили по лавкам и радовались как дети новым вещам. Я настоял, чтобы Маруса купила себе самое модное платье, похожее на то, в которые наряжалась Радана.

Затем мы вернулись в Забродье. Уже другими. Мы не стали номером один в списке местного отделения Ковена, но оторвались от последних строк. Слава о «снежной ведьме и её хмуром демоне», как поэтично окрестили нас столичные сплетницы, добралась и до нашего лесного края, дополнившись невероятными подробностями. В Ковене говорили, будто мы заморозили ползала, а «Верховная» аплодировала нам стоя. Реальность, как обычно, была куда скромнее, но даже её хватило, чтобы статус Марусы в глазах соседей и коллег по магическому цеху изменился кардинально. Теперь на неё смотрели не с жалостью, а с любопытством.

Для меня же ничего не изменилось. Вернее, изменилось всё, но внутри. Слова Кровотаря впились в меня острыми осколками. Каждую ночь я просыпался от того, что мне снилось, как я подвожу её. Как чары не срабатывают, как я в панике проявляю свою истинную, уродливую сущность, а она смотрит на меня с ужасом и отвращением. Я стал заложником собственного счастья. Страх потерять это новое, хрупкое, тёплое чувство был острее любой пытки в Таранкусе.

Я стал… осторожнее. Сдержаннее. Я больше вообще не лез с глупыми шутками и сальными комплиментами. Вместо этого я молча чинил забор, колол дрова и следил, чтобы в её травяных сборах не завелась плесень. Любовь, оказывается, делала из меня не романтического героя, а образцового дворника. Ирония судьбы.

Маруса это заметила.

– Ты чего такой тихий? – спросила она как-то вечером, помешивая закваску для хлеба.

– То ли дело раньше: то анекдоты травил, то намёки скабрёзные делал. А теперь как воды в рот набрал. Скучаю по старому, развязному Стриху.

«Старый, развязный Стрих» именно за это и был вечно вышвыриваемым обратно в демонский мир, но сказать ей этого я не мог.

– Просто думаю, – буркнул я, с ожесточением отскабливая пригоревший котел.

– О чём?

– О том, что крыша протекает. И что нужно утеплить окна к следующей зиме. И что…

– Ври больше, – перебила она, ткнув в меня мокрой ложкой.

– Это Кровотарь тот тебя напугал, да? Признавайся.

Я вздрогнул и уронил котёл. Оглушающе грохнуло на всю избу.

– Он… он не опасен, – соврал я, поднимая посуду.

– Для кого? Для тебя или для меня? – Маруса подошла ко мне вплотную и уставилась своими ведьминскими глазами прямо мне в душу.

В них не было страха. Была решимость.

– Я ведьма, Стрих. Пусть и не самая сильная. Но я не настолько глупа, чтобы не видеть, когда на моего демона открыта охота. Говори.

И я рассказал. Не всё, конечно. Но достаточно. О том, что Кровотарь – один из сильнейших, что он меня ненавидит. Что он считает меня позором для демонической расы и что теперь, когда я хоть как-то «вылез из грязи в князи», его ненависть только усилилась.

– Он хочет не просто меня унизить, – выдохнул я, впервые озвучивая свою главную тревогу.

– Он хочет доказать, что я не достоин быть тут. С тобой. Он хочет, чтобы ты меня отринула. Чтобы я вернулся туда, на дно, где моё место.

Маруса слушала, не перебивая. Потом взяла мою руку в свою, тёплую, испачканную в муке.

– Значит, будем драться, – сказала она просто.

– Что? – я не понял.

– Ну а что? Раз он хочет тебя заполучить, а я тебя не отдам, значит, конфликт неизбежен. Значит, будем готовиться. Ты же меня всему учишь? Так научи, как биться с зазнавшимся рогатым козлом.

В её тоне не было бравады. Была простая, крестьянская логика. Волк объявился у стада – берёшь вилы и идёшь отгонять. Всё.

И мы начали готовиться. Наша магия, наша связь, родившаяся из тишины и контроля, оказалась удивительно боеспособной. Мы не вызывали молний и ураганов. Мы учились создавать защиту. Я показывал ей, как чувствовать чужое, враждебное присутствие за версту, как по малейшему колебанию воздуха определять направление атаки. Она, в свою очередь, научила меня немногому – терпению. Терпению, которого у меня никогда не было.

* * *

Однажды, когда мы отрабатывали создание мгновенного ледяного щита, в дверь постучали. Я открыл дверь. На пороге стояла Аленна. Она пришла одна, без своего ужасающего спутника, закутанная в простой тёмный плащ. Выглядела она озабоченной и уставшей.

Маруса онемела от удивления и беспокойства. Я встал между ними, готовый ко всему.

– Можно войти? – спросила Верховная ведьма, и в её голосе не было привычного льда.

Она вошла, окинула взглядом нашу скромную обитель, кивком ответила на моё молчаливое предложение присесть на лавку и некоторое время просто сидела, смотря на огонь в печи.

Маруса налила квасу в глиняную кружку и молча подала ей. Старшая ведьма не побрезговала, приняла, сделала несколько глотков.

– Ваше выступление на Смотринах… – наконец заговорила она.

– Оно заставило меня задуматься. Мы все гоняемся за силой. За яркостью. За мощью, которую можно измерить и похвастаться ею перед другими. А вы… вы показали искусство. Пока что скромное. Но от того не менее ценное.

Она посмотрела на Марусу.

– Мой демон… он древний. Могучий. С ним мы можем смести с лица земли целый город, если бы захотели. Меня побаивается архимаг и наш правитель. Они уважают нашу силу. Но мой демон никогда не смог бы сделать то, что сделали вы. Он не признает такие методы.

Потом её взгляд упал на меня. Он был тяжёлым, пронизывающим.

– Кровотарь активизировался. Он ищет заинтересованных, подал прошения в Совет Теней о том, что вы, Стрихнилий, нарушаете баланс, будучи слишком слабым для такого союза. Он требует вашего возвращения для… перераспределения.

У меня похолодело внутри. Он действовал через бюрократические демонические связи. Это было хуже прямой атаки. Это было по-настоящему опасно.

– Почему вы нам это говорите? – спросила Маруса, побледнев.

– Потому что я устала, – откровенно призналась Аленна.

– Я устала от этой бесконечной гонки за силой, которая влечет за собой массу соблазнов для… – она осеклась.

– Вы двое… вы напомнили мне, зачем всё это начиналось. Не для власти и устрашения, а для равновесия. Для того, чтобы ведьма и демон помогали друг другу становиться не сильнее, а… лучше. Я не могу сейчас открыто встать на вашу сторону. Но я могу предупредить. Держитесь. Ваша связь – это не ошибка. Возможно, это и есть тот самый забытый идеал.

Она ушла так же тихо, как и появилась, оставив нас в состоянии шока и странной надежды.

Её слова стали для нас и благословением, и проклятием. Теперь мы знали, что Кровотарь не просто ждет моей неудачи, он активно пытается помешать мне остаться в Велесии. Его атака будет не прямым физическим ударом, а хитрым юридическим, используя магические связи двух миров. Он будет пытаться разорвать наш контракт силой закона Тёмного мира.

* * *

Наш скромный дом в Забродье превратился в школу. Мы вдвоём учились плести паутину защитных чар, таких же тихих и незаметных, как наши снежинки. Они должны были не просто отражать удар, а должны были его предвидеть, растворить, перенаправить. Мы учились чувствовать друг друга как одно целое. Я знал, когда она устанет, ещё до того, как она сама это понимала. Она чувствовала мою тревогу ещё до того, как поблизости появлялась прореха, ведущая в Таранкус.

В один из таких дней, когда мы укрепляли забор вокруг двора древними Рунами Отчаяния (очень действенная штука, если их правильно разбавить молитвой), к нам в очередной раз неожиданно пожаловала Радана. Но на этот раз она была одна. Без пафоса, и, что удивительнее всего, без Бархаца.

Она выглядела растерянной и… испуганной.

– Маруса, – начала она, не смотря мне в глаза.

– Мне нужно поговорить. Наедине.

Маруса, вытирая пот со лба, посмотрела на меня. Я пожал плечами и сделал вид, что углубляюсь в изучение узора на столбе, хотя моё демоническое ухо было настороже.

– Говори, – сказала Маруса, – он всё равно всё услышит.

Радана помялась.

– Бархац… он… – она замолчала, подбирая слова.

– Он не такой, как я думала. Он сильный, да. Очень красивый. Но он… он как пустой сосуд. Ему нужны мои силы, моя энергия, мой статус. А мне… мне нужен был сильный демон, чтобы все завидовали и восхищались моим талантом и силой. Мы не сдерживаем друг друга. Мы используем друг друга. И я… я стала злее. Мне кажется, я скоро сделаю что-то ужасное просто потому, что он этого хочет, а я уже не могу ему отказать.

Она расплакалась. Впервые я увидел не самовлюблённую стерву, а напуганную, одинокую девчонку.

– Аленна вызывала меня, – всхлипнула она.

– Говорит, наш союз признан Советом деструктивным. Что если мы не найдём гармонии, нас «расторгнут». А я… я не знаю, как её искать, эту гармонию! Я не умею!

Маруса молча подошла и обняла её. Я отвёл глаза, чувствуя себя неловким свидетелем краха ее надежд.

– Оставайся, – неожиданно сказала Маруса.

– Переночуй. Отдохни. А утром подумаем.

И рыжая ведьма осталась. Мы сидели вечером за столом, наслаждаясь пирогами, которые испекла Маруса, и крепким душистым иван-чаем. Радана всё всхлипывала и жаловалась. Маруса слушала. А я сидел и чувствовал, как во мне борются два чувства. Злорадство: «Ага, получила, красавица!» и странное понимание. Её история была кривым зеркалом моей собственной жизни. Только она гналась за славой, силой и восхищением, а я за привязанностью и расположением ведьмы. И оба мы чуть не обожглись насмерть.

Спать я отправился в сарай, чтобы не смущать гостью. Но мне не спалось. Я вышел под звёзды подышать. Воздух был не по-летнему прохладным. И вдруг я почувствовал его. Тот самый, знакомый до тошноты, запах чужой ненависти. Он шёл не из деревни. Он ощущался гораздо ближе.

Я рванул назад, в избу. Радана спала на лавке, Маруса – на кровати. И над спящей Раданой уже вилась чёрная, едва заметная дымка – тончайшее проклятье, плетущееся для человека, находящегося во сне. Я узнал это проклятье! Я видел такое в Таранкусе. Оно должно было вытянуть из ведьмы последние силы и окончательно привязать к воле демона… Бархаца. Меня неожиданно обожгло понимание происходящего. Может быть я получил часть ведьминской интуиции. Не знаю. Но я подумал, что Кровотарь не стал ждать решения Совета. Он действовал через демона рыжей, нашедшего лазейку в её ослабленную защиту. Если с ней случится не поправимое, то обвинить в произошедшем могут нас! Вдруг скажут, что Маруса слаба и попала под мое влияние, а я что-то внушил ей из зависти.

Без раздумий я ринулся вперёд, но Маруса была быстрее. Она уже была на ногах, её руки взметнулись, и тишина ночи взорвалась не грохотом, а абсолютной, всепоглощающей тишиной. Тем самым приёмом, который мы осваивали. Только она ошиблась, не отразила проклятье. Она его… поглотила. Впитала в себя, как губка впитывает жидкость.

Она вскрикнула и упала бы, если бы я не подхватил её. Лицо её побелело, на лбу выступили капли пота. Она дрожала, принимая на себя чужое, чуждое колдовство.

– Дура! – прошипел я, чувствуя, как её энергия скачет и бьётся в конвульсиях.

– Оно же может тебя убить!

– Не… могла… позволить… – она выдохнула.

– Она ведь… теперь… почти что подруга…

В этот момент Радана проснулась от нашей суеты. Увидела бледную, трясущуюся Марусю в моих руках, почувствовала остатки знакомой энергии своего демона. И всё поняла.

Её лицо исказилось не страхом, а яростью. Чистой, неконтролируемой яростью преданного существа.

– Вот ты как… – прошептала она.

– Хорошо же. Очень хорошо.

Она вскочила, схватила со стола свою сумку и плащ и, не сказав больше ни слова, выбежала в ночь. Я понадеялся, что она помчалась не набрасываться на Бархаца с кулаками, а прямиком к Аленне. Чтобы дать официальные показания против своего же демона. Чтобы сжечь все мосты, спалить их дотла, а затем заложить новый мост и найти себе в Таранкусе нового демона.

Я уложил Марусю, пытаясь своей демонической энергией стабилизировать её, выжечь следы чужеродного колдовства. Она лежала с закрытыми глазами, её рука слабо сжимала мою.

– Видишь? – прошептала она, – я говорила, я не очень сильная…

В ту ночь я не спал ни минуты. Я сидел рядом с ней и думал. Думал о том, что наше противостояние только началась и, что Кровотарь резко поднял ставки. Что теперь в нашу войну втянута ещё одна ведьма. Но, глядя на спящую Марусю, на ее умиротворённое лицо, на её руку, доверчиво лежащую в моей, я понимал, что отступать некуда.

Я, тот, кого нельзя вызывать, стал кем-то вроде… защитника. Хранителя. Я охранял не просто свою ведьму. Я охранял этот хрупкий, глупый, прекрасный мир, который она для меня олицетворяла.

И это было куда страшнее и прекраснее, чем все мои прошлые провалы вместе взятые.

* * *

Рассвет застал меня всё в той же позе – сидящим на полу у кровати, с рукой Маруси в моей. Её дыхание выровнялось, цвет лица вернулся, но где-то глубоко внутри потоки магии изменились. Внутри укоренялся холодный «осколок» чужой магии, тот след проклятия, которое она на себя приняла. Вытащить его, не повредив ведьме, было выше моих сил. Это была работа виртуоза, а не такого неудачника, как я.

С первыми лучами солнца она зашевелилась и открыла глаза. Увидела меня, мою, вероятно, мрачную физиономию, и слабо улыбнулась.

– Я жива? – прошептала она.

– Пока что, – буркнул я, пытаясь скрыть охватившее меня облегчение.

– В следующий раз не геройствуй. Дай мне разобраться.

– А ты бы разобрался? – она приподнялась на локте, её взгляд стал серьёзным.

– Ты бы просто уничтожил это проклятие. Громко, с треском. И все в деревне проснулись бы. А затем все узнали бы. А так… тихо. И только мы знаем.

Демон раздери, а она была права. Моим первым порывом было действительно грохнуть всё в бездну. Её решение было тоньше, умнее и… опаснее для неё самой.

В этот момент в дверь постучали. Три чётких, громких удара. Точно не Радана, и не ранняя соседка за солью. Я метнулся к двери, вставая между Марусой и возможной угрозой. Маруса поднялась, накинула платок и подошла к двери, чтобы открыть. Я помедлил и позволил ей это сделать.

Там стояли двое. Один – высокий, костлявый демон в строгом мундире, от него неуловимо пахло пылью архивов и формальдегидом. На его впалой груди светилась печать Совета Теней. Вторым посетителем оказалась моя старая знакомая, суккуб по имени Шептунья, чья работа заключалась в том, чтобы доносить неприятные новости с максимальным сладострастием. Дополнительное издевательство, практикуемое в Таранкусе.

– Стрихнилий, также известный как «Позорный», – начала Шептунья, облизывая свои тонкие, синеватые губы.

– И его временная повелительница, Маруса Ромаш из Забродья. Имеем указание уведомить вас. На вашу связь поступила официальная жалоба от демона высокого ранга. Он оспаривает законность и продуктивность вашего союза, утверждая, что вы, Стрихнилий, неспособны предоставить адекватную защиту и усиление своей ведьме, тем самым подвергая её жизнь неоправданному риску и нарушая баланс.

Костлявый демон протянул мне свиток, испещрённый мерцающими демоническими письменами.

– Вам предписано явиться на слушание в Палату Равновесия через три лунных цикла, – проскрипел он.

Я невольно дернул крылом, окаменев лицом от этого заявления. Демон оценил мое напряжение и продолжил.

– Для проведения процедуры Оценки Баланса. В случае признания союза несостоятельным, контракт будет расторгнут, а демон возвращён в общую очередь Таранкуса для… перераспределения.

У меня похолодели когти. Оценка Баланса. Это была крайне унизительная процедура для демона. Тебя и твою ведьму заставляли демонстрировать вашу связь перед комиссией старых, циничных Тиунов. Они измеряли всё: синхронизацию энергий, мощность совместных заклинаний, даже эмоциональную отдачу. И очень боялся, что мы провалимся. Наша сила была не в мощности, а в тонкости. Они её не увидят, или увидят, но не придадут значения. Они решат только то, что я – слабак, а она – простушка и неумеха.

– Это что, из-за вчерашнего нападения? – спросила Маруса, обращаясь ко мне.

Её голос дрожал, но не от страха, а от гнева.

– Инцидент с несанкционированной передачей проклятия лишь укрепил позицию истца, – с наслаждением подтвердила Шептунья.

– Было продемонстрировано, что ведьма вынуждена брать на себя функции защиты, подвергая свое здоровье и жизнь опасности, что ненормально.

Я заскрежетал зубами от гнева, но выплеснуть его на них не имел права. Последствия подобной несдержанности могли навсегда разрушить мои мечты и надежды. Я, контролируя каждое слово, сдержанно поблагодарил их за визит и информацию. Костлявый кивнул, а Шептунья завлекающе облизнула губы. Они развернулись и ушли, оставив нам свиток с предписанием и сумбур в мыслях. Три лунных цикла. Три месяца. Что нам делать?

* * *

Мы стали тренироваться еще усерднее. Сил в конце дня хватало только на то, чтобы поесть всухомятку, помыться и упасть спать. Во сне в голове крутились опасения о нашей дальнейшей судьбе, поэтому сон получался беспокойным, и я часто не высыпался как следует.

Примерно через неделю к нам опять пожаловали в гости. Тишину взорвал громкий стук в дверь. Яростный и нетерпеливый. Я распахнул её, готовый к любой атаке.

На пороге стояла Радана. Она была бледна, глаза лихорадочно блестели, платье было несвежим и мятым, в руках она держала потрёпанную книгу в кожаном переплете.

– Я была у Аленны! – выпалила она, заходя в дом.

Я аккуратно прикрыл дверь за нервной ведьмой.

– Она пустила меня порыться в архивах! Я знаю, что вам назначили Оценку. Это ловушка! Я узнала, что кто-то подкупил уже половину членов комиссии! У вас мало шансов ее пройти. Они заранее считают, что вы несостоятельны.

Она подошла к столу у окна и швырнула на него книгу.

– Но есть лазейка! Древний, забытый указ. Если союз демона и ведьмы прошёл Испытание Верности, его не может расторгнуть ни одна комиссия. Никогда!

– Какое ещё Испытание Верности? – с надеждой и страхом спросила Маруса.

Радана распахнула книгу на нужной странице. Там был изображён сложный магический круг, переплетённый с символами сердца и когтей.

– Это древний ритуал, – сказала она, и её голос дрогнул.

– Его не проводили сотни лет. Слишком опасный, потому что ведьма и демон добровольно связывают свои жизни на время испытания. Они входят в Сон Единой Души. В нем… их ждут их самые глубокие страхи, сомнения друг в друге, всё, что может разорвать связь. Если они пройдут его и вернутся, то их союз признаётся нерушимым. Вечным. Если нет… – она замолчала.

– Если нет? – тихо спросил я.

– Их души растворятся друг в друге. Сознания рассыплются. Навсегда. Вы станете ничем. Вместо личностей появится пустота. Два дурачка, вернее дурочка и идиот. Лишь оболочки, пускающие слюни…

В избе повисла тяжёлая тишина. Рисковать всем. Не просто моим изгнанием, а её жизнью, её душой. Ради призрачного шанса.

– Нет, – резко сказал я.

– Это безумие. Я не позволю.

– Это не твоё решение, Стрих, – тихо, но твёрдо сказала Маруса.

Она смотрела не на меня, а на древний рисунок в книге.

– Это моё. Он ведь не просто хочет тебя забрать. Он хочет доказать, что я ошиблась. Что я – никчёмная ведьма, которая не способна удержать даже самого жалкого демона. И я не позволю ему этого доказать. Ни ему, ни всем им.

Она подняла на меня взгляд. В её глазах горел тот самый огонь, который я видел, когда она приняла на себя проклятие.

– Мы пройдём твоё Испытание, Рада. Готовь круг.

Я хотел спорить, кричать, запрещать. Но я видел её лицо. И впервые за всю свою долгую жизнь я не просто испугался за кого-то. Я испугался за нас. И понял, что отступать некуда. Либо мы пройдём это вместе, либо нас не станет. Вместе.

* * *

Подготовка заняла несколько дней. Радана, движимая чувством вины и яростью на своего бывшего демона, выложилась по полной. Она добыла редкие компоненты, чертила мелом сложнейшие символы на полу нашей избы. Мы же с Марусой перестали тренироваться. Мы… говорили. Говорили о своих страхах. Я – о своих ошибках, вечном позоре, о насмешках, о том, что боюсь быть для неё обузой. Она – о своём одиночестве, о зависти, о страхе, что я однажды увижу, какая она на самом деле обычная и скучная, и уйду.

В ночь ритуала Радана прошептала наговор и меловой круг посередине горницы засветился тусклым, голубоватым, призрачным светом. Мы с Марусой стояли в центре, держась за руки. Рыжая ведьма, бледная как смерть, начала читать древние слова заклинания. Постепенно ее голос обретал силу и четкость. Я ощутил, как ее слова, словно камни, брошенные в воду, оставляют следы в магическом поле.

Последнее, что я увидел перед тем, как окружающий меня мир поплыл и распался, – это твёрдый, безрассудный взгляд Марусы. А потом начался кошмар.

* * *

Мы стояли в огромном, бесконечном зале со стенами из чёрного стекла. Вокруг, как в кривых зеркалах, много раз отражались мы сами. Но не те, какие мы есть. Я – в своем самом жалком, уродливом обличье, с ободранными крыльями, спутанными длинными патлами, с лицом, заросшим щетиной. Худой и изможденный, с поникшими плечами. Она – в образе обрюзгшей, уставшей, унылой женщины, с потухшими глазами. В нелепом коричневом платье, с наброшенным на плечи цветастым платком. Такой, какой она боялась стать.

Из теней выполз Кровотарь. Но не один. С ним был Бархац, с лицом, искажённым злобой, и десятки других демонов и ведьм. Все те, кто когда-либо насмехался надо мной или унижал её. Они указывали на нас пальцами, их смех эхом разносился по залу.

– Смотри, Маруса! – орал Кровотарь.

– Смотри на своего принца! На того, кого ты выбрала и позвала! Он – позор! С ним ты станешь посмешищем!

Выражение его рожи исказилось в приступе ненависти. Из пасти торчали клыки. Он щерил зубы, словно злобный пес.

– А ты, Стрихнилий! – визжал Бархац.

Он выступил вперед, демонстрируя свою идеальную внешность.

– Она тебя использует! Ей нужен был любой демон, лишь бы не остаться одной! Посмотри на неё! На эту жалкую, завистливую и тупую деревенщину!

Это было не физическое нападение. Это были удары в самое больное. Наши собственные страхи, материализованные и усиленные в тысячи раз.

Я видел, как Маруса сжимается от каждого слова, как слёзы катятся по её лицу. Во мне закипела ярость. Старая, знакомая, разрушительная ярость неудачника. Я хотел ринуться на них, разорвать, уничтожить… Сделать что угодно, лишь бы они заткнулись.

И тут я услышал её голос. Тихий, дрожащий, но абсолютно твёрдый.

– Нет, Стрих. Не надо. Это то, чего они хотят. Чтобы мы напали на них, чтобы мы потеряли контроль над своими эмоциями. Чтобы мы с головой погрузились в ненависть, а затем выплеснули ее в кровавой битве. Так мы докажем, что все, что они говорят – правда.

Она отпустила мою руку и сделала шаг вперёд, навстречу хохочущей толпе своих кошмаров.

– Да, я завидовала! – крикнула она.

– Да, я боялась остаться одной! Да, я слабее многих! Да, это больно осознавать! И да, он не идеал! Но он мой! И его ободранные крылья, и его худоба – это часть его! И я люблю его всего, таким, какой он есть! И я не променяю его ни на какого самовлюбленного Бархаца!

Её слова прозвучали резко, зло, криком. Образ постаревшей и подурневшей женщины дрогнул и рассыпался. Она снова стала собой. Простой, милой… прекрасной Марусой из Забродья.

Толпа демонов зашипела и отступила на шаг. Их насмешки стихли. Они питались нашими сомнениями. А она их отмела, перестала слушать.

Следом был мой черёд. Я посмотрел на своё уродливое отражение, на насмешливую рожу Кровотаря.

– Да, – сказал я, и мой голос впервые за много лет не дрожал.

– Я слаб. Я смешон. Я всю жизнь пытался казаться тем, кем не являюсь, чтобы на меня хоть кто-то посмотрел, захотел, оставил. Она позвала, посмотрела и оставила. Меня. Такого. И ради этого… – я выпрямился во весь свой рост, – …я готов быть посмешищем. Потому что быть с ней – это единственное, в чём я не ошибся.

Моё жалкое обличье треснуло и осыпалось, как скорлупа. Я не стал невероятно красивым или могучим. Я просто стал собой. Тем, кем был всегда. Но без отчаянья в глазах, и все перья в крыльях были на месте.

Зал из чёрного стекла задрожал и начал рушиться. Кошмары, лишённые нашей веры в них, рассыпались в прах. Кровотарь, с лицом, искажённым чистейшей яростью, бросился на нас в последней попытке, но его когти прошли сквозь нас, как мы через дым. Мы больше не верили в его силу над нами.

Мы очнулись на полу своей избы, в полной тишине. Свечи по границе круга погасли. Радана сидела у стены, уставшая, но с сияющими глазами.

А мы лежали рядом, держась за руки, и просто дышали, ничего не говоря. Ничего не нужно было говорить. Она повернула ко мне голову. Щёки её были влажными от слёз, но на губах играла самая наглая, самая счастливая улыбка, какую я только видел.

– Ну что, позорный, – прошептала она.

– Теперь ты мой. Официально и навсегда. Не передумал?

Я не стал отвечать. Я просто притянул её к себе и крепко, по-хозяйски, по-демонически, по-своему, обнял. Потому что некоторые вещи не требуют слов. Особенно когда ты наконец-то дома.

* * *

Следующие несколько недель были похожи на странный сон. Ожидание официального вердикта от Совета Теней все еще висело над нами. Об этом сложно было забыть и совсем не волноваться.

Мы уведомили Аленну, что прошли испытание, хотя в этом не было нужды. Подобные ритуалы оставляют след, который не сразу проходит. И все умелые ведьмы могут его почувствовать. Тем более Верховная.

Многое в отношении к нам изменилось. Слух о том, что союз из Забродья добровольно прошёл древнее Испытание Верности и выжил, разнёсся среди ведьм и демонов со скоростью лесного пожара. Новость обсуждали. Сильные делились информацией со слабыми. Иногда мы замечали у нашей калитки незнакомых нам ведьм и демонов. Бывало, они здоровались, заходили, спрашивали все ли у нас хорошо. А были и такие, что просто стояли и смотрели со смесью любопытства и… надежды. Похоже, что мы с Марусой стали не просто парой. Мы стали символом. Символом того, что даже для самых слабых и неприкаянных есть шанс.

Кровотарь не появлялся и никак не давал о себе знать. Никакие его прихвостни нас также не беспокоили. Я все время проверял пространство вокруг Забродья, чтобы никто не подобрался незамеченным. По сплетням, которые приносила Радана, ставшая нашим постоянным и язвительным гостем. После провала плана, его влияние на Совет и статус среди демонов сильно пошатнулись. Оказаться побеждённым тем, кого он называл «позорным» – это был удар, от которого его репутации будет сложно оправиться.

* * *

Однажды утром, когда мы с Марусой пили чай, глядя, как первый снег ложится на побеленный инеем частокол, в воздухе возник еще один официальный свиток желтоватого пергамента. Он материализовался без посредников, прямо над столом, и мягко упал передо мной в миску с недоеденным творогом. Я невозмутимо достал его, отряхнул крупинки творога и развернул его. Я ожидал очередной порции юридических угроз. Перечисления множества пунктов правил, которые мы «нарушили». Но там был всего один абзац. Короткий, ёмкий и конкретный.

«Демону Стрихнилию и ведьме Марусе из Забродья.

На основании прохождения вами Испытания Верности, признанного Палатой Хранителей подлинным, ваш союз признаётся Вечным и Нерушимым. Все предыдущие жалобы и иски аннулируются. Ваш контракт более не подлежит пересмотру или оспариванию ни при каких обстоятельствах. Постановление окончательно и обжалованию не подлежит.

Совет Теней. Печать Вечности».

Я молча передал свиток Марусе. Она прочла, её глаза расширились. Потом она посмотрела на меня. На её лице расцвела такая яркая, такая безудержная улыбка, что, кажется, даже снег за окном стал таять.

– Это всё? – прошептала она.

– Это… конец?

– Нет, – сказал я, и моё собственное демоническое сердце билось с непривычной, ликующей частотой.

Я встал, обошёл стол и взял её лицо в свои, уже не дрожащие, руки.

– Это начало, дура. Настоящее начало.

Больше не нужно никому ничего доказывать. Не нужно прятаться или готовиться к бою. Мы могли просто… жить. Жить в нашем старом доме в Забродье, с его скрипучими половицами и запахом сушёных трав. Варить эликсиры, чинить забор, кормить кур… Делать все, что пожелаем. И никто, никто был не в праве нам помешать.

* * *

Радана, оставшись без демона, но обретя неожиданную подругу, частенько наведывалась в гости. Она всё ещё ворчала на нашу простоту, но теперь в её ворчании сквозила не насмешка, а почти зависть. Она училась у Марусы простым заклинаниям: как сделать, чтобы хлеб не черствел, или как отвадить от огорода слишком любопытных лесных духов. Иногда, глядя на нас, она затихала и отворачивалась к окну с лёгкой, непонятной грустью.

Я очень понимал ее чувства. У нас было то, чего не было у нее, хотя когда-то ей казалось, что все получилось. Но я совершенно не переживал на ее счет, такая точно не пропадет.

Однажды глубокой зимой, когда метель замела все дороги и мы сидели у печки, я поймал себя на мысли, что не вспоминаю о Таранкусе. Совсем. Тот мир, его интриги, его насмешки, его вечная погоня за силой – всё это стало казаться далёким, блёклым сном. Мой мир теперь был здесь. В тепле этой печки, в звуке её дыхания во сне, в стуке её веретена по вечерам.

Я, Стрихнилий, Тот, Кого Нельзя Вызывать, нашёл то, чего не мог найти ни один великий демон. Я нашёл место, где меня не оценивали. Где меня просто… любили. Со всеми моими потрепанными крыльями, непричесанного и с вечной неуверенностью.

И когда я смотрел на спящую Марусу, на её лицо, озарённое пламенем очага, я понимал, что никакая сила в мирах не сравнится с этим тихим, непоколебимым чувством принадлежности. Я не просто сбежал из мира демонов. Я построил свой. И он оказался крепче всех демонических крепостей, потому что был построен не на страхе и силе, а на чём-то гораздо более редком и настоящем.

И самое смешное, что всё это началось с одной-единственной, отчаянной попытки простодушной неудачницы не остаться прозябать в одиночестве. Получилось. Даже слишком.

* * *

Душевное спокойствие, пришедшее с окончанием всей этой истории с Кровотарем, было странным и непривычным. Оно располагало к долгим, ленивым вечерам у печки, к разговорам под мерное потрескивание поленьев. К тому, чтобы просто сидеть и смотреть, как Маруса возится с травами или пытается связать очередной носок, на этот раз на мой, демонический, размер.

Раньше, когда случались краткие периоды затишья, они вызывали у меня лишь тревогу, предчувствие новой катастрофы. Теперь же я учился расслабляться. Если бы кто-то из прежних знакомых сказал мне, что я способен на такое, я бы рассмеялся ему в рожу. А теперь я просто «поджаривал» крылья у огня, грея спину, и наслаждался покоем.

В один из таких вечеров, разглядывая, как Маруса чинит свой самый теплый, потертый на локтях полушубок, я спросил о том, о чём раньше не решался.

– Маруса? – начал я.

– М-м? – она отложила иглу, прикусив губу, – что такое, Стрих?

– Почему ты здесь? В этой глуши, в Забродье? У тебя же тут, я так понимаю, никого нет. Ни родни, ни друзей. До Раданы, во всяком случае не было.

Она вздохнула, и ее румяное лицо стало вдруг серьезным и немного задумчивым. Она отложила полушубок себе на колени и поправив на плечах шаль, приступила к рассказу.

– Я не потомственная ведьма, Стрих. Мои родители – простые крестьяне, хоть и не бедные. Хлеб сеют, скот держат, огород большой. Из нашего села, Пожарища, до Тверди дня три езды. Оно расположено на юго-востоке от столицы. Большое село, зажиточное. У нас даже ярмарка своя проводилась.

Я слушал внимательно, а она продолжала, погружаясь в прошлое.

– Сила во мне пробудилась сама, нежданно-негаданно, когда я в подростковом возрасте переболела лихорадкой. Мне стали слышаться голоса, я увидела духов. Помню свою истерику, когда мне показалось, что кто-то тянет ко мне свои призрачные руки с когтями. Я так орала… Родители перепугались не на шутку, думали, что я схожу с ума. Потом уже вызвали местную ведьму, она и сказала, что дар пробудился.

Он невидяще смотрела в окно, вспоминая.

– Это было сложное время. Никто из родни дара не имел и как его обуздать, что вообще делать, не знали. Денег, чтобы каждый раз ведьму вызывать, не было, а проблемы нарастали. Родители поняли, что не пройдет. Все деньги были посчитаны и расписаны на нужды семьи и хозяйства. Но все же наскребли, сколько смогли, продали лишнюю корову, и отправили меня в самое дешевое казенное училище для… ну, для таких, как я. Для «стихийно одаренных».

Она помолчала, переведя взгляд на огонь, и в ее глазах мелькнула тень старой, давней обиды.

– Все потомственные ведьмы, вроде Раданы, учатся дома, у матерей и бабушек. У них свои библиотеки, свои методики. Родовые тайны, рецепты, помощь демонов-помощников старших родственниц. А мы, «хаотичные», получали лишь самые азы. Как не спалить избу во время ритуалов, как отвести сглаз, как лечить лишай у коровы. Когда сила не наследственная, ведьма редко получается сильной. Вот никто и не старается в обучении.

Она вздохнула.

– Учеба была условно бесплатной, но потом нужно было отработать долг там, куда распределят. Если нет никого знакомых в Ковене, желающих помочь, то место, куда придется ехать, будет в конце списка. Меня распределили сюда. В Забродье как раз ждали еще одну ведьму. В этом уезде ведьм мало, и они не справлялись, так что были рады любой помощи.

Она горько усмехнулась.

– А я еще и училась плохо. Не была готова ко всему этому. Всего и всех боялась. Что ведьмы разочаруются, что демоны сожрут, что маги посчитают никчемной. Вот и получила самое дальнее, самое бедное и никому не нужное место. Считай, ссылка.

Я слушал, и мне становилось все больше ее жаль. Я всегда думал, что мое положение самое унизительное из возможных. Вечный неудачник, посмешище, аутсайдер демонической иерархии. Но оказалось, у людей, в этом Ясногорье, свои собственные, ничуть не менее жестокие, иерархии и свои способы указать тебе твое место.

– А твои родители… – я запнулся, подбирая слова.

– Они знают обо мне?

Маруса покачала головой, снова пряча взгляд в пламя.

– Нет. Они… они очень далеки от магии. Простые, добрые люди. А простые люди, Стрих, демонов боятся. Любых. Для них демон – это чудище из страшных сказок, которое на многое способно. Совсем не доброе чудовище… Я не хотела их тревожить. Не хотела, чтобы они боялись за меня, думали, что я не справлюсь, не смогу тебя сдерживать. Писали бы мне каждую неделю тревожные письма…

Она посмотрела на меня, и в ее глазах читалась не только нежность, но и твердая решимость. Она продолжила задумчиво.

– Но теперь… теперь же все иначе. Теперь мы прошли Испытание. Официальную бумагу даже выдали.

Она улыбнулась.

– Значит, нужно будет съездить к ним. Показать тебя. Познакомить.

Мое сердце, привыкшее за сто три года биться неровно только от страха или злости, вдруг сделало что-то странное. Оно не то чтобы замерло, не то чтобы упало куда-то в пятки. Оно просто сжалось в маленький, испуганный комок. Казалось бы, какое мне, демону из Таранкуса, дело до мнения каких-то деревенских стариков? Я пережил презрение целого мира. Но мысль о том, что эти двое, родители Марусы, могут посмотреть на меня с осуждением вызвала во мне панику.

– Показать? Меня? – я выдавил из себя, и голос мой прозвучал на октаву выше обычного.

– А вдруг… вдруг я им не понравлюсь?

Маруса заразительно рассмеялась.

– Стрих, милый, да они с ума сходят от радости, когда я просто в гости приезжаю! Они тебе пирогов напекут столько, что мы с тобой за неделю не съедим!

– Они же… они простые люди, – пробормотал я, с тоской глядя на свои острые, отливающие синевой когти.

– А я… я не очень-то простой. Крылья, вот… – я беспомощно пошевелил сложенными за спиной крыльями.

– И когти. И… вообще.

– И вообще ты самый лучший, – твердо заявила она, подошла и обняла меня, уткнувшись носом в мою грудь.

– И они это увидят. Обещаю. Скоро конец ветреца. Как думаешь, на Новолетие съездим? Это у нас самый большой праздник. Все друг другу подарки дарят, старый огонь гасят, новый разжигают. Очень душевно. И родители будут рады.

Отступать было некуда.

* * *

Дорога в Пожарища заняла четыре дня на небольших санях, которые мы одолжили, не бесплатно, у деревенского старосты. Я сидел рядом с Марусой, закутанный в свой новый, простой, хотя и теплый плащ, чтобы хоть как-то скрыть крылья. Я старался прижимать их покрепче к спине, но они все равно были заметны: на спине бугры, из-под полы торчат краешки черных перьев. Пейзаж вокруг был унылым и белым: бескрайние заснеженные поля, изредка прерываемые островками густого леса. Воздух звенел от мороза, и каждый наш выдох превращался в густое облачко пара.

Маруса без умолку болтала, пытаясь меня успокоить. Рассказывала про отца, Осипа – молчаливого, крепкого как дуб, мужчину, который мог часами чинить забор и не сказать при этом ни слова. Про мать, Любаву, – хлопотливую, вечно суетящуюся женщину с добрыми глазами и золотыми руками, которая умела испечь такой пирог, что «вилку с ним проглотишь». Про их дом, большой, крепкий, с резными наличниками, который отец построил сам. Про их корову Зорьку, про петуха Грозного, который терроризировал всех окрестных домашних животных, некоторых соседей и случайных неосторожных прохожих.

Я слушал, и в моем воображении вырисовывалась картина идиллии, столь чуждой мне, что казалось, я еду не в другую деревню, а отправляюсь в другой, следующий мир. Мой мир пропах страхом, завистью и кровью. Их мир пах свежим хлебом, навозом и дымом из трубы.

– А они точно… не будут бояться? – не удержался я от вопроса, когда на горизонте показались дымовые столбы.

– Ну… могут немного испугаться поначалу, – честно призналась Маруса.

– Но ты же не будешь рычать на них и щерить клыки, правда?

– У меня нет клыков, – обиженно буркнул я.

– Я знаю, милый, я пошутила, – она ласково дотронулась до моей руки, державшей поводья.

– Просто будь собой. Только, пожалуйста, не упоминай при маме про злобных ужасных обитателей твоего мира и не рассказывай про их рога и клыки. Она это не оценит.

Село Пожарища оказалось намного больше Забродья, которое тоже не было совсем уж мелким. Избы стояли теснее, все они топились, так что дым из труб поднимался густой и жирный. Чувствовалось, что люди здесь живут не бедствуя. На пригорке виднелся храм, сложенный из светлого кирпича. Его центральная башня венчалась сияющим шпилем. Видно, прихожане не пожалели денег, чтобы порадовать Богиню. Дорога к храму была расчищена от снега и хорошо утоптана.

Сани подкатили к крайнему дому на широкой улице, действительно большому, крепкому, с резными наличниками, покрашенными в белый цвет. Поодаль во дворе возвышался деревянный сарай, откуда доносилось приглушенное мычание и чье-то блеяние.

– Ну, вот и приехали, – выдохнула Маруса, и я почувствовал, как ее пальцы сжали мою руку.

Моя собственная ладонь была влажной от волнения.

Дверь распахнулась еще до того, как мы успели слезть с саней. На пороге возникла женщина. Невысокая, круглолицая, с проседью в темных волосах, которые она спешно накрыла цветастым платком. На ее лице расцвела улыбка.

– Марусенька! Родная моя! – она бросилась к нам по тропинке.

Ее валенки проваливались в снег, который валом лежал по краям дорожки. Ее не успели расчистить пошире.

– Мама! – Маруса утонула в ее объятиях.

Я остался сидеть в санях на самом краешке сидения, чувствуя себя полнейшим идиотом. Мне нужно было слезать. Представляться. А я не мог пошевелиться.

Следом за женщиной появился мужчина. Высокий, плечистый, с густой седой бородой и спокойными, внимательными глазами. Осип. Он молча наблюдал за сценой, а потом его взгляд нашел меня. И застыл.

Я увидел, как его глаза, светлые и ясные, постепенно округляются. Как медленно, очень медленно отступает радость от встречи с дочерью, уступая место нарастающей тревоге и леденящей душу настороженности. Он смотрел на меня. На мои крылья, которые я безуспешно пытался вжать в спину. На мои острые уши, торчащие из-под прядей волос. На мое бледное, нечеловеческое лицо.

Любава, наконец, отпустила дочь и тоже повернулась ко мне. Ее взгляд скользнул по мне. Улыбка на лице не исчезла, а замерла, превратилась в нечто застывшее и недоуменное. Она моргнула. Еще раз. Потом медленно, как бы не веря своим глазам, подняла руку и осенила себя обережным знаком.

Наступила мертвая тишина, нарушаемая только далеким отголоском собачьего лая.

– Мама, папа, – голос Марусы прозвучал нарочито бодро, словно она не замечала невероятной неловкости происходящего.

– Это Стрихнилий. Мой… помощник.

Я понял, что дальше сидеть нельзя. Собрав всю свою демоническую волю в кулак, я сполз с саней и выпрямился во весь свой немалый рост. Капюшон плаща, спал полностью. Черные крылья рефлекторно расправились, визуально сделав меня объемнее, чем я был. Я видел, как Осип непроизвольно сделал шаг вперед, пытаясь прикрыть собой жену. В его руке вдруг оказалась большая деревянная ложка – не оружие, но уже что-то.

– Здравствуйте, – выдавил я.

Мой голос, обычно низкий и немного сиплый, прозвучал неестественно громко в этой деревенской тишине.

– Меня зовут Стрихнилий. Я… демон.

Любава ахнула и снова сотворила обережный знак. Осип сжал черенок ложки так, что костяшки его пальцев побелели.

– Марусенька… – тихо, с мольбой произнесла мать, – это… это шутка такая?

– Нет, мама, не шутка, – Маруса без тени сомнения взяла меня под руку.

– Он мой названый демон. Мы прошли Испытание. Он самый лучший и самый добрый. Он мне очень помогает.

Осип молча смотрел то на меня, то на свою дочь. Казалось, в его голове шла напряженная работа. Наконец, он медленно опустил ложку.

– Ну что ж, – произнес он своим глуховатым, басистым голосом.

– Раз дочка говорит… значит, так и есть. Проходи… гостем будешь.

Любава все еще смотрела на меня с опаской, но гостеприимство, видимо, взяло верх над страхом.

– Да-да, проходи, милок… – засуетилась она.

– Извини уж… мы не ждали… такого. Маруса ничего не писала. Иди в избу, греться надо с дороги. Я сейчас стол накрою, накормлю вас.

Мы вошли в сени, а затем в саму избу. Горница была просторной, чистой и невероятно уютной. Пахло свежим хлебом, сушеными травами и вощеной древесиной. Посредине стоял огромный стол, вдоль стен – лавки. В красном углу – статуэтка Богини на резной подставке. Я невольно остановился, чувствуя себя чужеродным телом в этом мире домашнего тепла и покоя.

Вслед за Марусой, я снял плащ и повесил его на вешалку у двери. Мои крылья никак не хотели вписываться в интерьер. Я задел косяк двери, чуть не смахнул с подоконника горшок с цветущим чем-то, и в конце концов сел на лавку и прижался к печке, пытаясь занять как можно меньше места.

Любава, нервно поглядывая на меня, принялась хлопотать у печи. Осип уместился на лавку напротив и уставился на меня своим тяжелым, изучающим взглядом. Маруса пыталась разрядить обстановку, без умолку болтая о дороге, о Забродье, о предстоящем празднике.

– Так ты… демон, говоришь? – наконец, прервал молчание Осип.

– Да, – кивнул я.

– Из Таранкуса?

– Оттуда.

– И… как там у вас? Погода? – спросил он после паузы, видимо, отчаянно пытаясь найти нейтральную тему.

Я задумался. Как у нас погода? Вечный сумрак, дожди, временами кислотные, пепел, падающий с кроваво-красного неба, когда пробуждается один из вулканов.

– Нормально, – благоразумно ответил я, – ничего выдающегося. Жить можно.

Наступило новое молчание. Любава поставила на стол горшок со щами. Аромат был божественным. Но когда она поместила передо мной миску и положила ложку, ее рука слегка подрагивала.

– Кушай, милок… на здоровье, – проговорила она и поспешно отошла.

Я посмотрел на ложку. Она была деревянной, простой. Я взял ее своими длинными пальцами с острыми когтями, которые не втягивались до конца. Это выглядело нелепо и жутко. Я поймал на себе испуганный взгляд Любавы и понял, что или я сейчас покажу себя безобидным, или что-то случится.

Я аккуратно зачерпнул щей, поднес ко рту. Они были обжигающе горячими и невероятно вкусными.

– Очень вкусно, – сказал я искренне, глядя на Любаву, – спасибо.

Кажется, это немного успокоило ее. Она неуверенно улыбнулась.

– Кушай, кушай, милый… всего много.

Ужин прошел в напряженной, но уже не такой леденящей атмосфере. Осип продолжал меня изучать, но без открытой враждебности, скорее с крайним любопытством. После ужина Маруса стала помогать матери убирать со стола, а мы с Осипом остались сидеть друг напротив друга.

– Силы у тебя, значит, большие? – снова начал он.

– Ну… – я смутился.

– По-разному бывает.

– А крылья для чего? Летать умеешь?

– Теоретически… да, – я пробормотал, вспоминая свои последние не слишком удачные попытки.

Дело в том, что из-за недоедания, драк и неудачных вызовов, мышцы крыльев у меня были не до конца развитыми. Оперение, которое частично отсутствовало, только недавно отросло заново. Мышцы укреплялись, конечно, но все еще были недостаточно сильными.

– Покажешь?

– Осип! – всплеснула руками Любава с другого конца горницы.

– Да ты что это человека заставляешь! Себе на потеху…

– Да он не человек, Люба, – спокойно парировал Осип.

– Он демон. Им, может, положено.

Я почувствовал, что это мой шанс. Если я сейчас проявлю себя с хорошей стороны…

– Я могу… попробовать, – не очень уверенно сказал я.

Мы вышли во двор. Мороз крепчал, звезды яркими точками усеивали черное бархатное небо. Маруса с матерью вслед за нами появившиеся на крыльце, стояли, закутавшись в платки. Осип рядом со мной, замер в расслабленной позе, заложив руки за пояс.

Я глубоко вдохнул ледяной воздух, расправил крылья. Они замерли на мгновение, огромные и черные на фоне снега. Потом я сделал мощный взмах, поднимая вихрь снежной пыли, и подпрыгнул, оттолкнувшись ногами от земли, скрытой утоптанным снегом.

И… о ужас. Мои проклятые крылья, мои вечные спутники неудач, снова подвели меня. Я поднялся метра на четыре, сделал несколько махов и неуклюже забарахтался в воздухе. Зацепился крылом за край сарая и с грохотом рухнул в сугроб у стены, исчезнув в нем с головой.

Наступила мертвая тишина. Потом я услышал сдавленное хихиканье Марусы. Потом громкий, раскатистый смех ее отца.

– Ну и демон! – сквозь смех произнес Осип, хлопая себя по ногам.

– Летать-то и не умеешь!

Я выполз из сугроба, весь в снегу, униженный и раздосадованный. Но, странное дело, в смехе мужчины не было злобы или насмешки. Было какое-то дружеское, почти отеческое веселье.

– Да уж, – пробормотал я, отряхиваясь.

Смех Осипа, казалось, растопил последние льдинки недоверия. Да, я выглядел полным идиотом, торча из сугроба и отряхивая снег с перьев, но это был идиотизм понятный, земной, не демонический. Не тот, что пугает, а тот, что вызывает снисходительную улыбку.

Любава, все еще посмеиваясь, принесла мне чистый веничек, чтобы смести снег.

– Ну, ладно, летун из тебя, так себе, – заключил Осип, хлопнув меня по плечу так, что я едва устоял.

– Зато, гляжу, крепкий. Мужику это важнее. Иди в избу, грейся.

Это было прощение. Признание. Пусть и в качестве «не умеющего летать, но крепкого парня». Я был на седьмом небе от счастья.

Вечер наладился. Мы сидели за столом, пили душистый травяной чай с медом и малиновым вареньем. Любава, окончательно успокоившись, рассказывала мне о детстве Марусы. Маруса краснела и пыталась сказать, чтобы мама замолчала, но я был заворожен. Это была ее жизнь. Та, что прошла без меня. Та, что была светлой, простой и настоящей.

Вдруг дверь снова распахнулась, впустив вихрь холодного воздуха и нового гостя.

– Мама! Папа! А вот и я вернулся! – пробасил молодой голос.

В горницу ввалился мужчин, лет двадцати восьми, плечистый и румяный. Точная копия Осипа в молодости, только без седины и с более насмешливыми глазами. Он нес многочисленные свертки и узелки.

Это был старший брат, о котором Маруса мне, конечно, рассказывала, но о котором я, признаться, совсем забыл.

– Радмир! – обрадовалась Любава, бросаясь к нему.

– А мы уж думали, завтра только будешь!

Объятия, поцелуи, гомон. Новоприбывший скинул верхнюю одежду, топал ногами, чтобы согреться. И тут его взгляд упал на меня.

Я снова замер. Радмир уставился на меня так, словно увидел не демона, а привидение. Его рука непроизвольно потянулась к тому, что висело у него на поясе. К увесистому ножу лесника.

– А это, – медленно, с нажимом произнес он, – что за… птица? Вы зоопарк открыли?

– Мир, не груби! – всплеснула руками Маруса, вставая между нами.

– Это Стрихнилий. Мой демон.

Последовала пауза, еще более длинная и неловкая, чем с родителями.

– Демон… – без всякой интонации повторил брат.

Его взгляд скользнул с моих крыльев на лицо Марусы.

– Мусечка, матушка рассказывала, что ты в Забродье очень одинока. Но я не думал, что ты решишь этот вопрос таким способом…

– Тебя не спросила! – вспылила Маруса.

Она коротко вдохнула и выпалила.

– Мы прошли Испытание у самой Аленны! Он со мной по закону!

– Закон-законом, – фыркнул ее бравый братушка, так и не убрав руку от ножа.

– А он тебя, прости, не кусает? Не искушает на… эм… ? – он замялся.

– Я, как старший брат, спросить обязан.

Я почувствовал, как во мне поднялась знакомая волна гнева. Старший брат. Обязан. Я уже открыл рот, чтобы излить на него поток сарказма насчет его ограниченного кругозора, но меня опередила Маруса.

– Не твое дело! Ты в своем лесу одичал совсем! – выкрикнула она с пылающими щеками.

– За Агафьей следить будешь! А я – ведьма! Сама знаю, что делаю.

Наступила секунда ошеломленной тишины, а потом Осип хмыкнул и спокойно заметил.

– Вот так, Мир! Демона приручила. Молодец! А ты тут со своим ножиком… клади на место.

Радмир убрал руку.

– Ну, я… я просто…

Любава, чтобы разрядить обстановку, снова засуетилась.

– Ну, все, все, хватит! Садись за стол!

Мы уселись. История повторилась. Сначала натянутая тишина, украдкой брошенные взгляды. Но общая атмосфера праздника, предвкушение Новолетия и щедрый ужин делали свое дело.

Радмир, согревшись и подобрев, стал рассказывать про свою невесту Агафью, дочь местного лесника, у которого он работал помощником.

– Рукодельница, – хвастался он, – к празднику мне рубаху новую вышила! Смотрите!

Он полез в огромный кожаный баул, что притащил с собой, и достал рубаху из тонкого белого полотна, украшенную по вороту и манжетам замысловатой красно-синей вышивкой. Все принялись ахать и охать, передавая рубаху по кругу. Дошла очередь и до меня. Я осторожно взял ткань. Вышивка была и правда искусной, узоры сложными, нитки яркими.

– Красиво, – сказал я, потому что больше ничего в голову не пришло.

Радмир, польщенный, кивнул.

– Ага! Агафья – мастерица! Говорит, после свадьбы и тебе, Мусечка, что-нибудь вышьет. Хотя, раз у тебя теперь… – он запнулся, кивнул в мою сторону, – свой охранник…

Он не договорил, но уже не «птица» и не «зверь», а «охранник». Прогресс налицо. Я еще раз изучил вышивку. Узоры были сложными, переплетение нитей – идеальным.

– Искусная работа, – отметил я, потому что ценил мастерство, – орнамент напоминает защитные руны третьего круга.

Все замолчали, уставившись на меня.

– Это как? – насторожился Радмир.

– Ну, – я почувствовал себя неловко под пристальными взглядами.

– В Таранкусе подобными символами ограждают владения от непрошеных гостей. Вышивка… э… просто радует глаз.

Я передал рубаху обратно, и братец уложил ее в баул.

– Ну, хоть разбираешься в чем-то полезном, – сообщил он, не развивая тему дальше.

Разговор потихоньку оживился. Радмир, пустился в рассказы о лесе, своей работе и предстоящей свадьбе. Любава сияла, глядя на своих детей. Осип молча курил трубку у печи, но по его глазам было видно, что он доволен.

Я сидел и слушал. Этот быт, эти заботы были так далеки от моей вечной борьбы за место под кровавым солнцем Таранкуса. И в этом было что-то невероятно притягательное. Спокойное. Настоящее.

Маруса, заметив мою задумчивость, тихо тронула меня за рукав.

– Все хорошо? – прошептала она.

– Неожиданно, – так же тихо ответил я – они не такие, как я думал.

– А ты что думал?

– Что они будут бояться. Ненавидеть. Сторониться.

– Видишь, – она улыбнулась.

– Мир не делится только на черное и белое. В нем есть место и для демонов, которые плохо летают, но хорошо оценивают вышивку.

Она тепло улыбнулась и погладила меня по руке.

Мы разошлись далеко за полночь. Мне постелили отдельно от Марусы, уступив старую комнату ее брата. Что ж, я решил не шокировать родителей моей ведьмы больше необходимого.

Засыпал я с улыбкой.

* * *

Наступило утро Новолетия. Дом наполнился суетой. Это была радостная, деловая суета. Любава командовала на кухне, выпекая горы пирогов и пряников. Осип и Радмир отправились во двор. Они расчистили от снега место для костра, принесли и сложили дрова.

Мне и Марусе поручили самое ответственное – украсить дом. Мы развешивали по стенам связки сушеных трав и ягод, гирлянды из орехов, гроздей рябины и яблок. А также пучки соломы – символы будущего урожая. Я с моим ростом оказался незаменим при развешивании всех этих украшений. Да, я снова пару раз чуть не свалился с табуретки, но меня не осмеивали, а только подстраховывали.

– Эй, демон, держи! – кричал Радмир и бросал мне очередную связку рябины, которую я ловко хватал на лету.

– Аккуратнее, Стрих, не порви крылом занавеску! – вторила ему Маруса с деловой озабоченностью.

Я ловил яблоки, вешал гирлянды и внутри меня разливалось странное, теплое чувство. Меня не терпели. Мне радовались. Меня использовали по хозяйству. Это было прекрасно.

Кульминацией дня должен был стать обряд разжигания нового огня. Старый огонь в печи аккуратно погасили, засыпав золой. Во дворе, на подготовленном месте лежала груда сухих щепок и несколько поленьев.

Осип перед этим от огня в печи зажег специальный факел для обряда и торжественно протянул ее… мне.

– На, раздуй, – коротко сказал он.

– У тебя с жаром проблем нет.

Все замерли. Это была огромная честь – разжечь первый огонь Новолетия. И ее доверили мне. Чужому. Демону!

Я взял горящую деревяшку. Посмотрел на окружающие меня лица: на счастливое и гордое лицо Марусы, на одобрительный взгляд Осипа, на заинтересованное лицо Радмира, на добрую улыбку Любавы.

Я не стал использовать никаких демонических сил. Не стал изрыгать пламя, как это делают некоторые мои могущественные, но невоспитанные сородичи. Я просто наклонился к костру со сложенными сухими поленьями, сунул туда факел и, как делал это уже много раз за последние месяцы, осторожно, почти по-человечески, раздул тлеющие угли своим дыханием. Пламя вспыхнуло, ровное, яркое, жаркое.

– Гори-гори ясно, чтобы не погасло! – хором крикнули все, и хваткие руки Марусы подхватили меня и потащили в хоровод вокруг нового огня.

Я, невезучий до сей поры демон из Таранкуса, плясал с людьми вокруг костра в какой-то забытой Богиней деревне. И я был счастлив.

Потом были подарки. Я, следуя совету Марусы, вручил Осипу отточенный до бритвенной остроты обломок черного обсидиана из моего родного мира. Из него получилось отличное лезвие для скобеля. Любаве подарил мешочек со сбором ароматных трав растущих в лесу и на поле возле Забродья, которые придавали сил. К нему я добавил большой кусок ароматного мыла, который сварил своими руками. Радмиру достался причудливо изогнутый рог мелкого неразумного демона Таранкуса, который мог бы стать отличной рукоятью для ножа.

И мне тоже дарили. Простые, душевные подарки. Деревянную ложку с замысловатым узором, вырезанную Осипом. Теплые шерстяные носки от Любавы. Кусок домашней копченой грудинки дикого кабана от Радмира. Для меня эти подарки были лучше любого золота.

Вечер Новолетия плавно перетек в ночь. Огонь в очаге весело потрескивал, отбрасывая на стены причудливые тени. Я перестал прижимать крылья, и огонь подчеркивал их контур черной тенью на бревнах стены за моей спиной. Мы сидели за столом, уставленным пустыми мисками и блюдами, на которых остались только крошки от пирогов. Настроение было теплым, расслабленным. Я так наелся, что уже мечтал полежать.