Избранное: Поэмы, рассказы, стихи

… Из заповедного предела

Глаголу вечному внемли…

С. Свириденко 1921 г.

Эти строки из письма Александру Блоку – своего рода ключ к жизни и творчеству Софьи Александровны Свиридовой (1882 – ок. 1928). Рассказывая о ее таланте, невозможно избежать таких эпитетов, как «уникальный», «загадочный» и «противоречивый», и они отнюдь не будут преувеличениями. Прекрасно образованная, владевшая пятнадцатью языками, в т. ч. древними, самобытный поэт и проницательный переводчик, она подарила нам первый полный русский перевод одного из «вечных» памятников древней словесности – «Старшую Эдду», песни о богах и героях скандинавского эпоса.

При этом судьба самой Свиридовой сложилась трагическим образом, а её имя надолго оказалось забыто. Она общалась (и переписывалась) со многими деятелями русского Серебряного века, чьи имена у всех на слуху. Однако её собственная биография изобилует «белыми пятнами», вплоть до того, что в дате рождения известен только год, а в дате смерти даже год не известен и датируется приблизительно, по тому, с какого времени о ней перестают поступать сведения. Её произведения были отмечены литературными премиями – но при этом (из её переписки и архивных документов) известно, что она сильно нуждалась и болела, была крайне психически ранима. (Есть соблазн объяснить её положение общими трудностями жизни послереволюционных лет, однако есть сведения, что бедствовать она начала ещё до революции, и объяснения причин тому в сохранившихся источниках не находится). Даже фотографий этой выдающейся писательницы почти не сохранилось. Важная часть её творческого наследия – вторая часть ее перевода «Старшей Эдды» – «Песни о героях» – долгое время считалась утраченной, а после обнаружения не сразу была опубликована[1].

Перевод «Эдды» – без сомнения, самое масштабное и важное в творческом наследии С. Свиридовой, но у неё были и оригинальные произведения: статьи, в т. ч. музыковедческие, касающиеся опер Р. Вагнера, переводы, рассказы, стихи. Они в основном не переиздавались с первых десятилетий ХХ века; возможно, не все они до сих пор обнаружены, т. к. порой публиковались в локальной периодике под псевдонимами. [2]

В настоящее издание вошли другие малоизвестные на сегодняшний день произведений Свиридовой.

В числе самых ярких из них – бесспорно, «Песнь о Сигурде». На ней хотелось бы остановится подробно. Эта поэма впервые увидела свет в 1912 году, и была удостоена Пушкинской премии в 1915 году. Полный перевод «Эдды» была создан двумя годами ранее. Работа над переводом древнеисландского литературного памятника и создание собственного произведения явно дополняют друг друга; но сложно сказать, что в данном случае было «главным» трудом, а что – «подготовительным этапом» для него; скорее всего, работа над этими текстами происходила параллельно.

Древнескандинавская мифология и эпос были известны в России с XVIII века (по косвенным источникам, зарубежным переводам и пересказам), но писателей прежде всего привлекали в них сюжеты, коррелирующие с историей и культурой Руси[3]. Как писала О.А. Смирницкая: «…отношение русской культуры к Скандинавии было при этом всецело эгоцентрическим: Скандинавия интересовала нас не как таковая, а какою она представляется из России. Представлялась же она в двояком и постоянно колеблющемся освещении: с одной стороны, как область, издавна связанная с Россией, как страна, нам соседская и сопредельная, с другой же стороны – как область, находящаяся за пределами ясного видения, как иной, запредельный и непостижимый мир…»[4].

Лишь к рубежу XIX–XX вв. скандинавский универсум начал восприниматься как самоценный. Несмотря на появление переводов из древнеисландской словесности, возрастание количества научных сведений, а также увеличившийся объём знания о современных скандинавских странах и их литературах, романтический миф о поэтическом древнем севере не исчез: героический север со льдами, доблестными воинами, валькириями и фьордами по-прежнему оставался востребованным, и по большей части Скандинавия и Исландия воспринимались через призму романтизированной древности. Поэты Серебряного века воздавали дань древнеисландской и древнескандинавской образности. Известен сонет К. Бальмонта об Исландии; стихи на похожую тематику есть и у Брюсова в большом количестве, и у Бунина, и у Гумилева, даже у раннего Горького – небольшой рассказ «Возвращение норманнов из Англии». Само увлечение северной тематикой присуще и символизму, и неоромантизму, и связано с жаждой обновления, жаждой противостояния низменному реализму…

При этом к сюжету о Сигурде как к самоценной теме для отдельной поэмы в русской литературе рубежа XIX–XX вв., кажется, кроме С. Свиридовой, никто не обращался. Впрочем, ничего похожего на эту поэму, как будто не было в отечественной литературе и в другие эпохи.

Сам сюжет о Сигурде Фафниробойце, Гьюкунгах и проклятом кладе Нифлунгов сохранился в словесности древнегерманских народов в нескольких версиях. Прежде всего здесь надо назвать героические песни «Старшей Эдды», которые явно образуют связный цикл, каждая из них представляет законченный фрагмент этого сюжета; порой одно и то же событие изложено в разных песнях в разных версиях; большинство песней имеет драматизированную форму (полностью или почти полностью сводится к динамичному диалогу между персонажами, что заставляет видеть в них подобие архаичного театрального действа). Важно, что в пергаментном кодексе, содержащем эти песни, есть лакуна: не хватает одной тетради, так что важная часть сюжета о том, как развивались взаимоотношения Сигурда с валькирией Сигрдривой (она же Бринхильд или Брингильда) утрачена. Отдельная версия этого сюжета изложена в древнеисландской «Саге о Вёлсунгах», датируемой XIII веком и относящейся к т. н. «сагам о древних временах» – т. е. текстам, с установкой на вымысел и «экзотичность» предмета изложения. Древневерхненемецкая «Песнь о Нибелунгах» представляет свою версию этого сюжета, где действие перенесено из седой древности в современное её создателю Высокое средневековье.

Отечественной аудитории рубежа XIX–XX вв. этот сюжет прежде всего должен был быть знаком в интерпретации Р. Вагнера.

С. Свиридова хорошо знала творчество Вагнера, помогала переводить либретто его опер на русский язык. В нашем издании помещён её просветительский очерк о тетралогии «Кольцо нибелунга», в котором историческая, культурологическая и музыковедческая информация соседствует с вдохновенным и точным пересказом музыки Вагнера на языке художественной словесности. Даже сугубо научные сведения там излагаются с очень большой экспрессивностью (которая отражается, не в последнюю очередь, в пунктуации и графике: обилии тире и курсивов).

В «Песни о Сигурде» Свиридова «дописывает» недостающие места в сюжете, как это сделал несколько десятилетий спустя Дж. Р.Р. Толкин в «Легенде о Сигурде и Гудрун». Она не скрывает, что в её тексте есть влияние Вагнера, о чём прямо пишет в предисловии к своей поэме.

Филолог-скандинавист О.А. Смирницкая, описывая подход Свиридовой к эддическим песням, охарактеризовала его следующими словами, также применимыми и к «Песни о Сигурде»:

«Знаменательно, что сам синкретизм вагнеровской оперы, в сущности, равнозначен для нее архаическому синкретизму эддических песней, а его германизацию скандинавских сказаний она объясняет тем, что «верно следуя духу народного творчества, всегда восходящему в своих верованиях к глубочайшей древности, Вагнер отнес время действия своей трилогии не к эпохе создания древних сказаний, а гораздо дальше в глубь веков, куда сам народ обыкновенно отодвигает повествование о богах и героях. <…> Свириденко же стремится «в глубь веков», к истокам мифа и героического сказания по праву романтически настроенного поэта и ученицы Вагнера», которого считала «истинным продолжателем традиции».[5]

В «Песни…» есть фрагменты, очень близкие к тексту собственно эддических песней: когда Брингильд рассказывает своему возлюбленному о различных рунах, что соответствует фрагменту с тем же содержанием в «Речах Сигрдривы»; когда она даёт ему напутствия в дорогу, в её советах слышны отголоски «Речей Высокого»; плач Гудрун на похоронах Сигурда является явной отсылкой к «Песни о Гудрун»…

Однако «Песнь о Сигурде» не сводится к переложению опер о Кольце или «Старшей Эдды»; её автор даёт сюжету собственную оригинальную интерпретацию. Главные движущие силы в истории Сигурда и Брингильды – любовь и искупление: союз – и гибель – героев помогают богам преодолеть проклятие золота, тяготеющее над миром. (В древнескандинавских версиях главная движущая сила сюжета – месть за родичей; впрочем, с течением эпох представления о том, кто кому и за кого должен мстить, изменялись, порой значительно). При этом смерть оказывается не абсолютно безусловной, а после неё можно возродиться – и Брингильда и Сигурд соединяются в посмертии:

Исполнилось много, исполнится все.

Богов искупилась вина:

И Сигурда смерть и за Сигурда месть —

Последний проклятия след.

Две жизни великих погибли за нас;

Но здесь возродились они:

Навек неразлучны в чертогах богов,

Друг другу навек отданы.

Эти строки о любви после смерти созвучны другому произведению тех же лет, задействющему древнескандинавскую – а точнее, исландскую – тематику: финалу пьесы Н.С. Гумилёва «Гондла», хотя она увидела свет позже:

Так уйдём мы от смерти, от жизни

– Брат мой, слышишь ли речи мои? —

К неземной, к лебединой отчизне

По свободному морю любви.

При этом персонажи не выглядят нашими соотечественниками начала ХХ века, переодетыми в древнегерманские костюмы. Хотя древнегерманский универсум в поэме не свободен от романтизации, в нём присутствуют такие важные его черты как фаталистичность, нюансированные отношения с богами и представление о продолжении существования в посмертии.

Стихотворная форма «Песни о Сигурде» – силлабо-тонические стихи (изредка с рифмой, в основном не рифмованные); местами их ритм напоминает вагнеровский (хотя нельзя сказать, что те или иные главы поэмы написаны именно «на мотив» той или иной арии из «Кольца нибелунга» – речь идёт именно об общем впечатлении от ритма и экспрессии). Порой размер и ритм отдельных глав можно назвать стилизацией эддического стиха, хотя говорить о полной тождественности эддическим размерам здесь нельзя. В большинстве строк присутствует аллитерация, более или менее заметная. В предисловии к поэме Свиридова ставит вопрос о возможности русского аллитерационного стиха (по образцу древнегерманского). Уместность в русской поэзии аллитерации как несущей конструкции стихотворной строки обосновывается следующим образом:

«Русский язык вовсе не так беден, русское ухо вовсе не так грубо – чтобы не быть в состоянии примениться к своеобразным особенностям аллитерационного стиха. Напротив, русский язык бесконечно богат во всех отношениях и открывает для аллитерационного стихосложения такой простор, что лучшего и желать нечего…»

Надо сказать, что убеждение о невозможности русского аллитерационного стиха существует и поныне, примерно в таком виде, как описано у Свиридовой, и в некоторых кругах оно весьма стойко, – т. е. столетие с лишним спустя эта полемика с противниками русского аллитерационного стиха всё ещё актуальна. Рискну предположить, что спор о самой возможности русского аллитерационного стиха давно уже был бы завершён, если бы «Песнь о Сигурде» и авторское предисловие к ней были более известны читающей публике.

Движение сюжета в «Песни о Сигурде», так же как и в переводе «Эдды» часто передаётся в форме диалогов – что является стилизацией эддических песней, в которых сильно проявлено драматическое начало. Есть мнение, что эти песни исполнялись в виде театрализованных представлений.

В собственных художественных рассказах Свиридовой на древнегерманскую/древнескандинавскую тематику детально описан быт далёкой эпохи и мировоззрение живших в ней людей – но при этом древнегерманский универсум всё же отчасти романтизируется.

В этом смысле показателен следующий фрагмент рассказа «Как возвратился старый орёл»:

«Так в людской жизни первое место принадлежит битве: всего важнее и всего прекраснее честный бой между сильными врагами, где полно и гордо проявляют себя телесная мощь и душевная доблесть, где справляется желанный для храброго праздник крови и славы, на который приветно глядит с небесных высот сам Один, властитель богов, повелитель сражений».

Современный историк или филолог-скандинавист, с высоты своего знания, непременно найдёт в этой романтизированной картине древнескандинавской жизни анахронизмы и ошибки; но в реалистическом художественном тексте современного типа верность фактам, при всей её несомненной важности, всё же не самоценна, а подчинена задаче психологически достоверного изображения человеческих взаимоотношений – которые остаются универсальными. Между прочим, в одном из писем С. Свиридова также утверждает: «Но это все относится к чувству национальному; а на первом плане для меня просто человеческое».

Собственное творчество Свиридовой не исчерпывается одной лишь германо-скандинавской тематикой, в её наследии есть и рассказы о современности. В нашем издании это рассказы «Ель», «Ночевала тучка золотая» и «Без крыльев». Последние два роднит с её «древнегерманскими» текстами общность мироощущения в самом широком смысле: описание живого, творческого и свободного начала (а именно его писатели Серебряного века – и не только они – ищут и находят в древнескандинавском универсуме), которое сталкивается с косным, нежизнелюбивым началом – и так или иначе видоизменяет его. В основе рассказа «Ель» лежит сюжет о возмездии от потусторонних сил, характерный для фольклорной несказочной прозы многих народов. (Действие рассказа происходит среди неприветливого швейцарского высокогорья – но похожие сюжеты есть, например, в скандинавском фольклоре).

В сферу переводческой деятельности Свиридовой попадают не только древняя словесность и тексты, связанные с творчеством немецких композиторов. В архивах сохранилась рукопись переводов стихов Феликса Дана, не издававшихся при жизни переводчицы. Немецкий историк, юрист и литератор Феликс Дан (1834–1912) известен своими монографиями по истории германских народов раннего средневековья и историческими романами о том же периоде. Его эпические стихотворения на исторические и легендарные сюжеты в прижизненном издании названы «балладами», хотя такое жанровое определение может быть спорно. Без сомнения, переводчицу привлекла, кроме бесспорных художественных достоинств этих стихов, также их тематика – романтизированный древнегерманский универсум или пространство средневековых немецких легенд. (Впрочем, у Ф.Дана есть и стихи на другие сюжеты, например, новозаветные). Не исключено, что в их содержании переводчица видела сходство с событиями собственной жизни – или собственным эмоциональным настроем и мироощущением. Г.И. Ганзбург, цитируя перевод стихотворения «Аббат на Валькензé», в котором герой пытается измерить глубину бездонного озера верёвкой, видит в этом сюжете аллегорию изучения творчества Вагнера, которому много времени уделяла Свиридова – и, очевидно, другим сферам её деятельности[6]. В нашем издании мы помещаем избранные из этих переводов.

Также в настоящее издание включены письма Свиридовой – важные источники, которые дают представление о её круге общения (переписка с А. Блоком, издателем Сабашниковым, музыковедами) и воззрениях, а также проливают свет на некоторые неизвестные страницы её биографии.

В настоящем издании тексты публикуются в современной орфографии. В том, что касается транслитерации древнескандинавских имён, издатели предпочли сохранить авторское написание, даже если оно расходится с современной практикой.

Впрочем, в некоторых случаях остаётся лишь строить догадки. Так, о судьбе рукописи «Песни о Сигурде» на данный момент ничего не известно, а в первом издании поэмы транслитерация некоторых древнескандинавских имён может оказаться и не собственно авторской: имя брата Гуннара, в наше время передаваемое как «Хёгни», там имеет вид «Гöгни» или даже «Гогни». Буква «ö» в русской графике, призванная передавать соответствующий звук в европейских языках, использовалась не только Свиридовой (её употребление встречается у Бальмонта в очерках о скандинавских литературах и у Блока).

В издании «Эдды» Свиридова использует уникальную букву «Г» с надстрочным индексом «х» для передачи звука «h» в скандинавских именах[7]. Можно предположить, что в «Песни о Сигурде» также должна была быть эта особая буква, но у типографии, где печаталась поэма, не было соответствующих литер и возможности воспроизвести её. Однако, эта догадка может оказаться и не совсем верна, поскольку принцип транслитерации имён у Свиридовой менялся и, например, главный герой нифлунговского цикла в «Эдде» называется по-русски уже не «Сигурд», а «Сигурдр», с сохранением древнеисландского окончания.

Ольга Маркелова

(Обложка 1-го издания «Песнь о Сигурде»)

Вольный перепев древнего германского сказания

О величайшем из героев, Сигурде,

о заклятом кладе нифлунга

и о роковом кольце Андваранаут

Предисловие

Содержание «Песни о Сигурде» почерпнуто из древнегерманских народных преданий – поскольку они сохранились, главным образом, в древнескандинавских песнях Эдды и прозаических сагах той же древнескандинавской литературы (по племенному происхождению – древненорвежской, а по местонахождению литературных памятников, называемой иногда древнеисландской).

Не вдаваясь в подробности, укажу только вкратце на место, занимаемое в этой литературе циклом сказаний о величайшем и прекраснейшем из германских героев, носящем имя Зигфрида у южно-германских племен и Сигурда (Sigvårdhr) у северян.

Германские племена, вначале все обединенные сходными (быть может, даже одинаковыми) религиозными верованиями, разместились в эпоху переселений (II–V вв.) на большом пространстве. Южногерманские племена, – предки будущих саксонцев, баварцев, швейцарцев и проч. – оказались далеко от северных, потомками которых впоследствии стали норвежцы, шведы, датчане. С течением времени, в зависимости от местных условий, изменялись нравы и язык, изменялись и верованья: между северными и южными различие усиливалось и укреплялось. Древние народные предания, вначале тождественные или близко сходные на севере и на юге – все резче рознились друг от друга. С другой стороны, сношения между народами продолжали существовать; новые предания и верования продолжали переходить от одного народа к другому; южные попадали к северным племенам, и наоборот. На севере, где германские племена (скандинавская ветвь) оказались более обособленными, лучше предохраненными от иноземнаго воздействия, и позже подпали под влияние христианства – создания народного духа, народной поэзии сохранились дольше и в более чистом виде. Некоторые сказания, в своей первоначальной форме утратившиеся у южных племен – были сбережены северными певцами и дошли до настоящего времени в северных песнях. Так было и со сказанием о Зигфриде, победителе Фафнера и его судьбе. Возникло оно по-видимому у южных племен; но последние не сохранили его древнейших пересказов. На севере же эти древние пересказы имеются: в сагах, в прозаических рассказах Снорровой Эдды и в песнях старшей Эдды. Значительно позднее появления Эдды (создавшейся в IX–XI вв., записанной к концу ХII-го в.) в южногерманской литературе появилось произведение, тоже включавшее в свое содержание повесть о Зигфриде: это «Песнь о Нибелунгах». Это произведение – не чисто народная, а литературная переработка старого сказания на новый, средневековый лад, с обстановкой христианского средневековья, во многом не согласующейся с содержанием, создавшимся на несколько веков ранее. Содержание принадлежит эпохе переселения, языческой древности германского мира; «Песнь о Нибелунгах» сохраняет некоторые языческие элементы – воззрения, поверия, обычаи – но примешивает к ним совершенно иные черты: средневековое рыцарство, христианский культ и т. д. Многие эпизоды старой повести выпущены, другие искажены всецело или отчасти. К древним сказаниям о Зигфриде, Победителе дракона, о проклятом кладе – примешаны события средневековой хроники одного из франкских королевских дворов.

Я только вскользь упоминаю здесь об этом произведении, в виду несомненной связи его, по происхождению, с древним сказанием о Зигфриде-Сигурде; к нему не имеет никакого отношения задуманное и выполненное мною по мере сил объединение в одну поэму всего цикла разрозненных сказаний о Сигурде. Разрозненными они оказываются и в древнескандинавской литературе: и песни, и саги дошли до нас в неполном виде. В древний сборник, которому присвоено название Старшей Эдды входят в настоящее время не все имевшиеся в древности песни о Сигурде. Определенно доказан тот факт, что и из вошедших в сборник утратилось очень многое. Те песни, которые имеются у нас, не представляют собой последовательно развивающейся эпопеи. Они возникли в разное время, созданы и записаны различными авторами, иногда в связи друг с другом, иногда независимо одна от другой, порою дополняя одна другую, порою же передавая различные, взаимно исключающие друг друга варианты сказания; они переполнены пропусками, искажениями текста, прозаическими дополнениями позднейших пересказчиков[8]. Пропуски отчасти восполняются тем, что можно почерпнуть из саг: главным образом из Саги о Волсунгах.

Мною не имелось в виду восстановить в своей поэме подлинную форму древнего сказания. «Песнь о Сигурде» – самостоятельное произведение, в котором я поступаю с древними сказаниями так же, как это зачастую делали древние рапсоды и пересказчики: соединяю в одно различные песни, по своему комбинирую их, замещаю пробелы дополнениями, заимствованными из других источников, выбираю те или другие из несовместимых вариантов сказания, иногда соединяю в одно две версии, и т. д. Местами я очень близко следую Эдде, приводя без изменения длинные ряды строф подряд: так, разговор Сигурда с Фафниром (почти сплошь), предсказания птиц, ряд бесед Сигурда с Регинном, первые слова, которыми обмениваются Брингильда и Сигурд, предсмертное прорицание Брингильды – представляют собой очень точный, нередко подстрочный перевод соответствующих отрывков Эдды[9]: целая песнь «Helreidh Brynhildar» включена мною почти без всяких изменений, в главу: «О странствии Брингильды в мир умерших». В других случаях напротив, мне приходилось пополнять и разрабатывать текст Эдды, восполняя пропуски и вводя в текст то, что в Эдде оказывалось в виде прозаических вставок пересказчиков. Материал, которым я пользуюсь, вообще гораздо шире цикла песен о Сигурде, но строго ограничивается пределами известного идейного круга: мифологического и героического мира древнегерманского духа, поскольку он отразился в Эдде и эддической литературе. Почти все, что взято мною не из цикла относящегося к Сигурду – почерпнуто из других эддических песен или саг. Мотив появления Норн у колыбели новорожденного героя – заимствован из цикла песен о Гельги; ряд наставлений Одина – из песни «Нåvаmål», в той части ее, которая считается собранием изречений Одина; мифические сведения о Валгалле, о подземном царстве, о богах и исполинах – почерпнуты из Снорровой Эдды; и т. д. В тех немногих моментах поэмы, которые принадлежат исключительно и всецело мне (как напр., весь диалог Брингильды с Гэль и пробуждение Сигурда) – мною постоянно имелось в виду не допускать ничего, что не находилось бы в строгом соответствии с содержанием и духом Эдды; насколько я могу судить об этом после многолетнего тщательного изучения Эдды по подлинному древнескандинавскому тексту и ознакомления с научными разборами этого памятника. Результатами моего многолетнего труда являются: с одной стороны – мой перевод песен Эдды, впервые появляющейся полностью на русском языке, с другой – оригинальная «Песнь о Сигурде». Последняя, как видно уже из предыдущего, во многом близка Эдде; в ней мне хотелось достичь между прочим, полного слияния вошедших туда отрывков Эдды с моим самостоятельным эпическим построением. Предоставляю знатокам древнескандинавского эпоса судить о том, насколько успешно выполнена эта задача. С внешней стороны, я строго придерживаюсь всех эпических особенностей Эдды, из которых наиболее характерными являются: 1) деление на строфы (всегда замкнутые, обособленные, так что предложение никогда не переходит из одной строфы в другую, редко даже из одной строки в другую), 2) преобладание диалога над эпическим повествованием, причем драматические реплики распределяются обыкновенно по строфам, лишь изредка распространяясь на ряд строф, и по большей части слагаются в виде вопросов и ответов между двумя действующими лицами; и, наконец, характерный древнегерманский стих, построенный главным образом на аллитерации в соединении с определенным чередованием ударений. На аллитерации приходится здесь остановиться подробнее в виду малого знакомства с ней русских читателей; (хотя примеры ее имеются в старой русской поэзии и – в виде случайного элемента – также в новейшей русской литературе. Аллитерация в древнегерманском стихе состоит в созвучии согласных на начальном слоге (Anlaut), являющемся в германских наречиях всегда ударенным слогом. Конечно, в последней особенности и заключается, собственно, значение аллитерации, неразрывно связанной с ритмом стиха; всякая стихотворная форма рассчитана, прежде всего, на слуховые впечатления (в частности, это нужно сказать о древнегерманском стихе, так как сложенные им песни пелись и пересказывались задолго до того, как стали записываться и читаться); для слуха имеет значение не распределение слов в стихе, но распределение ударений[10] (также долгих и кратких слогов, если таковые имеются в данном языке). В языке, допускающим разнобразные ударения, подобно русскому (или современному немецкому) естественно поэтому строить аллитерацию на созвучии ударенных слогов – независимо от места данного слога в слове. Звучность и отчетливость стиха от этого нисколько не страдает. В таком именно виде я применяю аллитерацию как в моем переводе Эдды, так и в «Песни о Сигурде».

Трудности этой задачи – систематического применения аллитерации в русском стихе – таковы, что мне далеко не везде удалось в равной мере справиться с ними. Я вполне отдаю себе отчет в том, насколько несовершенны многие из моих аллитерационных стихов; местами (в особенности, в тех строфах, где мне хотелось возможно ближе придерживаться слов Эдды) мне приходилось прямо жертвовать тонической аллитерацией в каждой строке, довольствуясь ассонансом и общей созвучностью слов для некоторых строк. Сознательно подчеркиваю это обстоятельство, в виду естественно могущего возникнуть вопроса: нужно ли было, при таких условиях, вообще придерживаться аллитерации? Стоило ли труда добиваться сохранения этой особенности, раз автор сам признает, что оказался не в силах применить ее в совершенстве, без отступлений? Тем более, что до сих пор еще приходится зачастую слышать утверждение, будто «современный русский язык не приспособлен к аллитерации», якобы даже «русское ухо» не может ее воспринять.

В ответ на это я повторю то, что мне пришлось уже раз высказать в предисловии к моему переводу Эдды.

Русский язык вовсе не так беден, русское ухо вовсе не так грубо – чтобы не быть в состоянии примениться к своеобразным особенностям аллитерационного стиха. Напротив, русский язык бесконечно богат во всех отношениях и открывает для аллитерационного стихосложения такой простор, что лучшего и желать нечего. Что до «русского уха» и его способности к восприятию аллитерации – то я, конечно, не предполагаю, что каждый русский читатель сразу, без навыка, уловит гармонию всякой аллитерации, даже слабой (с созвучием немногих и не находящихся рядом слогов).

Но я утверждаю, что решительно всякий должен заметить аллитерацию, напр., в следующей строке:

Кровного бранного братства обряд.

Подобные сочетания с усиленной аллитерацией я стремлюсь вводить возможно чаще, как в моем переводе Эдды, так и в «Песни о Сигурде». Несколько примеров:

На «с»:

«Сигурд веселый, Сигмунда сын».

на «д»:

«С детства недаром так дерзок твой дух».

на «м»:

«Смерти не минет отмеченный муж».

на «б».

«Бой мне забавой любимою был»…

Приведенных примеров достаточно, чтобы показать, насколько достижима в русском языке аллитерация, заметная для самого неподготовленного слуха.

Менее заметны перекрестные аллитерационного созвучия, напр., (на «б» и «в»).

Там быстрые воды свой бег прерывали.

И еще менее привлекают внимание созвучия с бедной аллитерацией, где согласуются все два слова, отдаленные друг от друга, напр.:

«Всем сердцем я чуял, что Сигурд невинен».

Конечно, неподготовленный читатель не сможет отдать себе отчет в подмеченной особенности и назвать ее «аллитерацией»; но ведь это совершенно не важно. Важно, чтобы сама звуковая особенность была замечена; а это всегда имеет место при подобных случаях – сильной и повторной аллитерации. При чтении же целого произведения, написанного аллитерационным стихом – у читателя очень быстро является привычка улавливать это созвучие согласных – даже там, где оно выражается гораздо менее резко, чем в приведенном примере. Совершенно несомненно, что русскому уху нисколько не чуждо благозвучие таких аллитерационных сочетаний, как «вольные воды», «темные тени», «буйная буря» и т. д.

Признав, что аллитерация в русском стихе возможна и заметна, остается ответить на основной вопрос, с которым мне неоднократно приходилось сталкиваться: на что нужна эта русская аллитерация? Можно ответить, что введение аллитерации оправдывается эстетическим мотивом, т. е. ея красотою. Но по моему глубокому убеждению, вопрос о красоте аллитерации всегда будет решаться чисто субъективно. Для меня лично не подлежит сомнению высокая красота аллитерационного стиха (на любом из языков, в каких только мне случалось встречать его) – красота в некоторых случаях более строгая и более утонченная, нежели красота рифмованных стихов. Вероятно, найдутся и приверженцы противоположного мнения – как находятся же ненавистники рифм, серьезно предпочитающие нерифмованный стих всякому иному. Но по отношению к таким произведениям, как перевод или свободная обработка древнегерманского эпоса, какой является «Песнь о Сигурде» – вопрос о красоте аллитерационного стиха не имеет решающего значения, и вот почему. Если о красоте аллитерации можно спорить, то никакие споры немыслимы по отношению к ее глубокому своеобразию. Это своеобразие так сильно, оно налагает такой ярко-оригинальный отпечаток на все древнегерманское стихосложение, что устранить аллитерацию значило бы лишить его характернейшего основного элемента[11]. Поэтому автор, желающий приблизить свое произведение к древнегерманским образцам, обязан, по мере возможности, держаться аллитерационного стиха. Не беда если между читателями возникнут разногласия относительно большей или меньшей красоты этого стиха – во всяком случае, все читатели почувствуют его оригинальность, своеобразный звуковой «лад» органически присущей его древнегерманскому источнику.

Мне хотелось дать – впервые на русском языке – наряду с переводом подлинной Эдды, самостоятельное произведение, которое по возможности приближалось бы к Эдде не только по содержанию, по миросозерцанию, по настроению, но и по форме, по стиху, по ритму, по всей манере изложения. Помимо деления на строфы и диалогической формы я соблюдаю и столь характерную для Эдды замкнутость строф и строк: почти всегда фраза заканчивается в одной строке, каждое предложение точно отчеканено, нигде нет длинных периодов или переплетения придаточных предложений столь любимого латинским и итальянским эпосом. Мне хотелось также сохранить и язык Эдды, этот своеобразный, изумительный по соединению силы и сжатости язык – опять таки специальная особенность древнегерманскаго эпоса, не имеющая подобий ни в какой другой поэзии. Словно эти песни слагались среди битвы, когда нет времени на пространные беседы, когда каждое слово дорого и говорится только то, что должно быть сказано. Никаких длиннот, никаких замедляющих риторических отношений: сильная, краткая, определенная речь. Эта поразительная сжатость эддического языка – одна из главных трудностей, представляющихся переводчику или подражателю Эдды[12], и я нисколько не заблуждаюсь относительно того, насколько редко мне удалось вполне преодолеть ее. В этом эпосе все описания сокращены до минимума – на первом плане действие, переживания и события; нет в мире эпоса, который настолько приближался бы к драме, как именно песни Эдды. Только в двух случаях эддические поэты допускали более широкое развитие повествования, не скупились на яркие эпические краски: когда дело касалось боя или моря. Битва и море – охватывали всю жизнь древних викингов той поры, когда слагались песни Эдды: битва была главным и высшим делом жизни, море заслоняло всю остальную природу для этих питомцев бурных вод и бурного воинственного существования. Об этом существовании я ниже скажу еще несколько слов. Здесь я указываю лишь внешнюю особенность Эдды, которую я посильно воспроизвожу и в «Песни о Сигурде». Морю и битве и посвящены в моей поэме наиболее длинные отступления от хода повествования (в V-й и VII-й гл.). Подражанием Эдде обусловлена и та крайняя простота языка, которой отмечена моя поэма. В нее сознательно не допущено ничего, что выходило бы за границы круга представлений и выражений эддической поэзии. Нет ни одной строки, ни одного слова, к которому мною не применено было бы мерило: могло ли такое выражение встретиться в песнях Эдды? И при малейшем сомнении, спорное выражение или оборот исключались – какими бы подкупающими они ни казались с художественной стороны. Непосредственно из Эдды почерпнуты все сколько-нибудь смелые метафоры, в частности, такие эпитеты как «роса сражений» – кровь, «водяной конь» – корабль и т. д. Само собой разумеется, что я стараюсь придерживаться в своей поэме по возможности чистого русского языка, допуская местами архаизмы, но тщательно избегая всяких явно заимствованных слов как-то «иллюзия», «фантазия», «герой», «грация», «луна» и т. д. Как бы ни «обрусели» подобные слова, они непригодны в эпическом произведении, выдержанном в простом и старинном стиле. Допустимы в данном случае лишь скандинавские заимствования – взятые из того же источника, откуда почерпнуто содержание поэмы; и то лишь в тех словах, которые характерны и непереводимы, как напр., «руны», «валькирии» и т. п. Чтобы покончить с вопросом о форме «Песни о Сигурде», замечу, что я следую эддическим образцам и в употреблении рифм: допускаю их лишь очень редко и в виде привходящего элемента – как то встречается местами и в Эдде[13]. Постоянная комбинация рифм и аллитерации – в том виде, как ее применил напр., Ф. Дан в своей «Lied der Walküre» – была бы, по всей вероятности, красивее с обыкновенной точки зрения, и технически не слишком затруднила бы меня; но она сразу лишила бы поэму ее общности с своеобразным складом Эдды, достигаемой применением – почти сплошь – только аллитерационного стиха. Само собой разумеется, что эддическим образцам я следую и в выборе ритма. В Эдде ритм иногда меняется в течение одной и той же песни; но всегда преобладают определенные комбинации ударений (чаще всего близкие к дактилю и амфибрахию), которые я и стараюсь воспроизвести в русском стихе.

В общем – повторяю еще раз – целью моей (поскольку вообще можно говорить о «цели» художественного произведения, которое в конце концов возникает всегда как нечто самодовлеющее было создание законченной и цельной передачи древнего сказания в форме, наиболее сродной самому содержанию: в форме эддической песни. Несколько лет тому назад авторитетный знаток германской филологии, проф. Ф.А. Браун, в своем – едва ли не слишком лестном для меня – отзыве (в «Вестнике Европы») о моей поэме в прозе «На Севере» высказался следующим образом: «…это подлинная по содержанию и настроению древняя сага, задуманная как бы современником событий…» Если бы аналогичное впечатление – подлинной древней песни – получилось от моей «Песни о Сигурде», моя главная цель была бы достигнута.

Мир Эдды почти что вовсе незнаком русскому читателю; между тем это мир, с которым стоило бы познакомиться – и не с культурно-исторической, а с чисто художественной стороны[14]. Стоило бы, может быть, в большей степени, нежели изучать те зачастую сомнительные продукты современной скандинавской литературы, на которые за последнее время начинает распространяться «мода» у русского читателя. В древнескандинавской поэзии – бесконечное богатство художественных красот, красот вечно-человеческих, имеющих непреходящую мировую ценность. Говорю это не рrо domo sua: все, знающие Эдду, согласятся со мной. Это огромный и неисчерпаемо богатый мир.

Здесь кстати нельзя не упомянуть об одном недоразумении, в высшей степени распространенном среди читающей публики. Мир германских преданий – в особенности северных – многим представляется областью туманного мистицизма, бесплотных фантазий, сложной и запутанной символики. Такой взгляд глубоко ошибочен по отношению к древнейшим германским сагам и к песням Эдды. Тем и другим вовсе не присущи мистицизм и туманность, появляющиеся в северной поэзии гораздо позднее – в творениях средневековых скальдов, – в особенности же процветавшие в легендах и верованиях кельтов; а не у тех германских племен, которые дали нам Эдду.

Эдда – создание боевой эпохи, бурной и деятельной; не созерцательной и фантазирующей. Мотивы ее песен возникали в эпоху переселения народов, великих войн и культурных кризисов; самые песни слагались в век викингов – и в них отразилась буйная, яркая, мощная, боевая жизнь.

Это мир реальной жизни, подчас грубой, но могучей человечности, здоровой силы и необузданных страстей, мир деятельной воли и мужества.

Удары боевых мечей о крепкие брони, гордый бег корабля к чужим берегам за добычей и славой, шипение пенного меда в тяжелых заздравных рогах, скрип зерна под каменным ручным жерновом – вот образы и обстановка этих сказаний: битвы, походы, тяжелый труд, опасные охоты, шумные пиры… Все сильно и ярко, все дышит жизнью.

Боевые раны до костей, праздничные здравицы допьяна; струны, лопающиеся под рукой вспылившего певца, кольчуга, разрывающаяся от порывистого дыхания разгневанного витязя… Громкий голосистый хохот вместо мистической улыбки средневекового видения; яркий свет и вольный воздух вместо трепетного сумрака средневекового храма. Бесстрашное, презирающее смерть мужество, суровая доблесть и бодрая жизнерадостность; миросозерцание в высшей степени положительное и деятельное; и, как идеал посмертного блаженства – не туманные чертоги расплывчатого созерцательного рая, а крытая золотыми щитами Валгалла, где властитель богов наделяет своих избранников добрым оружием и ежедневно водит их в битву, чтобы после жаркого боя вернуться в светлый чертог для веселого пира, для песен и мудрых бесед…

Нельзя не признать, что такая обстановка была бы неподходящей рамой для бесплотных мистических вдохновений. Конечно, элемент отвлеченной сознательности существует и в этом мире: в загадочных прорицаниях древних ведуний, в вещей мудрости Норн и Одина.

Глубина и сложность не чужды этой мудрости, в особенности там, где дело касается вечных мировых тайн, происхождения и участи миров. Но в этих глубоких и сложных созданиях германского духа – на первом плане не мистическия фантазии, а твердая, последовательная, логичная мысль, ищущая истины. И отвлеченная мировая философия уравновешивается богатым запасом практической мудрости – ясной, трезвой, мотивированной. Даже в религиозной области мистицизм почти совершенно чужд древнегерманскому язычеству: культ и обрядность просты, доступны каждому; не существует класса жрецов, хранящих тайну божественного откровения. Всякий полноправный член народной общины сам приносит жертвы богам и совершает обряды. Разумеется, в обрядах есть символика, в верованиях есть элементы таинственного; но то и другое не на первом плане, общий тон мировоззрения остается реальным и простым. Волшебное и сверхъестественное фигурирует в германских преданиях в той же мере, в какой мы видим его в древних преданиях всех племен. Символическая подкладка некоторых саг – хотя бы о том же заклятом кладе и роковом кольце Андваранаут отличается, по большей части, строгой простотой, очень далекой от той фантастической запутанности, какая характеризует, например, легенды древнего Востока.

Утверждения вроде того, что «Нам, русским, не свойственна эта германская символика» – могут исходить лишь от лиц, совершенно незнакомых не только с германскими, но и с русскими народными сказаниями. Представлению о Кольце, заключающем в себе власть над всем богатством мира – нисколько не уступают в «символичности» многие образы русских былин; хотя бы та малая торбочка Микулы Селяниновича, в которой заключена «вся тяга земная»…

Но в особенности следует помнить, что символическое значение какого-нибудь образа или сказания – нисколько не мешает им быть яркими и жизненными.

Образы Эдды и близких к ней саг – это живые фигуры, существа из плоти и крови; отнюдь не безличные аллегории какой-нибудь средневековой мистерии. Все «действующие лица» древнего языческого эпоса отличаются яркой определенностью. Это типы, характеры с отчетливо выраженной индивидуальностью.

Какой богатый материал дает Эдда для ознакомления с религиозным миром древнегерманского севера, с бытом, нравами и всем культурным строем данной эпохи – об этом нечего и говорить.

Для современной русской публики, интерес к Эдде должен быть повышен, между прочим, тем, что именно из этого древнескандинавского эпоса почерпнуты основные элементы того гениального музыкально-драматического произведения, которое за последние годы так глубоко завладело художественной модой северной столицы: я говорю о трилогии Вагнера «Кольцо Нибелунга». Этому произведению Эдда дала его образы, дала значительную часть не только внешней фабулы, но и глубокой религиозно-философской подкладки. Я не могу здесь останавливаться на разборе соотношения между Вагнером и его древним эпическим источником[15], но считаю необходимым подчеркнуть, что если гений композитора-поэта и овладел с изумительным совершенством избранным материалом – то и материал в данном случае был вполне на высоте создаваемого произведения. Это богатая, обладающая мировым значением идейная сокровищница, из которой черпали подобно Вагнеру многие поэты – не говоря уж о художниках – и Геббель, и Эленшлегер, и Дан, и Корнелиус, и множество других… и еще можно черпать без конца[16].

Мне следует упомянуть здесь, кстати, о том вполне сознаваемом мной влиянии, которое оказало «Кольцо Нибелунга» Вагнера на мою «Песнь о Сигурде». При общности сюжета, при общности источников – т. е. саг и песен Эдды – вряд ли какой-либо автор может надеяться избежать подобного влияния со стороны такого грандиозного произведения, как «Кольцо Нибелунга». И я предпочитаю прямо указать на два момента в моей поэме, определенно навеянных Вагнером, несмотря на их понятную близость к Эдде. Это, во-первых, начало главы О том, как Сигурд сковал себе меч, – непосредственно вдохновленное песнями Зигфрида за ковкой меча во втором дне вагнеровской трилогии; во-вторых, песнь валькирии в VII-й главе, вложенная мной в уста Брингильде и навеянная знаменитым вагнеровским полетом валкирий, самый ритм которого почти в точности сохранен мною. Эта песнь первоначально являлась самостоятельным произведением, посвященным в рукописи гениальной артистке Фелии Литвин, единственной в своем роде воплотительнице величавых эпических образов Вагнера, и в частности идеальной во всех отношениях исполнительнице Брингильды. Да простят мне это упоминание, ненужное в настоящем предисловии, но вызванное неодолимым желанием лишний раз вспомнить о великой сценической художнице, которой, в смысле живого понимания не только образов Вагнера, но и вообще германского героического эпоса – обязаны многим и русская публика, и автор этой книги…

Те могучие прекрасные образы, которые встают во всей своей первозданной силе перед читателем Эдды, послужили прототипами эпических «лиц» моей поэмы. Меня вдохновляла великая вечно-юная мощь древних германских сказаний, многие годы любимых и изучаемых мною. На почве этого труда выросла моя «Песнь о Сигурде» – и да поможет мне Один, покровитель скальдов, дать почувствовать в ней, хотя бы немногим, красоту того мира, который был ее духовной отчизной.

С. Свириденко.

Песнь о Сигурде