Мой дедудшка Джабир

Пролог

Азербайджан! Страна огней! Страна знаменитых на весь мир полководцев и доблестных воинов! Страна где в чести всегда была беспримерная смелость и отвага, благородство и справедливость, вместе с тем - сострадание и доброта к нуждающимся, почитание старших, уважение адатов и их беспрекословное исполнение, даже себе в урон.

Знаменитый французский географ-путешественник Жан Жак Элизе Реклю в своем известном многотомном труде “Человек и земля” в разделе “Виды и народы России”, кстати переведенный на русский язык Петром Кропоткиным и Львом Мечниковым, так характеризовал мой народ:

“Эти татары, по сути - тюрки. Как народ они обладают такими нравственными качествами, каких не имеется у других жителей Кавказа… Только между ними можно встретить такую редкую, искренность, такую честность, стоящую вне искушений, и удивительно радушное и утонченное гостеприимств. Большая часть их очень деятельны как земледельцы, скотоводы, садовники и ремесленники. Также и по образованию, во многих уездах они стоят выше русских, будучи большею частью грамотны. Многие между ними хорошо пишут по-турецки - “на языке падишахов”, очень часто встречаются татары, знающие кроме своего языка и туземных наречий, еще два литературных языка: арабский и персидский. Татары в некотором отношении суть цивилизаторы Кавказа, и их язык, собственно наречие Азербайджана, служит для взаимных сношений между различными народами Кавказа.”

Именно так воспитывались сыны и дочери Азербайджана, именно в этом была их красота и сила, и в то же время - уязвимость. Уязвимость потому, что все доблести, перечисленные выше, бессильны, перед хитростью, коварством и предательством. Некогда большая и сильная держава, имеющая тысячелетнюю историю славных свершений, являющаяся одним из значимых акторов региональной и мировой политики, в одночасье была разделена и поглощена империей инородцев и иноверцев. Всему этому предшествовал великий упадок, и связанная с этим череда предательств, дворцовых заговоров, подлых убийств ее выдающихся правителей.

Подумать только, страна, в пределах которой нашел себе пристанище и окреп легендарный орден Ассасинов, наемных убийц профессионалов, наводящих ужас на многих великих правителей империй той эпохи, сама подверглась этому виду войны начиная с убийства заговорщиками легендарного правителя Надир шаха, к слову, прозванного самим Наполеоном, - “Александром Македонским

Востока”.

Затем последовала череда других политических убийств правителей Азербайджана приведших к началу 19 столетия к ее ослаблению и как итог к отторжению ее северной части. Более чем полтора века длилась эта оккупация по большей мере и до сих пор не закончившаяся.

(Из школьного сочинения)

История, которую я хочу Вам поведать, происходила в начале 20 столетия, времени, которое отмечено тяжелыми испытаниями, выпавшими на долю моего народа.

После трагического падения первой на мусульманском востоке демократической республики, Азербайджан был отдан на откуп победителей. В стране царил хаос. Красная армия, в основном состоящая из армянских головорезов, творила бесчинства. Народ, лишенный законного национального правительства, а значит и защиты, сам искал выход из сложившейся ситуации.

Глава 1

Согретый ранним весенним солнцем ветерок ласково треплет мои, с годами уже поредевшие, седые волосы и приятно гладит своим нежным прикосновением трехдневную щетину на…, надо признать себе, уже испещренном глубокими старческими морщинами лице. Под его слабыми дуновениями, деликатно касаясь друг друга своими пышными, округлыми боками, мерно и вальяжно раскачиваются высокие, почти столетние кипарисы. Легкие порывы ветра, лохматя их крону, создают характерный звук, похожий на шепот. На самом деле, если прислушаться, то можно даже разобрать некоторые слова из их нехитрой беседы.

Я стою над могилой деда и, щурясь от яркого солнечного света, смотрю вдаль, на синеющую на горизонте тонкую полоску моря. Мне тепло и уютно. Кладбище всегда действует на меня умиротворяюще. Здесь, перед ликом вечности, среди застывших, безмолвных лиц, смотрящих с разнообразных по качеству материала и мастерству исполнения памятников, я успокаиваюсь, мысли упорядочиваются, выстраиваясь в чёткую, лаконичную цепочку. Иногда, чтобы принять какое-либо важное, судьбоносное решение, я прихожу на могилы моих предков, и здесь, заказав мулле суру Ясин за упокой их душ, частенько принимаю, порой, единственно правильное решение.

Сегодня праздничный день - Новруз байрам. На кладбище многолюдно. Здесь, в основном, женщины с детьми, которые приводят в порядок могилы своих близких, моют их памятники, убирают мусор, нанесенный ветром. Тут и там, на черном мраморе могильных плит, утыканные разноцветными маленькими свечками, зеленеют тарелочки с семени* - один из символов праздника. С разных сторон ветер доносит до меня отрывки заунывных речитативов мулл, читающих Коран.

На каждый праздник или годовщину, мой отец, посещая могилу своих родственников, обязательно брал меня с собой. При этом он рассказывал мне о судьбе того или иного представителя нашей фамилии, всегда заканчивая рассказ соответствующими выводами и моралью. Продолжая эту традицию я, так же, как и он, привожу на могилу моих предков детей и внуков. Вот только с рассказами у меня не очень получается. Но я - пробую...

Моего деда звали Джабир. Белый Джабир. Среди своих сверстников, почти всегда мрачных и угрюмых под тяжестью лихих годин молодых и дерзких пацанов, сгоревших под беспощадным Апшеронским солнцем до угольной черноты, и такими же угольно-черными глазами и жесткими от соленой морской воды черными же волосами, он выделялся высоким ростом, атлетически скроенной фигурой, светлым ликом, серо-зелеными глазами, которые всегда улыбались, и еще чем то- таким, что располагало к нему людей от мала до велика.

Джабир, несмотря на юный возраст, пользовался уважением среди жителей деревни. Рассказы о его смелости и отваге были у всех на устах. Когда в 1918 году в Баку и окрестностях (да что там, практически во всем Азербайджане) орудовали банды дашнакских головорезов, беспощадно грабя, калеча и убивая мусульманское население, он, будучи 20-летним юнцом, практически возглавлял народное ополчение села и не раз участвовал в успешных вооруженных вылазках против армянских бандформирований. В одной из таких стычек был тяжело ранен. Память о том ранении дед носил всю жизнь на правом виске - след от вражеской шашки.

В Мардакянах, где он жил, насчитывалось (да и сейчас имеет место быть) с десяток знаменитых, крупных родов таких как: - Назарлиляр, Оджаггулувендлиляр, Рахимлиляр, Халилвендляр, Бюрджлюляр и т.д. Мой дед же был из рода Субханлылар, который считается одним из древнейших родов в Мардакянах.

Его семья, по меркам того времени, была не очень зажиточной, но и не бедствовала. Мой прадед, отец Джабира, был искусным каменщиком. В Мардакянах не один дом был построен с его участием, и не только как каменщика, но и как старшего помощника архитектора по вопросам закупок стройматериалов, а также соблюдения качества и сроков исполнения работ. Вместе с тем он также занимался садоводством и разведением мелкого рогатого скота, поэтому Джабир сызмальства был приучен к труду и с удовольствием помогал отцу, когда тот отлучался, будучи занятым на очередном строительстве.

Особенно Джабиру нравилось работать в саду. Он настолько поднаторел в этом деле, что частенько, по просьбе соседей, помогал им с посадкой и обслуживанием такого знаменитого на Апшероне сорта винограда как Шаны, а также прививкой и осенней обрезкой плодовых деревьев. Их собственный сад, трудами Джабира, был превращен в оазис, “райские кущи” - как говаривали соседи. Всюду, по весне благоухали цветы, грациозно обвивая тщательно побеленный известью каменный забор цвели различного рода вьюны и жимолость. Посаженные четко по линиям, аккуратно обрезанные и также как забор, побеленные известью стволы фруктовых деревьев напоминали строгий строй солдат, выстроенных как будто на парад. Не отставая от них по ухоженности, стелились по песку белый и черный Шаны, увешанные тяжелыми гроздьями. В самый разгар осени дальний угол сада буйствовал соцветием Шафрана, что было особенной гордостью Джабира и дополнительно приносило в семейный бюджет солидный материальный доход. Ну и конечно розы! Розы были слабостью Джабира. Он был в вечном поиске новых, причудливых сортов, которые в большом количестве завозились в порты Баку, в основном из Ирана и России. Джабир мог часами говорить об их красоте, причудливых окрасках и пьянящих голову ароматах, подчас вызывая зависть у народных певцов - ашугов изысканностью своего слога.

По жизни же Джабир был немногословен. Свои чувства он выражал поступками, часто не афишируя их и не ожидая реакции со стороны. Он был чутким, внимательным и любящим сыном, братом, другом. Всю тяжелую работу по дому взваливал на себя, стараясь во всем помогать родителям, оберегая их от чрезмерных забот. Вообще к любым старшим, если даже человек был старше него всего на несколько лет, он относился подчеркнуто уважительно, выказывая это всем своим поведением.

К младшим сестрам и братьям у него было особенно нежное и заботливое отношение. Странно было видеть, как здоровый детина, с детской непосредственностью, играет с малышами, нянчится с ними, делает им игрушки из разной всячины.

Но прежде всего он был справедлив. Эта черта характера была у него гипертрофирована. Джабир часто выступал третейским судьей в спорах между своими сверстниками и не давал спуску различного рода проходимцам и мошенникам. Вместе с тем, он старался всегда найти возможность помочь оступившемуся, если последний сам искренне понимал и признавал свою ошибку.

Но, жизнь, как пасьянс раскладывает все новые и новые партии, находясь в эпицентре которых, человек трансформируется, приобретая совершенно противоположные для себя черты характера. Пройдя через горнила первой четверти 20 столетия, столкнувшись лицом к лицу с подлостью, низостью, бесчестием лютого врага, превозмогая боль от утраты товарищей, убийства по всей стране ни в чем не повинных женщин, стариков, детей, преисполненный яростного негодования и жгучей, всепоглощающей жаждой мести, Белый Джабир из доброго и радушного паренька, превратился в беспощадного, сурового, угрюмого, физически израненного и морально полностью опустошенного 20 - летнего юношу с исковерканной душой старика. С какой радостью и воодушевлением он воспринял зарождение нового демократического Азербайджана, с таким же отчаянием и злостью он вновь схватился за оружие, чтобы защитить ее от еще более ненавистного врага.

Глава 2

Распоясавшийся Апшеронский ветер с легкостью вздымал ввысь гигантские вихри из песка и капелек морской волны, которые разбиваясь о прибрежные скалы, улетали далеко на берег, вымачивая его как после дождя. Песок своими острыми гранями беспощадно колол лицо, забивался в глаза, нос, рот, не давая сказать ни слова. Чтобы успеть перекинуться парой фраз приходилось пережидать порывы ветра и прятаться за крупами лошадей. Пустынный и совершенно безлюдный в это осеннее время года поселок Шувеляны, где в основном находились летние домики, тонул в непроглядной тьме. Эти места с недавних пор присмотрели для своих темных делишек различного рода бандиты, Гочу1[1]и другой криминальный люд.

Сигнал пришел от старика шорника Мамедали, который готовясь к воскресному базару, задержался в своей лачуге перебирая бараньи шкуры.

- В начале ветер доносил до меня обрывки криков и ругани, - рассказывал он с выпученными от пережитого испуга глазами, рьяно жестикулируя при этом руками с растопыренными, скрюченными артритом пальцами, - Потом они разожгли костер и искры, разносимые ветром, летели во все стороны. Я испугался, что наши дома могут загореться, поэтому решил предупредить их. Какое там!!! Все, что освещал большой костер - человек семь всадников, вооруженных до зубов и двое связанных мужчин в исподнем белье. Увиденное мною, слава Аллаху, вернуло мне благоразумие и я, опасаясь, что меня заметят, стал отползать к своему дому. В этот момент прогремело два, нет - три выстрела!

Старик еще что-то говорил осипшим от волнения голосом, когда, оставив его дежурному, трое сотрудников милиции - начальник Мардакянского отдела товарищ Акрам Гасымов, только что принявший дежурство, младший инспектор Сардар Алиев и старший инспектор по борьбе с бандитизмом Джабир Исламов, оседлав коней, поспешили в сторону Шувелянского берега.

За каких-нибудь 10-15 минут они были на месте. Но бандитов и след простыл. Осмотрев местность и убедившись, что никого нет, они обнаружили два трупа в исподнем белье, со связанными руками. Акрам Гасымов признал в них Наримана и Октая, двух активистов-коммунистов из села Бузовны. Джабир тоже сразу их узнал, но не подал виду.

Еще до русской революции 17-го года Нариман и Октай работали на Сабунчинских2[2]нефтепромыслах, где, попав под влияние большевиков стали активными членами, практически предводителями их боевого крыла. Несколько раз были арестованы за саботаж и агитацию против царского режима. Однако всякий раз, учитывая былые заслуги их предков, за них заступались общественность и аксакалы3[3]села, и власти вновь и вновь выпускали их на поруки.

После установления Советской власти, прозванной в народе “Шурави”4[4], они с энтузиазмом взялись “за классовую борьбу”, сделав своей мишенью тех самых уважаемых аксакалов, которые защищали их от царской охранки. В черных, до невозможности потертых кожаных куртках и фуражках с красной звездой над глянцевым, сломанным в нескольких местах козырьком, с маузерами на широких ремнях с портупеей, они, по их мнению, устанавливали справедливость, отбирая у богатых, и не всегда отдавая бедноте, которые, к слову сказать, часто отказывались от такой “справедливости”, за что тоже - получали по заслугам как прихвостни беков и мулл. Их роковой ошибкой была чрезмерная критика религии. Сельчане, науськиваемые местными муллами, не могли спустить им с рук такое оскорбление веры. По всей вероятности, все эти факты и явились причиной расправы над ними.

- Их уже неделю разыскивают - стараясь перекричать грохот Каспия, сказал Акрам Гасымов, вставая с колен после осмотра трупов, - Да, досталось бедолагам, видать порядком насолили они своим палачам.

Дождавшись, когда очередной порыв ветра пройдет, он приблизил лицо к Джабиру и быстро, скороговоркой прокричал.

- Джабир, ты останешься здесь, мы с Али вернемся в участок и вышлем сюда дознавателей и повозку. Справишься?

- Справлюсь, Раис, отчего же не справлюсь?

- Стереги трупы, они могут вернутся. Видимо, мы их спугнули. Хотя, может быть они вовсе не уходили и следят за нами.

- Возможно и так, - немного подумав и переждав очередной порыв ветра Джабир добавил, - Думаю, это люди Гочу Азиза.

Джабир хорошо помнил те времена, когда сын бакалейщика Кербела Мусы, топал Азиз, хромающий на одну ногу в результате падения с лошади, был на побегушках у знаменитых Гочу того времени: сначала у Сабира Чемберекендского5[5], а затем, когда того арестовали жандармы городской управы и выслали в Сибирь, у Зии Балаханинского6[6]. Сейчас же он сам известный и уважаемый всеми Гочу Кербела Азиз, под началом которого как минимум человек 25-30 отъявленных головорезов.

Уважение он приобрел своей беспощадной и жестокой борьбой с дашнакскими бандами, а затем и с новой властью - “Шурави”. Вместе с тем, как судачили в его близком окружении, Гочу Азиз думал и о своем будущем. Не очень-то веря в победу идеи независимости Азербайджана, он вынашивал планы перехода границы Ирана или Турции, при этом старался награбить как можно больше добра для безбедного существования за кордоном. В банде у него была жесткая дисциплина, его люди без его ведома шагу не могли ступить.

- Хорошо, - прокричал Акрам Гасымов, когда очередной порыв ветра успокоился, - Вот возьми мой наган и обойму к винтовке. И будь начеку, если вдруг они за чем-то вернутся - сразу стреляй, пуль не жалей, но и сам тоже не лезь на рожон, не рискуй.

Они проворно вскочили на коней и пришпорили их. Акрам Гасымов специально поставил в охранение опытного Джабира, зная, что тот его не подведет, да и младший инспектор Алиев был еще желторотым юнцом для таких заданий.

Оставшись один, Джабир, перетащил трупы поближе к своей лошади, привязанной к чахлому, неистово терзаемому порывами ветра инжировому дереву. Затем стал громко отдавать приказы мнимым товарищам, которые якобы стояли в дозоре вместе с ним, надеясь таким образом отпугнуть бандитов если те еще не ускакали. Еще через некоторое время, вконец замерзнув на открытой местности под шквальными порывами ветра, он лег рядом с трупами, стараясь защититься ими от ветра.

Лежа среди еще не совсем окоченевших тел, его кольнуло жало горьких воспоминаний.

Глава 3

Шел 1917 год. Давно закончилась пора сбора сладкого как мед инжира, и пришло время собирать щедрый осенний урожай винограда и ароматного шафрана.

Это случилось в то время, когда «Страна Огней» стояла на пороге великих изменений и катаклизмов. Раздираемая внутренними противоречиями и находясь под давлением внешних угроз, она всеми силами пыталась сохранить себя, свою славную историю, свою идентичность, свое право на свободное, независимое будущее.

Полумертвый, с рассеченной от удара шашкой головой и заваленный телами мертвых товарищей, он, теряя сознание, понял, что их предали. И возможно именно ярость от осознания случившегося предательства дала ему силы не умереть, истекая кровью.

На следующий день или через два (он не смог бы точно сказать, сколько прошло времени), придя в сознание, Джабир стал выбираться из-под окоченевших трупов. Его мучила жажда. Запекшаяся кровь толстой коркой почти полностью закрыла левый глаз, но у него не было сил что-либо предпринять. Сколько ему пришлось проползти, пока его не нашла жительница близлежащей деревни, он не знал. Очнулся Джабир от теплого прикосновения. Открыв глаза, он увидел немолодую женщину лет пятидесяти, которая с осторожностью умывала ему лицо, приговаривая при этом, как для младенца, нежные успокаивающие слова. Он вновь и вновь терял сознание и снова приходил в себя. Она кормила его, умывала и убирала за ним. В один из разов, когда Джабир в очередной раз пришел в себя, он увидел склонившееся над ним, лицо доктора с острой бородкой и в пенсне (как потом ему рассказали).

- Я в аду, - подумалось ему, - А это черт, хоть и выглядит ученым, - и как будто уже от страха, он вновь потерял сознание.

В следующий раз он очнулся от тряски. Его куда-то везли в повозке. Холодный и освежающий ветерок после затхлого помещения, где он провел больше месяца, помог ему более длительное время находиться в сознании. Вместе с тем, озираясь по сторонам, он не узнавал ни тех людей, которые его окружали, ни места, по которым его везли.

Окончательно сознание вернулось к нему через два с половиной месяца. Открыв глаза, он не сразу узнал комнату, где обычно длинными зимними вечерами вся семья проводила время. Первым его возвращение в реальность заметил брат, который с ужасом на лице смотрел на него, затем, широко улыбнувшись, выбежал из комнаты и с радостным криком бросился во двор. Сразу появились все домочадцы. Мать и даже всегда сдержанный отец со слезами на глазах и причитаниями, вознося хвалу Аллаху, стали наперебой спрашивать его о самочувствии. Братья и сестры тихо улыбались и целовали ему руки, отнимая их друг у друга и прикладываясь к ним щеками. От переполнявших его чувств слезы медленно поползли по щекам, скрываясь где-то в дебрях отросшей за это время длинной бороды, белевшей частой проседью.

- Бедный мой мальчик, поседел в 20 лет, - жалобилась мать, обильно поливая слезами свое лицо, вместе с тем широко улыбаясь, безмерно счастливая его невероятному спасению.

Еще несколько дней весь двор был переполнен друзьями, родственниками и просто односельчанами, которые заходили узнать о здоровье Джабира. В дальнем конце двора соорудили навес, где гостей угощали чаем со сладостями. Иногда гости привозили жертвенного барана, которого тут же забивали и готовили еду для посетителей. Но во многих других дворах, несмотря на прошедшее время, еще был траур. Из всего отряда в пятнадцать человек в живых остался только Джабир.

- Считай, ему повезло. От такого удара шашкой никто бы не выжил, не будь он любимчиком Аллаха.

- Да, видать, мать его была на намазе1[7].

- А кто его нашел?

- Сария биби. Мать покойного Заира, из Амирджанов, которого дашнаки повесили у нее на глазах. Говорят, с того дня она умом тронулась. Не хотела Джабира отдавать, думала, это ее сын.

- Бедная женщина.

- Гафар! Джалиль! Самовар совсем остыл, поддайте-ка угля.

Гафар, Джалиль, Бадал и Гамзат были закадычными друзьями Джабира. Они были одногодками, но Джабир был среди них непререкаемым авторитетом. Хотя ростом Аллах никого из друзей не обделил, Джабир по комплекции был на порядок выше и здоровее всех. Друзья были выходцами из одной, не особо обеспеченной социальной прослойки села, но это не мешало им быть лидерами и вести за собой молодежь, будь ты бедняк или сын бека. В тот злополучный день Джабир отправил своих друзей в Кюрдаханы2[8]организовать среди молодежи деревни ополчение и объединиться с ними для более масштабных операций против дашнакских банд. Что это было - предвидение или случайность, Джабир сам не мог ответить себе на этот вопрос, но беспрестанно благодарил Всевышнего за их спасение.

- Жаль, что нас там не было…

- Эй, Гафар, ты тоже хотел бы лежать сейчас в сырой земле? Поверь мне, как Джабиру - тебе бы не свезло, - с едва заметной улыбкой сказал Бадал.

- Типун тебе на язык, я не про это, - сверкнув жгуче-черными глазами под невероятно пушистыми “чатмагаш3[9]” бровями, прошипел Гафар, - Мы бы смогли защитить друг друга.

- Да нет, - отозвался Джалиль, смотря куда-то поверх голов своих друзей, - Сдается мне кто-то специально заманил наших в ловушку.

- Мне не верится, что кто-то из своих мог пойти на предательство, - сказав это скороговоркой, Гафар резко поднялся и взяв ведро, быстрым шагом направился к колодцу, затем остановился, и, повернувшись в сторону Джалиля, почти выкрикнул, ненароком обратив на себя внимание собравшихся во дворе сельчан, - Если это не подтвердится, что ты людям скажешь? Придется держать перед ними ответ.

Джалиль ничего не ответил. Только тихо, самому себе под нос пробурчал: «Ладно, поживем увидим, мне тоже не хочется в это верить».

Несмотря на то, что прошло уже три дня со дня пробуждения Джабира, народу во дворе дома меньше не становилось. Вот и сейчас, встретив очередную партию гостей из соседнего села Гала и угостив их с дороги терпким, душистым чаем и нехитрыми сладостями, друзья вновь вернулись на свои места под столетним тутовым деревом, раскинувшим свои ветви далеко за пределы двора.

- Я где-то с тобой могу согласиться, Джалиль, - отозвался Бадал, - Эти социалисты на что угодно пойдут ради своей цели.

- Социалисты?! Видать, тебе есть что сказать. Ну, говори, не томи, - с нетерпением в голосе проговорил Джалиль и повернувшись к Бадалу, вперил в него тревожный взгляд в ожидании плохих новостей.

- Ты же знаешь Гара Джабира?

- Ну да, будь он неладен!

- Так вот, говорят, что он часто стал ходить в дом Узун Салима из Мешхеда.

- Это тот самый горлопан, который мутит всех на Балаханинских промыслах?

- Он самый. Сволочь неблагодарная, - желваки на лице Бадала заходили ходуном, что говорило о его крайней озлобленности, - Человека приютили, дали работу, а он кусает руку, кормящую. Помните, в каком виде он пришел в деревню? Если бы не наши аксакалы, попросившие за него у хозяина промысла Агамирзы - бека, кто бы его взял на работу?

- Что-то я связи не улавливаю. Причем здесь этот смутьян? - встрял в разговор Гамзат.

- А при том, что с недавних пор они, чтобы усилиться, объединились с дашнаками.

- И ты думаешь, что Гара Джабир…?

- Ну, утверждать не могу.

После некоторой паузы, в течение которой они помогли подошедшему Гафару опустошить ведро с водой в большущий самовар, друзья вновь расселись по своим местам. Гафар, которому почему-то не сиделось на месте, принялся колоть дрова для розжига самовара, остальные молча следили за его проворными действиями, периодически отлучаясь, чтобы обслужить гостей, поднося им чай и сладости.

- Почему он не был с ними в тот день, ведь, вроде, должен был быть? Он знал про все - сколько, когда, где.

Гафар перестал махать топором и, смотря на разъяренного Бадала, спросил: - О чем это он, Джалиль?

- О Гара Джабире. Говорит, он связался с социалистами. Ладно, Бадал, скажи ребятам, пусть присмотрят за ним.

- За кем - за Узун Салимом или Гара Джабиром?

- Да за обоими!

- А что за ними смотреть? - с язвительной ухмылкой на лице сказал Гамзат, - Прижать немного, сами все выложат.

- И то правда. Ладно, обмозгуем это дело, да и с Джабиром надо посоветоваться.

Почти до самой ночи друзья оставались во дворе дома Белого Джабира, обсуждая возможное предательство, и лиц, могущих быть замешанными в этом. В конце концов, в одном их мнение сошлось - предательство было, и оставлять это безнаказанным само по себе было бы тоже предательством, предательством памяти погибших друзей-односельчан.

Глава 4

Месяц над нашею крышею светит,

Вечер стоит у двора.

Маленьким птичкам

И маленьким детям

Спать наступила пора.

В самые тяжелые моменты своей жизни он напевал эту колыбельную, которую когда-то пела ему мать. Он помнил эту детскую песенку всю, до самого конца, хотя пела она ему ее всего-то год, первый год его жизни, который был последним годом ее.

Завтра проснешься — и ясное солнце

Снова взойдет над тобой…

Спи, мой воробушек,

Спи, мой сыночек,

Спи, мой звоночек родной.

Он отчетливо помнил ее ласковый голос, тиканье настенных часов с кукушкой, неровные белые стены тесной комнатушки, маленькое окошко, выкрашенное в сине-голубой цвет и ничем не занавешенное, пол, сплошь устланный не особо искусно сотканными цветастыми паласами из верблюжьей шерсти грубой выделки, и невысокий, сбитый из кривых, темно-коричневых бревен потолок.

Голос матери перекликался со свистом сверчка, притаившегося где-то за сундуком, и скрипом его люльки, которую смастерил его дед - плотник Гара1[10]Газанфар. А может, все эти воспоминания были выдуманы его воображением, не всегда здоровым, но, несомненно, богатым. Иначе, как все эти подробности могли сохраниться в голове у годовалого дитя.

Спи, моя крошка,

Мой птенчик пригожий,

Баюшки-баю-баю.

Пусть никакая печаль не тревожит

Детскую душу твою.

Ты не увидишь ни горя, ни муки,

Доли не встретишь лихой…

Спи, мой воробушек,

Спи, мой сыночек,

Спи, мой звоночек родной.

Детство Гара Джабира, прозванного так из-за поразительного сходства со своим дедом Гара Газанфаром, достаточно зажиточным плотником - крестьянином из Карабаха, сколотившим под конец жизни состояние на выращивании хлопка, было по большей части безрадостным. Рано потеряв мать, он остался на попечении бабушки по материнской линии. Бабушка Амина-хатун2[11], происходившая из обедневшего Карабахского бекского рода, была женщиной властной. Поэтому, когда отец Гара Джабира, торговец хлопком-сырцом Мешади3[12]Джаббар, не долго погоревав вновь решил жениться, она наотрез отказалась отдавать его, еще совсем кроху, чужой женщине, за тридевять земель от их родного села Сеидли, относящегося к Кябирлинскому магалу Карабаха.

- Вот когда умру, тогда и заберешь его в эту свою пустыню, - сказала под нос Амина хатун, отказав Мешади Джаббару отдать ему сына.

До семи лет он рос на попечении своей бабушки в качестве самого любимого, младшего внука. Стараясь, чтобы малютка Джабир ни в чем не чувствовал своего сиротства, она окружила его особым вниманием и любовью. Потакать всем его капризам, выполнять любые желания и ни в чем не перечить было обязанностью не только прислуги, но и всех домочадцев. Можно сказать, что это было единственное счастливое время, выпавшее на его горькую детскую долю.

Переехав после смерти бабушки Амины-хатун в дом отца, вконец избалованный сорванец поначалу не мог понять, почему какая-то незнакомая женщина распоряжается им по своему усмотрению, при этом шпыняет его и унижает на каждом шагу.

Новая жена отца Гара Джабира - Бибиханым, происходившая из старинного и уважаемого мардакянского рода «Бюрджлюляр», сразу же невзлюбила его, вероятно, понимая, что он, как старший сын, унаследует от отца все его состояние, обделив тем самым ее собственных детей. Поначалу, как и любой ребенок его возраста, он всячески хотел ей понравиться, ластился, ища материнского тепла и ласки. Однако растопить каменное сердце мачехи оказалось невозможным.

- Целыми днями праздно шатается неизвестно где, и нет от него никакой помощи и пользы!

- Он же еще ребенок, пусть поиграет, - всякий раз однообразно отвечал его отец на жалобы Бибиханым.

- Эта старая карга избаловала его до невозможности! - в бешенстве, закатывая глаза выкрикивала Бибиханым.

- Негоже так говорить об усопших, - совершенно не реагируя на эмоции жены, спокойно отвечал Мешади Джаббар

- Но я с ним не справляюсь! - плаксиво канючила она.

- Тебе и не надо, - примирительно говорил он.

- Как знаешь, - вдруг совершенно спокойным голосом заканчивала она очередной, как по нотам разыгранный скандал, давая понять, что совершенно не заинтересована в воспитании пасынка и поэтому отпускает все на его, то есть Мешади Джаббара, усмотрение.

Вот все, что Гара Джабир слышал каждый раз, когда Бибиханым начинала жаловаться отцу. А случалось это довольно-таки часто.

- Что она от меня хочет? - насупив кустистые черные чатмагаш брови и надув по-детски пухлые губки, говорил отцу Гара Джабир, - Что я ей сделал, почему она меня не любит?

- Ну что ты, сынок, она тебя любит, просто беспокоится о тебе, - гладя сына по голове, с любовью в голосе говорил Мешади Джаббар.

Нужно отметить, что отец души в нем не чаял и баловал, жалея сына, так рано лишившегося материнской любви. Но, подолгу отлучаясь из дома по торговым делам, он тоже в какое-то время потерял связь с сыном. Поэтому можно сказать, что Гара Джабир, в силу своего буйного характера и избалованности, рос, не считаясь ни с какими авторитетами и правилами, которые устанавливал не он, а кто-то другой. Собрав вокруг себя таких же “сорвиголов”, он сутками носился по округе, придумывая все новые и новые шалости.

- Уважаемая Бибиханым, - в очередной раз жаловались пастухи села, - Угомоните своего башибузука, опять угнал с пастбища дюжину коз Деде Джаваншира, и отдал только после выкупа,

- Да вы что? - удивленно вопрошала Бибиханым, - Как стыдно перед Деде Джаванширом, ведь он мне родственником приходится. И что он потребовал за этих коз?

- Каракульча4[13]овечку, - в ужасе округлив глаза, выкрикнули пастухи, - Которую продал за бесценок, и на все деньги купил сладости для своей банды. Сколько это может продолжаться! То лошадей уведут и спрячут, то только что родившихся щенков, - продолжали жаловаться пастухи, перебивая друг друга, - Ну вот зачем им еще слепые щенки, они же погибнут без матери. При всем уважении к Джаббар Аге, если еще раз этот сорванец что-то такое выкинет, пожалуемся приставу, пусть разбирается.

- А что я могу поделать, он меня не слушает, - ехидно улыбаясь, говорила Бибиханым, предвкушая очередной скандал, который устроит мужу по его приезду из города.

В первый раз два Джабира, Белый и Черный, столкнулись перед воротами дома Гамид бека на Новруз-байрам. Все мальчишки села знали, что Белый Джабир ревностно охраняет дом своей возлюбленной, и никто даже и не помышлял о такой наглости, как подбросить под дверь дома Гамид бека папаху - старинная праздничная традиция. Но, во-первых, Гара Джабир об этом не знал, а во-вторых, тем более это было бы для него очередным вызовом и по большей части, развлечением.

- Да кто он такой? - беленился Гара Джабир, - Он мне не указ, мне даже отец не указ, а этот Белый Джабир тем паче.

- Ты лучше с ним не связывайся, - предупреждали его новые друзья, - Его все здесь уважают.

- Вот еще, пусть лучше он со мной не связывается.

Все закончилось тем, что нукеры Гамид бека просто разогнали свору ребят, неистово орущих под окнами дома, наблюдая за боем двух гигантов - Белого и Черного Джабира.

- Ничего, я еще с ним разберусь, - зло шипел Черный Джабир, потирая ушибленную скулу и осматривая разорванную на груди рубашку, - Он еще пожалеет, что со мной связался.

- Кто это такой, откуда он взялся? - в свою очередь вопрошал у друзей Белый Джабир, вообще никак не пострадавший в драке, - Он что, не знает меня?

С того самого дня два Джабира стали, если и не кровными врагами, то только потому, что не успели. О том, что Гара Джабиру предстояло на долгие три года покинуть Мардакяны и уехать на учебу, мы повествуем ниже.

В пику Белому Джабиру, Гара Джабир решил сам заделаться женихом Бану, хотя ни разу ее и не видел. И это стало смыслом его дальнейших устремлений. Он постоянно ошивался у дома Гамид бека в надежде увидеть ее.

Случай представился, когда женщины семьи Алибейли, вместе с женщинами из других уважаемых семей Мардакян, были приглашены на праздник Курбан байрам в дом Мешади Джаббара. На праздничном ужине - ифтар5[14]присутствовала и Бану. Гара Джабир, на удивление домочадцев, весь вечер крутился в доме, стараясь получше разглядеть Бану, и, что говорить, был сражен ее красотой.

-

Благодарю тебя, о мой Аллах, что ты послал ее мне. Теперь у меня появился смысл в жизни, - думал Гара Джабир, лежа ночью в постели, не в силах хоть на минуту забыть образ своей возлюбленной, чтобы заснуть хотя бы на часок, - Я сделаю все, чтобы она стала моей, я сверну горы и поверну вспять реки, я убью всякого, кто встанет на моем пути к ней. Я сделаю ее самой счастливой женщиной в мире, моей женщиной, моей женой.

С тех пор он перестал бояться встретить Белого Джабира у ее дома. А Белый Джабир искал с ним встречи, чтобы поквитаться за все.

Именно в тот период у отца Гара Джабира, Мешади Джаббара появилась идея отправить его учиться. Причиной стали неприязненные отношения Гара Джабира со своей мачехой Бибиханым, достигшие своего апогея. Под конец, когда у Джабира было уже три сводных брата и одна сестра, мал мала меньше, к которым он, к слову сказать, относился брезгливо-пренебрежительно, а ему исполнилось шестнадцать лет, он окончательно перестал обращать внимание на замечания и окрики своей мачехи, а с некоторых пор прервал всякое общение, вроде и нет ее вовсе.

- Вот просто как будто я - пустое место. Он не разговаривает со мной, не здоровается, сутками исчезает из дома, а когда спрашиваю, где он был, не отвечает на мои вопросы. Что за ребенок?

- Он уже не ребенок, Бибиханым.

- Вот именно, а ведет себя как ребенок. Пастухи опять жаловались на него, говорят: - если не примем мер, то они напишут прошение приставу. Так что сделай что-нибудь, Джаббар, твое бездействие до добра не доведет.

И Мешади Джаббар сделал, отправив его учиться в Елизаветпольскую мужскую гимназию.

- Все-таки добилась своего, сука, - не выбирая выражения думал Гара Джабир, разрабатывая план мести, - Ну ладно, чертова мерзавка, тебе это с рук не сойдет, еще умоешься слезами.

Гара Джабир был очень недоволен решением отца отправить его учиться. Его душила одна только мысль, что он будет вдали от своей любимой.

- Зачем мне эта гимназия, что я там буду делать?

- Как что? Будешь учиться, получишь образование, станешь большим начальником, заработаешь кучу денег, а еще больше - власть.

- А что, у нас мало денег?

- Ну, денег никогда много не бывает, сынок, а вот чего у нас нет, так это положения в обществе и власти.

- Какое такое положение, какая власть?

- Вот именно для этих знаний и нужно образование. Поэтому не капризничай и собирайся в дорогу.

В первый день месяца Зу-ль-хиджа, 1302 года, то бишь 1 сентября 1885 года по Григорианскому календарю, Гара Джабир, в сопровождении отца, выехал в город Баку, чтобы оттуда отправиться в Елизаветполь для учебы в гимназии. Перед этим он полностью опустошил заначку Бибиханым в размере 150 рублей (сумасшедшие деньги по тем временам), а также подпортил ей несколько праздничных платьев и келагаи6[15]из дорогущего шекинского шелка.

Впредь будет знать, как идти против меня, - стиснув зубы, шипел он, разрывая очередной шикарный келагаи, которым так дорожила Бибиханым.

«Завтра проснешься — и ясное солнце

Снова взойдет над тобой…»

- Как же взойдет оно, - зло думал Гара Джабир, трясясь в коляске, запряженной парой тощих кобыл, напевая про себя мамину колыбельную. Но все же нехитрые слова детской песенки давали ему некоторое успокоение.

Он считал, что отец, приняв сторону мачехи, вновь его предал и выслал вон, с глаз долой, бросив на произвол судьбы. Сердце его обливалось кровью, и вместе с жалостью к себе в нем просыпалась какая-то неизведанная им до сих пор ярость.

- Они все мне заплатят, я отомщу, я всем докажу.

Что он всем покажет и что докажет, он пока не знал, но эта решимость показать и доказать давала ему надежду. Надежду на что, - он тоже пока не знал.

Гимназические уставы, призванные выковать из юных душ прилежание, правила хорошего тона — с их почитанием старших и заботой о младших, благоговением перед учителем и честностью с товарищами — вкупе с железной дисциплиной, казалось, бесследно скользили по натуре Гара Джабира. Он оставался неукротимым, взбалмошным сорванцом. Ярость, вспыхнувшая в нем при расставании с домом, то и дело опаляла его и в стенах гимназии, и разгоралась она порой от малейшей искры. Вспыхивая, словно порох, он бросался в драку, не разбирая силы противника, и частенько познавал горечь поражения. Со временем, однако, он научился выбирать моменты для своих вспышек, нападая лишь на тех, кто не мог дать сдачи. Это не прибавило ему почёта среди товарищей, и вскоре он стал изгоем, что лишь подливало масла в огонь его гнева, толкая на новые отчаянные выходки.

Ребята из его класса, в своем большинстве являвшиеся выходцами из достаточно обеспеченных и знатных родов, тоже были в меру избалованными и хулиганистыми, однако то высокомерие и пафос, с каким вел себя с ними Гара Джабир, оскорбляло их высокое, по факту рождения, достоинство, и они подчас отвечали ему, выскочке и простолюдину тем же, издеваясь над ним по всякому поводу и без.

Несколько раз Гара Джабира хотели исключить из гимназии за драки, прогулы уроков, неоднократные злостные нарушения дисциплины, выраженные в употреблении спиртных напитков и пьяных дебошах, устраиваемых им в общежитии. Но “особые” отношения с классным руководителем, которому он систематически “стучал” на своих однокурсников, а также деньги и обширные, порой высокие связи Мешади Джаббара все же дали возможность Гара Джабиру кое-как завершить свое образование и вернуться в село уже в качестве ученого человека, но, по сути, такого же неуча, лодыря, бездельника и хулигана, каким он был до отъезда.

- Ну что, сынок, - с гордостью смотря на своего, теперь уже ученого сына, сказал однажды Мешади Джаббар, - Пойдешь ко мне работать?

- В контору что ли? - лениво ответил Гара Джабир, потянувшись к инкрустированному слоновой костью серебряному портсигару, - Что мне там делать? Скукота.

- Что ты говоришь? - вспылил Мешади Джаббар ошеломленный не столько тем, что сын собирается при нем курить, а тем, что отказывается работать, по сути, в своей же компании, - Для чего тогда я тебя обучал столько лет в этой гимназии, уйму денег потратил, унижался и позорился перед уважаемыми людьми, моля их, чтобы тебя не исключали за твои проделки.

- А я другого и не ожидала, - сказала вошедшая в комнату Бибиханым, - Его хоть в Европу посылай учиться, хоть в Америку, да хоть куда - все равно вернется таким же невоспитанным хамом, - презрительно вперив взгляд в Гара Джабира, говорила Бибиханым, расставляя на столе чайные принадлежности, - Где твое уважение? С отцом разговариваешь, развалился перед ним, ноги выше головы, да еще и куришь, бесстыдник.

- А это тебя не касается. Занимайся своими делами женщина.

- Джабир! Как ты смеешь так разговаривать с человеком, который тебя вырастил и заменил тебе мать!

И так далее и тому подобное. Мешади Джаббар понимал, что плохо воспитанному и в конец избалованному первенцу, по сути, уже взрослому мужчине, перманентно находящемуся в состоянии войны с его женой, не место в его доме, и с этим надо было что-то делать.

Несмотря на обиду из-за постоянных стычек и неуважительного отношения к себе, а еще больше к своей жене, Мешади Джаббар все же взял его на работу в качестве счетовода, и назначив ему жалованье чуть выше обычного, снял на первое время комнату вновь отстроенном, доходном доме братьев Садыховых. Из окна комнаты открывался великолепный вид на здание Общественного собрания, Михайловский сад и набережную. Сам дом был оборудован по последнему слову техники, имелся даже лифт. Но Джабир в кругу друзей и знакомых, на этот раз уже во всеуслышание, но все же за спиной отца, поносил его за то, что он в очередной раз отделался от него, практически выставив из дома.

Вместе с тем обида на отца, не мешала Гара Джабиру в полной мере пользоваться всеми благами положения сына крупного торговца хлопком. На работу он систематически опаздывал или вовсе не приходил. С сослуживцами вел себя грубо, высокомерно, неуважительно, отчего и те не питали к нему какого-либо пиетета. Учитывая разгульный образ жизни, который он вел, и связанные с этим большие долги в ресторанах, а в последнее время и в казино, завсегдатаем которых он числился с самого переезда в город, Гара Джабир часто брал из кассы свое жалованье вперед, отчего у него и в конторе скопился огромный долг.

- Джаббар Ага, - переминаясь с ноги на ногу и стыдливо опустив глаза, говорил его приказчик Глеб Егорыч Синицын, потомственный старовер и отменный счетовод, работающий с Мешади Джаббаром еще с незапамятных времен, практически всю свою жизнь, - Ваш сын, несмотря на мои категорические возражения, опять опустошил кассу и уехал со службы после полудня. Если так и дальше пойдет, то жалованья нам в эту неделю не видать.

- Не знаю, Глебушка, что мне с ним делать, совсем от рук отбился.

- Ремня бы ему, Джаббар Ага, да по сусалам, по сусалам, - сжав зубы и потрясая кулаком, процедил сквозь зубы Глеб Егорыч.

- Ну что ты, Егорыч, какого ремня, смотри какой вымахал, - глубоко и печально вздохнув, Мешади Джаббар посмотрел куда-то вдаль и сказал: - Дааа, проморгал я сына Егорыч, проморгал.

Все закончилось тем, что Гара Джабир, в очередной раз получив от Глеба Егорыча категорический отказ ссудить его наперед в счет жалованья, решился на банальную кражу и, воспользовавшись моментом украл из отцовского сейфа аж целых пять тысяч рублей. Этот поступок стал темой для городских сплетен, которые обрастали душераздирающими подробностями, конечно, выдуманными городскими сплетницами, и причиной его окончательного разрыва с отцом.

Мешади Джаббар, который недавно посетил Мекку и стал Гаджи7[16], но все по-прежнему звали его Мешади, очень тяжело переживал последнюю выходку своего сына.

- Ославил меня, собачий сын, перед всем миром опозорил. Как мне теперь людям в глаза смотреть?! - в исступлении, заламывая руки, кричал всегда выдержанный, спокойный и умиротворенный Мешади Джаббар.

- А я тебе говорила, - неумело скрывая злорадство, вторила ему Бибиханым, - Говорила, что ничего хорошего из него не выйдет.

- Да замолчи ты уже, - огрызнулся на нее Мешади Джаббар, - Каркаешь как ворона, вот и накаркала.

Бибиханым, обиженно насупившись, через некоторое время примирительно сказала:

- Что уж теперь убиваться, у тебя и другие сыновья есть. Придет время, отправишь их учиться, они и станут твоими преемниками.

Именно в тот период, когда украденные у отца пять тысяч, виртуозно потраченные в течение каких-нибудь двух недель, были на исходе, Гара Джабир познакомился с девушкой с прогрессивными взглядами.

Ее звали Жанна Кольцова, в девичестве Нерсесян. Она приехала в Баку из Краснодара, где, по ее же словам, убежала от мужа, бывшего прапорщика-интенданта, пьяницы и садиста, который, прокутив все ее приданое, пытался продать ее в дом терпимости.

- Сукин сын, - стоя перед зеркалом в дорогом неглиже, она изящно поправляла шикарную копну, скорее всего крашеных, черных как смоль, волос, - Думал сделать из меня потаскуху и наживаться на этом.

Он, лежа в одних кальсонах на разобранной постели в не очень дорогом номере гостиницы «Европа», с лицом сытого кота смотрел на нее в предвкушении дальнейшей, столь приятной во всех отношениях, дружбы.

- Забудь ты его. У нас с тобой все впереди.

Она обернулась к нему с усталым лицом женщины, столько раз слышавшей эти слова.

- А не брешешь случаем, а то в начале вы все горазды на обещания, а потом…

- Ну что ты, Жанночка, слово мужчины.

- Ну раз так, - обреченно сказала она, - Тогда одевайся, поедем ужинать в «Эрмитаж», а лучше - в «Метрополь», я голодна как волк.

Гара Джабир понимал, чтобы содержать такую женщину, нужны деньги. И он, наплевав на так рьяно оберегаемую им свою гордость, с легкостью пошел на поклон к отцу, надеясь вымолить у него прощение и вернуть себе положение старшего сына и наследника богатого родителя, а с ним и материальный достаток - залог продолжения сладкой и беззаботной жизни, которую он, с недавних пор привык вести. Однако Мешади-Гаджи Джаббар был, на удивление окружающих, необычайно строг и непреклонен.

- Если бы я был уверен, что ты изменился и понял, насколько ты был несправедлив ко мне и Бибиханым, я бы, несомненно, тебя простил, - с каменным лицом чеканил слова Мешади Джаббар.

- Но отец, я действительно…

- Я все знаю, - не смотря в лицо сына, холодно продолжал Мешади Джаббар, - И твою причину, эту падшую женщину по имени Жанна тоже знаю. Причину, которая и заставила тебя сегодня прийти ко мне на этот, как ты, несомненно, считаешь – акт унижения.

Не добившись прощения от отца, Гара Джабир удалился, не солоно хлебавши.

- Хочешь, я устрою так, чтобы он тебя простил? - успокаивая Гара Джабира, сказала Жанна, гладя его по голове, лежащей на ее коленях.

- А откуда ты его знаешь? - подняв голову и посмотрев ей в лицо с удивлением, спросил Гара Джабир.

- Ну что ты, дурашка, откуда же мне его знать, - хихикнув, ответила она, - Я знаю людей, которые его знают, и которым он не сможет отказать.

- А что - можно попробовать, - в надежде и с хитрой улыбкой выкрикнул он, вновь зарываясь головой в ее колени, - Ты моя спасительница!

- Хорошо, что ты это понимаешь, - продолжая гладить его по голове, произнесла Жанна, смотря куда-то вдаль и думая о своих планах относительно их будущего.

Глава 5

Белоснежная, как платье невесты, луна, окруженная сонмом звезд, светила ярче, чем солнце в полуденный час, освещая все вокруг своим серебряным светом. Воздух благоухал всеми ароматами весны. Звенящую ночную тишину иногда нарушал лай собак, из-за чего-то сцепившихся где-то на окраине деревни. Ночь, для середины апреля, выдалась слишком теплой, душной и влажной. Рубаха, обильно намокнув от пота, прилипала к телу и, стягиваясь при резком движении, трещала по швам, обещая тут же разорваться.

Тихо подойдя к низкому, полуразрушенному забору дома Узун Салима, Белый Джабир остановился, оглянулся по сторонам, затем ловко перескочил через забор и направился к покосившемуся крыльцу. Из-за плотно зашторенного окна, сквозь прохудившуюся от частой стирки ткань ситцевой занавески, тут и там прорывались тонкие