Ведьмин внук

Пролог

Треск огня заглушает все остальные звуки, оглушает, дезориентируя и пробуждая внутри что-то древнее, основанное только на голых инстинктах. Выжить, любой ценой выжить. Выбраться.

Только плечо ноет, а обожжённые руки саднит. Он пытался открыть дверь, но та не поддалась, даже не сдвинулась с места, будто слилась со стенами в единое целое. Окна же в комнате уже поглотил огонь.

Он пригибается, прикрывая нижнюю половину лица полой толстовки, жмурится на яркое пламя, что сантиметр за сантиметром жадно поедает сухое дерево.

Выбраться…

Он кашляет, давясь почти непригодным для дыхания воздухом, и пробует снова. Здесь точно было окно. Прямо здесь, по ту сторону огня. Ему даже кажется, что он видит блеск стекла.

«Только бы добраться, только бы…»

Он снова кашляет, задыхаясь и хватая ртом выжженный до непригодности воздух с привкусом пепла. Даже толстовка не помогает.

Он жмурится на яркое пламя, выискивая лазейку, место, где будет легче пройти. Только его нет. Огонь повсюду. Ещё немного и…

Зажмурившись, он рывком ныряет в пламя…

Глава 1

С неба льёт, будто кто-то там наверху забыл закрыть кран или и вовсе трубу прорвало. Артём выглядывает из-под крыши, чтобы убедиться, что в водопаде с козырька виноват именно дождь. Хотя куда уж наглядней. По лужам барабанит до пузырей, будто вода там кипит. Что невозможно, когда на термометре всего каких-то десять градусов.

– Ну чего? Снова не пойдёшь?

От толчка в плечо Артём едва не вылетает с относительно сухого пятачка у дверей школы под дождь и, чертыхаясь, отступает.

– Снова не пойду. И вы прекрасно знаете причину, – он недовольно поджимает губы и прячет руки в карманы бежевой куртки, прежде чем взглянуть снизу вверх. Лёня, пусть и не намного, но выше его. – Бабка почти не встаёт, за ней уход нужен.

«Уход, как же!»

Хоть она и дала после переезда к ним зимой ещё сильнее, однако от помощи всё равно отказывается. Лишь смотрит волком, будто всё не по-её делается, и ворчит сквозь зубы.

– Ты когда нянькой перестанешь быть? – смеётся Леня, натягивая шапку на уши и пряча под ней короткий ёжик тёмных волос. На улице, пока они здесь стоят, кажется, стало ещё холоднее. – Почти год уже при ней собачонкой на привязи сидишь.

– Да иди ты, – Артём зарывается пальцами в начавшие виться от влажности русые волосы, зачёсывая их назад. – Ладно, я побежал.

– Эй! Прям так? Льёт же!

– У меня капюшон, да и бабка снова ворчать будет, что меня черти где-то носят. Достало.

– Тохе с Алинкой что сказать? – ловит своим вопросом Лёня, прежде чем Артём успевает выскочить под дождь. – На случай, если ты снова про чат забудешь.

– Что меня бабка с чертями утащила, – ворчит Артём, всё-таки натягивая капюшон. – Может на выхах получится. Пока.

Он сбегает по ступеням, будто выпущенный из пращи камень, чтобы Лёня уж точно не успел его поймать и ещё чего-нибудь спросить или уточнить. Ответить ему всё равно нечего. Да и расписание незавидное: школа, дом, магазин, уроки, нужное подчеркнуть, бабка и немного потупить в комп. Даже гитару пришлось забросить и та теперь покрывается пылью на стеллаже. А от бабки ничего кроме недовольства так и нет. Недовольство и взгляды, неприятные, тяжёлые взгляды, куда бы он ни пошёл. И тихое ворчание: «Жаль пацан, был бы девчонкой… Вот Сонечка, хорошая девочка».

Хорошая девочка Сонечка – вторая внучка, дочка младшей сестры отца, которую сам Артём видел последний раз лишь в глубоком детстве.

– Ну не девчонка я, чего пристала, – под нос ворчит Артём, вспоминая вечные причитания бабки, и бодро скачет по разлившейся на пути луже, зачерпывая полные кроссовки воды. Чертыхается, чувствуя, как та хлюпает, обволакивая и холодя ноги.

Пищит замок, когда Артём втыкает таблетку ключа в паз, и подъезд встречает темнотой, тишиной, а главное сухостью.

В кроссовках до сих пор хлюпает, так что на свой этаж Артём почти взлетает и ключ как-то быстро попадает в замок, даже искать щель не приходится.

– Ба, я дома!

Артём кричит, помня о чужой глухоте. Обозначает себя, чтобы она не пугалась, когда он появится на пороге гостиной. Вот только голос словно вязнет в этой плотной, ощутимой тишине.

Мокрые кроссовки находят своё пристанище на обувном лотке, куртка – на крючке, только рюкзак падает не на своё место, выскользнув из разжавшихся пальцев. Тихое, недовольное ворчание звучит совсем непривычно. Слишком оно какое-то глухое и надтреснутое…

– Баб?!

Ноги в мокрых носках скользят по светлому линолеуму, когда Артём срывается с места.

Вид пытающейся подняться с пола бабки неприятно царапает что-то внутри, растворяя всё недовольство.

– Давай помогу. Давай…

Артём давится собственными словами, когда бабка отмахивается, зло сверкая на него глазами.

– Уйди! – звучит вполне отчетливо. Бабка снова пытается подняться и снова терпит поражение. – Кому сказа, уйди?!

Артём на мгновение замирает, глядя на бессмысленное копошение бабки на полу: ноги в ярких шлёпанцах на тёплые носки скользят, не давая зацепиться за линолеум, подол летнего цветастого халата путается в худых коленях, ещё больше мешая.

«Не встанет, – понимает он. – Даже если свои чудо-таблетки выпила, всё равно не встанет сама».

Вздохнув, Артём повторяет попытку:

– Давай поднимайся.

Он протягивает руки, собираясь подхватить бабку подмышки, но натыкается на очередное злое недовольство, смешанное со странной ноткой паники в голосе:

– Не трогай меня! Не подходи! Позвони лучше Анечке или Сонечке. Да. Позвони им. А я тут пока полежу.

Бабка действительно укладывается на холодный пол, хотя до её дивана всего каких-то пара шагов. Подтащить её худое, будто иссохшее тело даже худощавому, некрупному Артёму не составит труда, но она предпочитает лежать на полу. Будто боится или… брезгует.

«Как же, – Артём поджимает губы, но помогать больше не торопится. Хочется ей лежать, пусть лежит. – Они даже помочь не приехали, когда тебе плохо было. Даже не навестили за все месяцы, что ты у нас лежишь, а сейчас приедут. Держи карман шире».

– Звони! Чего застыл?!

Номера телефона тётки у Артёма нет, с ней созванивается исключительно отец, который уехал в командировку несколько дней назад. Бабка это прекрасно знает, но, похоже, ей на это плевать, иначе бы не требовала невозможного.

«Вынь да положь, да?» – Артёму хочется матюгнуться и уйти к себе, громко хлопнув дверью, но вместо этого он, сцепив зубы, звонит матери. Пусть та разбирается, но в ответ на пояснение ситуации получает лаконичное: «Помоги подняться, если будет хуже звони в скорую».

«Ну да, ну да, крутись сам, а сделаешь не так, скажем, что маленький и глупый».

– Баб, давай поднимемся, хорошо? – предпринимает ещё одну попытку Артём со вздохом и бабка снова вскидывается, обжигая его недовольным взглядом.

– Ты им не звонил!

– У меня нет номера, и ты это прекрасно знаешь! – наконец выходит из себя Артём. Он тянется к бабке, но та снова отмахивается, даже отползает, не желая помощи. Будто он заразный какой.

– Сама поднимусь. Никчёмный, никудышный мальчишка! Не трогай меня!

«Ну и поднимайся сама, раз я такой противный! Посмотрим, насколько тебя хватит» – внутри ворочается неприятная жаркая злоба, будто кто-то дует на тлевшие всё это время угли.

Артём с интересом наблюдает за тем, как бабка, раз за разом пытается подняться сама, хотя колени дрожат и, дальше чем на четвереньки, подняться не получается. Однако больше он к ней не тянется, а вместо этого включает свет. За окном потемнело ещё сильнее, будто успел наступить вечер, хотя даже носки на ногах ещё не подсохли.

– Баааб? – с тяжёлым вздохом тянет Артём, устав наблюдать за этим копошением. Ему хочется переодеться и поесть уже чего-нибудь, но совесть не позволяет уйти. Загрызёт ведь потом.

– Отойди, кому сказала! Лучше бы меня Анечка забрала.

«Ага, Анечка твоя даже не позвонила за эти месяцы не то чтобы не приехала!»

Опираясь на диван у бабки всё-таки получается подняться, однако равновесие удержать не получается и она снова падает. От встречи головы со спинкой дивана спасают руки Артёма, вовремя успевшего её придержать и потянуть на себя.

Когда пальцы касаются обнажённого локтя, его будто кусает электричеством. Короткий разряд колет ладони острыми иголками, а за окном грохочет после ослепительно яркой вспышки.

Бабка вскрикивает, отчего в ухе начинает звенеть, однако Артём рук так и не разжимает, не давая ей упасть и помогая сесть на диван под монотонное, тихое бормотание и судорожное мигание лампочек в люстре, будто крик выжал из неё все силы.

– Не будет тебе покоя и радости не будет, – Артёму не сразу удаётся разобрать слова бабки из-за звона в ушах, а когда получается колючий холодок облизывает позвоночник, колким морозцем пробираясь под рёбра. – Не будет…

Бабка бледнеет и оседает на диване, обмякая в руках Артёма. Глаза, что буквально только что смотрели на него со злостью, закатываются, так что у Артёма дыхание перехватывает.

– Баб? Баб!

Бабка не отзывается и даже не реагирует, когда он осторожно укладывает её на диване. Лампочки в последний раз мигают, на несколько секунд погружая комнату в сумрак, прежде чем окончательно успокоиться.

Артём спешно набирает номер, пытаясь одновременно дозвониться в скорую и нащупать пульс. Венки на худом, обтянутом морщинистой пигментной кожей запястье прощупываться не хотят. С нарастающим страхом Артём прижимает пальцы к горлу, когда на том конца отвечают.

Он тараторит скороговоркой, сбиваясь и снова продолжая: причину, возраст и адрес, едва не путаясь в цифрах. Пульс под пальцами нитевидный, едва ощутимый.

Матери он звонит следом, коротко отбивая информацию и получая короткое: «Скоро буду».

За окном снова грохочет, заставляя Артёма вздрогнуть и вернуться в реальность.

Бабка всё так же лежит недвижимая, бледная и лишь грудь иногда вздымается, говоря о том, что она ещё дышит.

Артём сглатывает, сжимая в ладонях мобильник, и осторожно опускается на краешек дивана. Он ненавидит подвешенное состояние, не любит не знать что будет дальше.

Дождь бьёт в окно, барабаня по козырьку, будто отстукивая послание азбукой Морзе. В другой ситуации Артём бы попытался разгадать это «послание», сейчас же ему жутко. Слова бабки ввинчиваются в мозг, повторяясь по кругу, да и её реакция…

Артём вздрагивает ещё сильнее, едва не падая с края дивана, когда бабка неожиданно сильно хватает его за руку, открывая глаза.

– Верни что украл, вор!!

Глаза у неё страшные, тёмные, будто радужку затопило тьмой.

– Пустое семя…

Дыхание обрывается и бабка снова оседает, заваливаясь обратно на подушку.

– Баб? Бааб?! Баб!

Трель домофона раздаётся в тот момент, когда Артём понимает, что бабка больше не дышит.

* * *

Мать возвращается домой одновременно с приходом полиции. Артёма заставляют ещё раз повторить то, что случилось совсем недавно, а потом вышвыривают. Вернее мать просто коротко требует от Артёма «немного погулять», тем более что дождь уже прекратился.

«Нечего тебе на смерть смотреть. Ритуальная служба скоро приедет» – слова матери так и звучат в голове, пока он натягивает мокрые кроссовки на ещё влажные носки.

«Мне твоя помощь не нужна, не путайся под ногами, мешаешь» – переводит для себя Артём, хлопая дверью и сбегая по лестнице вниз.

Дождь действительно кончился, напитав холодный воздух влагой и залив асфальт лужами. Над головой кое-где даже тучи разошлись, позволяя увидеть ещё светлое небо.

– Ну и куда?

Артём какое-то время оглядывается, пытаясь выбрать направление, однако желудок решает за него, неприятно ворча и напоминая, что там ничего не было с завтрака, а маленькая пицца с колбасой из буфета, съеденная несколько часов назад, не в счёт.

Недолго думая Артём набирает друга, одновременно выискивая в карманах мелочь. Все карманные деньги, выданные родителями, остались в рюкзаке дома, а возвращаться ему совершенно не хочется.

«Хватит на бич-пакет или нет?» – размышляет Артем, звеня мелочью, когда Лёня наконец-то берёт трубку, прерывая поток заунывных длинных гудков.

– Что, разрешили с чертями гулять? – смеётся на том конце друг, напоминая Артёму его же недавние слова и вызывая лёгкую волну раздражения.

– Да иди ты, – не сдержавшись, огрызается он, тут же меняя тему: – Ты сейчас где?

– Соскучился? – продолжает ёрничать Лёня, будто нарывается, и Артём устало массирует переносицу, жест, пойманный когда-то у отца, да так и прижившийся. – Ребят, он наконец-то по нам соскучился!

До слуха Артёма долетают приглушённые возгласы, что прекрасно отвечают на вопрос «С кем он», однако так и не дают понять «где».

Желудок в очередной раз урчит, напоминая, что с этим надо что-то делать.

– Я отключаюсь, – угрожает Артём, впрочем, не исполняя угрозу, потому что в ответ уже звучит торопливое, почти испуганное:

– Стоп-стоп-стоп!

А следом летит девичье звонкое: «Он у нас, приходи», что даёт понять, Лёня поставил мобильник на громкую.

– Ребят, а у вас погрызть что будет? У меня мелочи разве что на бич-пакет.

«И то не факт» – добавляет, но так и не произносит вслух Артём.

– Сделаем, – обещает Антон твёрдо. – Адрес помнишь.

– Ага.

Артём не прощается. Сбросив вызов и развернувшись, он припускает в новом направлении. Желудок снова урчит, на этот раз, кажется, радостно.

* * *

– А теперь рассказывай, – требует Алина, дёргая себя за прядку собранных в низкий хвост тёмно-рыжих волос, когда Артём наконец-то сыто отодвигает тарелку.

В маленькой серо-сиреневой кухоньке, где они устроились, выдвинув круглый стол в центр, уютно и самое главное тепло.

– А чего рассказывать? Меня просто из дома шуганули, чтоб не мешался.

– А ты и свалил.

– А я и свалил, – не собирается отрицать Артём.

Он вообще ничего не хочет. В тепле, спокойствии, да после тарелки картошки с котлетами, спасибо матери друзей, хочется только прикрыть глаза и подремать.

– Хоть расскажи, чего шуганули-то, – не отставая, требует Лёня. – Ты ещё несколько часов назад сказал, что времени нет, а тут внезапно появилось.

– Бабка умерла, вот и появилось.

Смотреть на кого-то из присутствующих желания нет, поэтому Артём изучает собственные руки. Те, кажется, живут собственной жизнью: пальцы щупают, выискивая на запястье пульс, и находят. Бегущая по венам кровь мягко пульсирует, толкаясь в подушечки пальцев ласковым котёнком, а перед глазами предстают совсем другие руки: старческие, морщинистые с пигментными пятнами… мёртвые.

Артём вздрагивает, размыкая подобие замка из рук и сжимая пальцы в кулаки.

– Тём мне так жаль, – одетая в светлый домашний костюм Алина обнимает, прижимаясь к Тёмкиному плечу, а он едва это замечает, только чувствует, как становится теплее от этих объятий.

– Это чё, у тебя на глазах?

Леня ойкает, получив прицельный пинок от Алины, и затихает.

– Да всё нормально, честно.

«Нормально ведь?» – спрашивает сам у себя Артём и внутри что-то скребётся, то ли подтверждая, то ли наоборот.

* * *

Артём натягивает капюшон стоит только выйти из дома друзей. С неба снова сыплет дождь, зажигаясь искрами в свете уличных фонарей. Рядом щёлкает, раскрываясь с тихим шуршанием, зонт.

– Тебя проводить?

«И чтоб проводил его, а не бросал одного».

Прозвучавшее предложение друга накладывается на требовательное напутствие Алины и вызывает усмешку.

– Я ж не девчонка, чтоб меня до дома провожать. Сам доберусь.

– А дождь… – предпринимает ещё одну попытку Лёня, когда они отступают от подъезда и дождь принимается тихо барабанить по куполу зонта.

– Так не ливень же. Не растаю.

– Только Алинке не говори, – понизив голос до шёпота, требует Лёня, будто бы опасаясь единственную девчонку в компании. – И маякни мне, как придёшь, а то вдруг она позвонит.

Смешок едва удаётся подавить. Артём прячет улыбку в вороте куртки, но всё-таки кивает, соглашаясь. Отправить стикер дело пары секунд.

– Не промокни, – с лёгкой насмешкой то ли желает, то ли советует Артём и наконец-то выскакивает из-под укрытия зонта навстречу дождю.

– О себе лучше переживай! – кричит Лёня вслед, но Артём уже ступил на свою тропку на развилке и больше не оборачивается.

* * *

Впереди ждёт темнота. Артём подступает к давно изученной разбитой дорожке вдоль садика и на мгновение замирает. Здесь едва тронутые осенними красками деревья глушат свет, и полумрак в самом начале пути превращается в темноту из-за слишком далеких фонарей.

На мгновение в голове Артёма мелькает мысль пойти в обход, но он всё-таки ступает на дорожку, предпочитая проскочить напрямик.

«Пять минут и дома».

Нахохлившись и втянув голову в плечи, когда внезапно налетевший ветер кидает в лицо горсть дождевых капель, Артём ускоряется.

До вожделённого пятачка света остаётся всего каких-то пару десятков метров, когда Артём снова вляпывается в лужу и вода тут же заполняет едва подсохшие кроссовки. Странное, давящее ощущение приходит чуть позже. Скользит эфемерным зудом меж лопатками: колко-щекотным и неприятным.

Артём оглядывается, но за спиной никого. Как и вокруг. Даже окна ближайшего дома не светятся, глядя на улицу тёмными, прикрытыми занавесками провалами, в стёклах которых отражается фонарь.

В его свете становится как-то спокойней и легче. Даже это странное колко-зудящее ощущение отступает.

«Ссыкло» – даёт себе нелестную оценку Артём, прежде чем усмехнуться и рвануть к дому. В свете фонаря все лужи как на ладони и случайно наступить в них теперь гораздо сложнее.

* * *

– Я дома! – оповещает Артём, по привычке открыв замок своим ключом.

Он успевает переступить порог и закрыть дверь, прежде чем дежавю обрушивается на сознание, а в горле застревает комок. Артём уже говорил эти слова сегодня.

– Мам? – зовёт он, всё-таки разуваясь и выглядывая из прихожей. В квартире стоит неприятная темнота и тишина. – Мам, ты дома?

Аккуратные чёрные ботинки на небольшом каблучке смирно стоят в углу лотка для обуви, однако ответа Артём так и не получает.

Скинув кроссовки рядом и бросив куртку на крючок, он спешит вглубь квартиры.

Ноги в мокрых носках, так же как днём, скользят по линолеуму, вызывая приступ глухого раздражения.

– Мам, ты дома? – повторяет Артём, вслушиваясь в вязкую тишину.

Ответа снова не приходит, но из-под двери родительской спальни в коридор просачивается свет. Это немного успокаивает и расслабляет Артёма, а стоит ему открыть дверь, как ответ приходит сам собой. Мать просто спит, уронив мобильник на грудь и свесив руку с края кровати: уютная и успокаивающая в своём тёплом пижамном костюме.

«Живая…»

Артём пугается этой мысли, будто могло быть иначе, будто…

Сознание подбрасывает картинку, заставляя сердце в груди вздрогнуть: бабка на диване, спокойная, молчаливая, мёртвая.

– Мам?.. – тихо зовёт Артём, приглядываясь и прислушиваясь.

Дышит.

Артём убеждается в этом и выдыхает сам, только сейчас поняв, что задержал дыхание.

Осторожно убрав мобильник на прикроватный столик, и накрыв мать откинутым в сторону одеялом, Артём едва слышно желает приятных снов и выходит, не забыв выключить ночник.

* * *

Артём идёт на такой привычный и знакомый шум: стук закрываемой дверцы шкафчика, журчание льющейся воды, бряцанье неосторожно поставленного на плиту чайника, бормотание. За то время, что бабка с ними, он уже привык к подобному и точно знает, та сейчас заваривает чай. Либо свои любимые травки, причитая, что в аптеках продают солому, либо простой и понятный пакетик. Она всегда так делает, когда ей становится лучше и удаётся добраться до кухни.

– Пришёл? Давай, садись, я и чай заварила.

С бока стоящей на столе чёрной кружки с ярким смайликом свисает ярлычок на ниточке, а рядом на большом блюде горкой выложено песочное печенье.

– Давай, садись, чего застыл?

– Что-то случилось?

Артём не помнит, когда последний раз бабка была такой доброй. Чтобы вообще заваривала ему чай. А сейчас ещё и печенье где-то нашла.

– Просто хочу извиниться. Неправа была, вспылила.

От этих слов Артём ещё больше теряется: «Извиниться?..»

– Баб, может у тебя температура? Или давление скакнуло? Померять?..

– Сядь ты уже! Даже извиниться нормально не даёшь, окаянный!

Стоит бабке ругнуться и возникшее напряжение отпускает Артёма.

– Ну?

– Что?

– Ладно, – тяжко вздохнув, бабка начинает заново: – Я не должна была ругаться, ты ведь ничего не знаешь. Прости, вспылила. Но и ты меня пойми, такое не каждый день случается. Давай так, ты вернёшь то, что взял и мы забудем что было, хорошо?

От этого пристального, немигающего взгляда хочется передёрнуть плечами, но Артём только спрашивает, стараясь не выглядеть грубо:

– Баб, что я взял?

Что-то смутное вертится в памяти, будто это уже было, будто бабка уже требовала от него вернуть что-то и называла вором. Однако ухватить мысль за хвост так и не получается. Слишком уж пристально смотрят тёмные, почти чёрные глаза.

– Верни то, что взял и мы обо всём забудем.

– Что я взял? – снова повторяет Артём, желая понять, в чём его всё-таки обвиняют.

– Ты либо отдашь это по-хорошему, либо по-плохому. Выбирай.

– Что я взял?..

Чёрные глаза, кажется, смотрят в самую душу и Артём как-то внезапно вспоминает, что бабка мертва. Он помнит тот момент, когда она перестала дышать.

Дыхание перехватывает и у самого Артёма.

– Силу, – выплёвывает бабка, подаваясь вперёд. – Верни ведовскую силу, негодник. Не твоя она!..

Артём вздрагивает, подскакивая на стуле и просыпаясь. Крик застывает в горле, зато за спиной кто-то даёт волю своему испугу.

Вокруг всё та же зеленовато-белая кухня, только лампа под потолком светит не в пример ярче, а на столе, помимо кружки со смайликом, лежит надкусанный бутерброд с колбасой.

Артём оборачивается, но за спиной оказывается всего лишь мать: бледноватая, растрёпанная со сна и испуганно прижимающая руку к животу.

– Прости, напугал?..

Он рассеянно запускает пальцы в волосы, зачёсывая и так растрёпанную чёлку назад.

– Парикмахер по тебе плачет горючими слезами, – вместо ответа качает головой мать. – Когда стричься пойдёшь, горе луковое?

– Как только, так сразу, – обещает Артём, подхватывая со стола надкушенный бутерброд. Приснившийся сон постепенно истирается из памяти, превращаясь лишь в призрак себя и оседая горьковато-пепельным привкусом на корне языка.

Артём запивает его остывшим чаем с каким-то химически-ягодным привкусом и заедает бутербродом.

– Иди к себе, нечего спать на кухне.

– Ты как? – немного невнятно уточняет Артём. – Нужна помощь?

Он уже и забыл, как его, будто щенка, выставили из дома, чтоб не мешался.

– Всё в порядке. Я взяла на завтра отгул, так что справлюсь. И отцу надо будет позвонить. Напомни утром, хорошо?

– Может я… – начинает Артем, но так и не заканчивает.

– Ты пойдёшь в школу и просидишь все уроки. Тебе нужно учиться.

«А не под ногами путаться, да?» – недовольство снова поднимает голову, но Артём давит его в зародыше.

– Уже забыл, что у тебя выпускной год?

«Забудешь тут» – мысленно ворчит Артём, а вслух лишь выдавливает короткое: «Нет».

– Послезавтра похороны, скажи своей классной, пусть мне позвонит. Или… лучше я сама. Иди спать.

Тяжко вздохнув и попросив терпения у потолка, Артём разворачивается на пятках и уходит, только сейчас понимая, что всё это время был босиком.

В гостиной темно и ему бы проскочить эту комнату, но шаг наоборот замедляется. Артём оборачивается, вглядываясь в окружающий сумрак. Диван оказывается прибранным, непривычно пустым и от этого каким-то неправильным. Он слишком привык, что тут всегда кто-то есть. Нужно отвыкать.

Глава 2

Дождь упрямо барабанит по куполам зонтов: то ли не оставляя попытки донести что-то до стоящих под ними людей, то ли оплакивая потерю, а может просто пытаясь затопить город. Он, не переставая, льёт уже больше суток, превратив землю в грязную жижу.

Будто во сне Артём смотрит на то, как в вырытую могилу опускают гроб: медленно и осторожно.

Артём прикусывает бледную губу, пряча руки в карманы и отводя взгляд. Слабость растекается по венам, вместе со стыдом опускаясь на плечи тяжёлым душным покрывалом. Он должен переживать, должен сожалеть, но не чувствует почти ничего. Стоящая рядом одетая в чёрное и от того ещё более бледная мать чувствует, а он нет. Будто всё, что было, Артём уже прочувствовал раньше и теперь внутри пусто. Выгорело.

Он отвлекается от бурлящих мыслей, когда работники кладбища отступают от краёв вырытой ямы, а отца у могилы сменяет мать. Артём смотрит как она, взяв горсть земли, кидает её в тёмный зев. Слышится мокрый шлепок, а следом подошедший к нему отец хлопает по плечу, показывая взглядом: твоя очередь.

Колени отказываются гнуться, а к разрытой могиле Артём ковыляет, вцепившись в ручку зонта. И, кажется, что чем ближе он подходит, тем холоднее становится воздух. Передёрнув плечами, Артём загребает горсть холодной, влажной земли и тут же с отвращением кидает обратно. Только чувство это размытое и словно чужое. Он отстранённо наблюдает за тем, как из образовавшегося кома выглядывает, будто недовольный хозяин, тонкий светло-коричневый червь.

Сглотнув, Артём быстро зачерпывает новую горсть и, кинув в могилу, отступает, почти сбегая с места.

– Что такое, Тём? – тихо интересуется мать, заглядывая в лицо.

– Червяк попался.

– Что ты как маленький.

Скулы будто ошпаривает. Артём уверен, если бы не ситуация и не закапываемый сейчас работниками кладбища гроб, мать бы рассмеялась.

– Это было неожиданно, – вяло бурчит Артём в спину матери, когда та вновь отступает, чтобы положить на свежую, укрытую рыхлой землёй могилу, цветы.

Выставив руку под дождь, он собирает капли, чтобы хоть немного смыть оставшиеся на ладони земляные разводы и краем глаза отслеживает, как возвращается от могилы мать. Второй уже раз.

– Идём.

Она подталкивает его в спину, будто торопя, и Артём, послушно сделав шаг, спотыкается на ровном месте, едва не роняя зонт.

– Артём?

Голос матери звучит словно из-под воды. Артём его почти не слышит за грохотом собственного сердца. Он оглядывается, но в такую погоду на кладбище только они двое и работники, что уже заканчивают собирать свой инструмент. Родственники не пожелали приезжать, отец всё ещё в командировке, а все немногочисленные живые бабкины подруги не смогли, так кто же…

Артём отчётливо помнит отца идущего к нему от могилы: мужской силуэт в чёрной куртке и таких же джинсах, короткие мокрые чёрные волосы, лишь лицо смазывается при попытке вспомнить. Он ещё ощущает прикосновение к спине: сильное, уверенное. Не мягкое материно, иное.

По спине ползут холодные мурашки и Артём сглатывает, вновь выискивая среди могил тёмный мужской силуэт. Но единственные мужчины здесь, помимо него, работники. И ни один из них не одет так, как нужно.

– Тём, что такое?

От неожиданного прикосновения к локтю Артём снова чуть не выпускает ручку зонта из пальцев.

– Ты не заболел?

Маленькая ладошка ложится на лоб и кожу тут же обдаёт приятным холодом.

– Всё в порядке, мам…

– Какое «в порядке»? Ты весь горишь! Иди, давай. Машина ждёт. Попрошу высадить тебя поближе к дому. Ни на какие поминки ты не поедешь. Думаю, она поймёт и не обидится.

Артём последний раз окидывает взглядом пустоту за спиной, прежде чем подчиниться и пойти к машине у ворот кладбища.

* * *

Слабость растекается по венам, удерживая в кровати и не давая возможности

что-либо делать. Артём и не стремится, признавая власть незаметно подкравшейся простуды. Выданные матерью лекарства не спешат помогать и он, завернувшись в одеяло, мерно покачивается на волнах головокружения, то проваливаясь в удушливое марево сна, то снова выплывая в реальность.

Горячечно выдохнув, Артём плотнее кутается в одеяло в попытке сбежать от окружающего холода, однако дрожь так и не отпускает. Кажется, будто она исходит откуда-то изнутри, вибрируя в самих костях.

«Угораздило же…»

В мыслях должно быть недовольство, Артём точно уверен, что оно должно быть, но там только усталость и обида. На самого себя. Потому что для матери сейчас он, вместо поддержки, скорее обуза.

«Никчёмный мальчишка» – всплывают в памяти слова бабки, и Артём тяжело сглатывает, признавая их правоту. Сейчас он с ними согласен.

«А ещё весной экзамены сдавать, – ворочаются в голове тяжёлые мысли. – И денег на платное тебе никто не даст».

Разговор с родителями уже был и мать предупредила: «Можешь поступать куда хочешь, но только на бюджет». Отец, впрочем, не возражал.

Тихий шорох привлекает внимание, возвращая в реальность и заставляя разлепить глаза. Веки нехотя ползут вверх, позволяя рассмотреть часть залитой светом торчащего в розетке ночника комнаты. Тени от вещей причудливо ложатся на стены и пол и скапливаются лёгкой темнотой по углам. Артём смаргивает, не находя ничего необычного, и снова прикрывает глаза.

До очередного шороха.

– Мам?.. – уточняет Артём, разрезая голосом вязкую тишину. Чудится, будто кто-то стоит за дверью не решаясь войти. Однако время идёт, а на зов никто не отвечает, лишь тишина, кажется, становится ещё гуще.

Артём приподнимается на локте, выглядывая из-за боковины прижавшегося к стене стеллажа. В комнате по-прежнему никого нет, и даже дверь остаётся закрытой.

– Мам? – отчего-то тихо, гораздо тише, чем собирался, снова спрашивает Артём у пустоты, но та ему не отвечает и в этот раз. Даже шороха больше не слышно. Тот прекратился, стоило только Артёму пошевелиться.

«Показалось» – успокаивает он себя, тяжело опускаясь обратно на подушку. Голова снова идёт кругом, напоминая о неприятной слабости, и Артём шмыгает заложенным носом.

Он уже начинает задрёмывать, когда шорох повторяется: громче и чётче и чудятся в нём Артёму шаги.

Пробежавший по коже морозец не имеет ничего общего с температурой.

Артём подскакивает, сразу поднимаясь на локоть и устремляя взгляд в сторону звука, и замирает. В шаге от двери, в смешной, немного нелепой позе, как в стоп-кадре замер крупный пушистый кошак. То ли чёрный, то ли серый, в полумраке комнаты не разобрать.

Они с котом смотрят друг на друга какое-то время. Крупные круглые глаза чуть светятся в темноте зелёным и завораживают, не позволяя отвести взгляда, а потом наваждение исчезает, стоит только коту пошевелиться, разворачиваясь и показывая взгляду и шикарный воротник и крупные, крепкие лапы.

– Мяу? – басовито вопрошает зверь, и Артём выдыхает, снова падая на подушку.

«Всего лишь кот».

Накатившее облегчение держится ровно до того момента, когда Артём вспоминает: у них нет кота.

* * *

Сев Артём оглядывается, но кота уже и след простыл.

– Кис-кис?..

Мобильник оказывается на полу, Артём находит его на ощупь и жмурится от яркости разблокированного экрана.

Фонарик удаётся включить лишь со второго раза. Яркий свет вспыхивает, освещая кусок пола.

– Кис-кис? – снова пробует Артём и замирает, прислушиваясь. Тишина окружает плотным коконом, будто за пределами комнаты нет никого и ничего, а ночь поглотила все звуки.

– Кис?

У двери пусто, как и под столом, куда Артём подсвечивает фонариком. Да и дверцы шкафа, насколько удаётся рассмотреть в едва добирающемся туда свете, закрыты.

Тихо поскрипывает старое дерево, когда он перебирается к краю и, замешкавшись на мгновение, свешивается, заглядывая под кровать. Фонарик выхватывает лишь пыль и одинокий непонятно как попавший туда носок.

– Ну и куда ты делся, комок шерсти?

Поморщившись, Артём всё-таки спускает ноги на пол, чтобы добраться до выключателя. Для этого приходится пройти всю комнату, однако в луч света от фонарика, подсвечивающего весь путь, кот так и не попадается.

Не показывается он и при включенной люстре.

Шкаф, стеллаж, кровать, брошенный у ножки задвинутого под стол стула рюкзак и всё ещё никакого кота.

– Вылезай, колбасы дам.

Он врёт, потому что колбаса в холодильнике кончилась утром.

– Кис-кис, – устало зовёт Артём, проверяя закрытые дверцы шкафа и ещё раз заглядывая под стол. У него снова начинает саднить горло, мёрзнут босые ноги, потому что он даже не вспомнил о тапках, и неприятно ведёт голову.

– Если ты мне тут нагадишь, комок шерсти…

У стеллажа кота тоже не обнаруживается, как и на нижних, полупустых полках.

Артёму приходится ухватиться за боковину, пережидая головокружение, прежде чем снова заглянуть под кровать, хотя он и понимает бессмысленность этого. Кота в комнате нет, и Артём уже начинает сомневаться, а был ли тот вообще.

– Ну и сиди в своей мантии невидимке, раз так хочешь, – ворчит Артём, выключая свет и забираясь под одеяло. – Главное по углам не нагадь и тапки найди.

Он ёжится от разрастающейся внутри дрожи и плотнее кутается в одеяло, подтягивая колени к груди.

На грани сна и реальности, когда нет сил даже открыть глаза, Артём чувствует, как что-то опускается на бок, принося с собой одновременно лёгкую тяжесть и отгоняющее лихорадочную дрожь тепло.

Тихое мурлыканье служит колыбельной, окончательно погружая его в сон.

* * *

Артём размазывает овсянку ровным слоем по тарелке не спеша подносить ложку ко рту. Редкие кусочки клубники, выглядывающие из общего месива, смотрятся каплями акварели, будто кто-то тряхнул испачканной кисточкой над тарелкой. Бледно-розовые точки на светлом фоне зацепляют внимание, отвлекая от общей картины.

– Хватит играться, ешь, – недовольно требует сидящая по другую сторону стола мать и отставляет в сторону кружку.

Одетая в классический деловой костюм и накрашенная, несмотря на субботу, она поглядывает на часы, будто ждёт чего-то.

Артёму даже не нужно говорить чего именно. Если мать на выходные куда-то срывается, то это наверняка рабочее мероприятие, которое непременно нужно осветить. И плевать, что выходной. У журналиста они условные. Или это только у его матери так?..

– Ненавижу овсянку. И ты это знаешь, – Артём зачерпывает ложкой успевшую остыть и от того стать ещё более склизкой и неприятной кашу и снова отправляет её в тарелку. – Не готовила бы, раз времени нет, я бы сам…

– И снова сидел бы на бутербродах. Как вчера, – парирует мать, поджимая губы и снова смотря на часы. – И время у меня есть. Такси приедет лишь через десять минут. Так что никаких бутербродов. Ешь.

Артём глотает готовое сорваться с губ ворчание и внезапно вспоминает. Кот.

Два дня пока Артём температурил, прячась под одеялом, тот был рядом. Он ощущал его тяжесть и тепло, слышал мурлыканье, но больше не видел.

Артём решительно отодвигает от себя тарелку. Есть это он точно не будет.

– Ты не видела вчера кота? Такого большого и пушистого?

Если его кто-то ещё видел…

Ответ Артём видит по глазам и по недоуменно нахмуренным тонким бровям, будто мать пытается то ли понять о чём он, то ли вспомнить.

– Ты хочешь завести кота? – наконец уточняет она осторожно, но почти тут же идёт в наступление: – Давай не сейчас. Вот приедет отец из командировки, он уже обратно едет, и поговорим. Хотя нет. Куда тебе кот, скоро выпуск, потом поступление.

Раздражение вспыхивает и гаснет погребённое болезненной слабостью. Ему не нужен котёнок, ему нужен кот. Тот самый, что приходит под бок, греет, но не желает показываться на глаза. Ему нужно понять, а есть ли этот самый кот в реальности или всему виной температура.

– Я тебя понял…

Артём морщится, рассеянно водя щёткой по зубам. Простуда не желает отступать, гоняя по венам слабость и поселив в мышцах ломоту. Неприятное, выматывающее чувство, загоняющее Артёма в постель и отбивающее весь аппетит.

Сплюнув, Артём наблюдает за тем, как сползает по раковине приправленная кровью пена: розовое на белом, как брызги акварели.

Зачерпнув воду ладонью, он смывает след, отправляя следующую горсть в рот.

За дверью кто-то проходит: медленно, уверенно. Сначала в одну сторону, затем в другую. Будто кто-то ждёт снаружи, стесняясь открыть дверь сам. Только вот дома никого не должно быть. Мать ушла минут пять назад.

«Вернулась?..»

Артём тянется влажной ладонью к ручке и та внезапно бьёт током. Короткий разряд с тихим щелчком хватает за кончики пальцев, заставляя отдёрнуть руку.

Вторая попытка оказывается успешней. Артём выглядывает наружу, но за дверью никого не оказывается, как и в ведущем на кухню коридоре.

Светлая гостиная с заправленным и больше не тронутым со смерти бабки диваном и оставшимися на своих прежних местах вещами тоже оказывается пуста.

Тишина ложится на плечи вернувшимся лёгким холодком. Кто-то будто дышит в спину, щекоча сквозняком затылок.

– Поймал, – шелестит над самым ухом, отчего сбившееся с ритма сердце бешено заходится в грудной клетке.

Обернувшись, Артём встречает пустоту. За спиной никого нет, некому шептать и дышать в затылок.

Растерев ухо, он ерошит отросшие волосы и спешно возвращается в ванную, где в раковину всё ещё льётся позабытая вода.

* * *

Блюдце с молоком Артём ставит у стены рядом со шкафом без каких-либо ожиданий. Скорее даже рассчитывая на то, что вечером оно так и останется нетронутым.

– Приятного аппетита, – желает он и следом добавляет с кривой усмешкой: – Если ты, конечно, не мой глюк.

«Приятного аппетита» – повторяет Артём, в последний раз бросая взгляд на наполненное молоком блюдечко и выходя из комнаты.

Мобильник в руках оживает, требуя к себе внимания. Общий дружеский чат встречает Артёма смесью из мемов, вопросов о здоровье и переругиванием Алины с Лёней, что неудачно пошутил про воспаление хитрости. За что в итоге и получил.

«И ещё наверняка получит в реале» – хмыкает Артём, отстукивая в чат: «Жив, нездоров, надеюсь, в понедельник буду огурцом».

Тут же прилетает закономерное и насмешливое: «Зелёным и в пупырышек?» вместе со стикером крутого огурца от Лёни.

Вкинув стикер из той же серии в ответ и заблокировав мобильник, Артём поднимает голову и замирает.

В подсвеченной сумраком хмурого полдня гостиной тень на стене рядом с диваном выглядит чужеродно. Человеческий силуэт будто нарисован акварелью прямо на обоях: чуть размытый по краям, но при этом объёмный. Чужой.

– Поиграем?

Шёпот касается уха лёгким холодком. У соседей принимается бормотать телевизор, но дальнейших слов разобрать не получается, зато нос улавливает лёгкий запах гари: горьковато-кислый с металлическим привкусом.

Артём сглатывает сухим, чуть саднящим, горлом и делает поспешный шаг в гостиную.

Пусто. Некому отбрасывать тень, да и тени… нет.

Сероватая в сумрачном свете стена рядом с диваном теперь пуста.

– Вор, – бормочет телевизор у соседей и захлёбывается скрежещущими помехами.

«Вор» – повторяет про себя Артём, цепляясь за слово и чувствуя, как сосёт под ложечкой.

– Я ничего не крал, – уверенно чеканит он, отвечая пустоте. Довольно глупо, но промолчать отчего-то не получается.

Бабка тоже назвала его вором.

«Тоже?..»

Артём ловит себя на абсурдности мыслей и смешливо фыркает, зачёсывая волосы назад. Только холодок гонит дальше, прочь из пустой, сумрачной гостиной.

«У меня снова поднялась температура» – успокаивает себя Артём спустя кружку чая с лимоном и один бутерброд с сыром.

В гостиной всё так же сумрачно, пусто и… никаких теней. А в комнате, у стены рядом со шкафом, стоит блюдечко. Пустое и чистое, будто бы вылизанное.

Глава 3

Грязь никак не удаётся отряхнуть с руки. Тёмные песчинки так и липнут к правой ладони, чернотой забиваются под короткие ногти, будто Артём землю не зачерпывал, а скрёб. Он отряхивается сильнее, но добивается лишь того, что и вторая ладонь становится грязной.

Земля забивается в линии на ладонях, очерчивая их чёрным, будто маркером, растекается по коже тёмными мазками и оставляет следы на джинсах, когда Артём вытирает о них руки.

– Три не три, всё равно не отмыться, – шелестит голос у самого уха, и влажный холодок лижет затылок.

Артём вздрагивает, оборачиваясь, но за спиной никого нет. Лишь ряды серых гранитных плит окружённых кое-где низкими металлическими заборами.

«Оградами» – поправляет себя Артём, внезапно понимая, где находится.

Кладбище.

Чужое присутствие отчётливо ощущается за спиной. Артём замирает, одновременно желая и боясь обернуться. Холодная капля пота стекает по шее, ныряя за ворот светлой футболки.

– Не отмыться, – повторяет всё тот же голос и смеётся шипяще-надтреснуто, незнакомо.

Артём оборачивается, надеясь всё-таки увидеть говорящего и спросить о чём он, однако за спиной снова никого. Лишь точно такие же ряды надгробий. Только сейчас они выглядят как вставшие в строй солдаты и с каждого из них на него смотрят. Женщины: молодые, старые, совсем юные, но все друг на друга чем-то похожие.

– Никчемышшш, – шепчет голос, и Артём вздрагивает, едва не падая в разверзшуюся прямо у его ног прямоугольную яму.

Земля осыпается под носком кроссовка, однако Артём успевает отступить, не понимая, как не заметил разрытой могилы.

У неё нет надгробия и фотографии, но он и без этого знает, кто здесь лежит. Должен лежать.

– Спасибо, внучек, – скрипяще-старчески, но непривычно ласково звучит голос из-за спины.

Артём оборачивается, чтобы столкнуться нос к носу с бабкой. Тёмные, точно такие же как в день её смерти, глаза, кажется, заглядывают в самую душу. Артём отшатывается и всё-таки оступается. Пятка не находит опоры и он летит вниз…

Вместо вскрика судорожный вздох. Артём распахивает глаза в темноте, не понимая, где находится. Ещё там? Уже здесь?

Где это самое здесь?..

Артём шумно сглатывает и выдыхает. Под ладонями не сырая холодная земля, а мягкая ткань, на коленях что-то тёплое и тяжёлое.

«Одеяло» – успокаивает он себя.

Глаза будто привыкают к темноте и вот она уже не такая кромешная, а из-под плотной рулонной шторы просачивается уличный свет.

Артём тянется к стеллажу, нащупывая на одной из его полок и включая маленький ночник на батарейках.

Бледный свет освещает небольшую комнату, разгоняя все страхи и успокаивая окончательно. Он дома и это его комната. Его личное пространство, куда даже родители не входят без стука, а бабка и вовсе ни разу здесь не была.

Воспоминание о бабке будит внутри отзвуки ночного кошмара. Артём передёргивает плечами от скользнувшего по спине фантомного холодка и решительно спускает ноги на пол в поисках тапок.

Он даже и не думает пытаться снова заснуть.

* * *

Уличный фонарь, как обычно, лишь краешком своего света касается окна, делая темноту квартиры не такой полной и позволяя рассмотреть окружение, даже если густой сумрак скапливается чернотой по углам. Два кресла со столиком межу ними у ближайшей стены, старая тяжёлая люстра на потолке, кусочек шкафа и… диван.

Кто-то сидит, сгорбившись на его краю. На мгновение Артёму кажется, что это бабка. Что он так и не проснулся, а это всего лишь ещё один виток страшного сна. Вот сейчас свежевыкопанная могила снова распахнёт свою пасть под ногами, чтобы проглотить, и он упадёт.

Артём сглатывает и всё-таки делает осторожный шаг вперёд.

Под ногами оказывается твёрдый пол, а тёмная фигура ещё сильнее склоняется и… всхлипывает.

– Мам?.. – неуверенно зовёт Артём, и фигура распрямляется, поднимая голову. Глаза на скрытом в тени лице вспыхивают алыми угольями, отчего Артём отшатывается, едва не спотыкаясь на ровном месте.

– Его больше нет, – доверительным хриплым шёпотом замечает фигура с горящими глазами.

– Что?.. – вопрос срывается с сухих губ помимо воли.

Стоит только моргнуть, как красные огоньки исчезают. Свет фонаря за окном будто бы становится ярче и теперь уже можно рассмотреть сидящую на диване мать.

– Мам? – снова зовёт Артём и решительно подходит ближе, чтобы щёлкнуть выключателем.

Свет вспыхивает под потолком, больно режа глаза.

– Мам.

Теперь он видит детали: бледное лицо, до побелевших костяшек сжавшие мобильник тонкие пальцы и отрешённый взгляд.

Артём присаживается перед матерью на корточки, привлекая к себе внимание, а получив его, переспрашивает:

– Мам, что случилось?

– Его больше нет, Тём… – мать всхлипывает, кривя искусанные губы в болезненной гримасе. – Папы больше нет.

Повторённые голосом матери слова видения заставляют сердце Артёма пропустить удар.

Его больше нет…

* * *

– Тём? Артём!

Прикосновение к плечу пугает, заставляя вздрогнуть и пошатнуться. Артём в последний момент успевает выставить руку назад, замедлив падение и удержав подобие равновесия.

В комнате ярко горит свет, а на диване перед ним никого нет.

Резко поднявшись, Артём разворачивается и всё-таки теряет равновесие, но падает не на пол, а на бабкин диван, почти туда же, где несколько секунд назад сидела мать. Та самая, что сейчас стоит перед ним: сонная, хмуро-растерянная, без следа слез и отчаяния на лице и совсем в другой одежде. Артём точно помнит, что на диване она была в короткой ночной рубашке и босиком, сейчас же стоит в уютной тёплой лиловой пижаме.

– Ты снова ходил во сне? Сколько лет уже прошло…

– Всё в порядке, мам?..

– Ты разбудил меня своим бормотанием, – сцедив зевок в кулак, она качает головой. – А ты как? Надеюсь это не саботаж школы?

– Нормально я. Никакого саботажа.

Ладонь матери ложится на лоб, как в детстве проверяя температуру, и Артём на мгновение зажмуривается, поддаваясь нежной прохладе. Тоже как в детстве. Его температура всегда была по верхней границе нормы.

– Точно всё в порядке и завтра пойдёшь?

Обеспокоенный голос матери прорывает мыльный пузырь спокойствия, и Артём снова вспоминает этот странный недосон. На ухо будто снова кто шепчет: «Его больше нет».

– Можешь позвонить отцу? Ты говорила, что он едет обратно.

– Через несколько часов уже дома будет. Артём, – мать скрещивает руки на груди. – Прекращай.

– Просто позвони.

– Четвёртый час, – тяжело вздохнув, ворчит мать. – Дай ему поспать. И нам, кстати, тоже. Иди в кровать. И постарайся больше не бродить во сне.

Артём сглатывает вязкую слюну и, кивнув, поднимается с тихо скрипнувшего дивана.

«Это был просто сон, – успокаивает он себя. – Просто сон».

– Приятных снов, Тём.

– Приятных, – соглашается Артём, закрывая дверь и оставаясь в комнате один. Снова.

* * *

– О-о-о, действительно почти как огурчик, – тянет Лёня стоит только Артёму бросить рюкзак на парту и приземлиться на соседний стул.– Бледно-зелёненький, разве что не в пупырышек.

– Заткнись, а?

Обняв рюкзак, Артём утыкается в него лицом, прячась от излишней оживленности класса. Только от шума всё равно никуда не деться. Он ввинчивается в уши, острой иглой пронзая виски и, кажется, застревая где-то в мозгу.

– Теперь верю, что ты болел. Отдохнувшим ты нифига не выглядишь, друг.

Артём действует на ощупь и на удивление попадает прямо в цель, отчего Лёня рядом шипит, выдёргивая из-под кроссовка оттоптанную ногу.

– За что?!

– За всё хорошее?

Артём осторожно поворачивает голову, глядя на друга одним глазом и даже не думая расставаться с рюкзаком.

– Да я ж беспокоюсь. Вот честно же! Как ты? Хреново выглядишь.

– Голова потрескивает…

В этот самый момент кто-то за спиной хлопает учебником об парту и Артём мелко вздрагивает, морщась от усилившейся в висках ломоты. Он уже немного жалеет, что отказался от вызова врача и пришёл в школу.

«Всё в порядке, температура кончилась, не переживай» – передразнивает он себя.

Внезапный щелчок заставляет Артёма распахнуть едва прикрытые глаза и даже оторваться от рюкзака.

– Ты что делаешь?!

– Да ничего, Алинка вчера потребовала фотоочёт. Вот отчитываюсь, какой ты огурчик, – тараторит Лёня, вскакивая из-за парты и отступая вдоль стены.

– Поймаю отпинаю, – шипит Артём, отслеживая передвижения Лёни со своего места.

Над головой моргает, на мгновение переставая работать, длинная лампа. Жужжание, с которым она вновь вспыхивает, ввинчивается в мозг. Артём стонет и отчаянно прячется лицом в рюкзаке.

– Тоха говорит, что ты красавец, так что не всё потеряно. Хотя лучше бы это сказала Алинка, конечно.

Лёня всё никак не может угомониться. Однако, судя по звуку, наконец-то решается вернуться на место.

– Это сарказм, Лёнь, сарказм, – бурчит в рюкзак Артём и, повернув голову, добавляет уже более внятно и с явной ехидцей: – Знаешь такое слово?

– А если серьёзно, может домой? Вызови врача и сиди себе в ус не дуй, а? Или тебя родоки выпнули?

– Или мне ещё экзы сдавать, не забыл? Чем больше пропускаю, тем больше проблем.

– Да ладно тебе…

– Прохладно, – сев ровнее Артём наконец-то расстёгивает рюкзак. – Какой там сейчас у нас урок?

* * *

Голову чуть отпускает ближе к третьему уроку. Боль отступает на второй план, превращаясь в фон и позволяя не морщиться на каждый звук. Даже шум и крики спортивного зала воспринимаются вполне адекватно.

– Гном – мировой мужик, скажи? – Лёня снова оказывается рядом. Приземляется на скамейку, чуть толкнув Артёма плечом и заставив тем самым подвинуться. – Освобождения-то у тебя нет.

– Ну и пробежал бы пару-тройку кругов, не сдох бы.

Артём смотрит исподлобья на крепкого, невысокого и коренастого физкультурника. Тот как увидел его на построении, так сразу в своей излюбленной манере фыркнул и велел сидеть на скамейке, «чтобы потом труп закапывать не пришлось».

– Сдох не сдох, а мордой пол мог бы и пропахать, – насмешничает голос и рядом с коленом Артёма, звонко впечатавшись в пол, подпрыгивает рыжий баскетбольный мяч. – Ты себя в зеркало видел, Травин? Трупы живее выглядят. Немощь.

– Да чтоб тебе споткнуться, – ворчит Артём в спину удаляющегося одноклассника.

Недовольство жаркой волной растекается в груди. В висках снова вспыхивает боль, а лампы под потолком мигают, будто соглашаясь.

– Баскетбольные мячи вернули на место, сегодня футбол! – зычно орёт Гном, так чтобы его слышали во всех уголках большого спортивного зала. – Девочки по скамейкам! Стрелков чего расселся? Особое приглашение надо или ты девчонка?!

Лёня подхватывается, вскакивая с лавки как ошпаренный, и быстро скидывает олимпийку.

– Покараулишь?

Лёня сбегает прежде, чем Артём успевает хоть что-то ответить. Только олимпийка остаётся сиротливо лежать на лавке рядом.

* * *

Девчонки, сидя по соседству, чирикают, переговариваясь, будто птицы на ветках. Артём старается абстрагироваться, сосредотачиваясь на поле. Наблюдение за игрой, особенно когда не болеешь ни за одну из команд, оказывается на удивление медитативным занятием.

Мельтешат ноги в разноцветных кроссовках, гоняют мяч по деревянному настилу пола в попытке загнать его в ворота, но тот уворачивается не желая быть загнанным: стена, штанга, руки вратаря.

Игра становится жёстче и вот уже кто-то неудачно пытается забрать мяч. Случайная подножка и один из игроков летит вперёд, неловко тормозя предплечьем. Крик боли взлетает под высокий потолок и теряется меж мигнувших ламп.

– Стоп! – орёт вслед за ним Гном, но участники и так уже прекратили игру, плотным кольцом столпившись вокруг упавшего. Даже девчонки повскакивали со своих мест. – Разошлись, быстро!

Гном наклоняется над упавшим, загораживая своей спиной всю видимость, а потом снова орёт, отдавая команды:

– Ты и ты, помогите ему подняться и в медпункт. Ногу не нагружать. Руку… руку пока тоже. Остальные марш в раздевалку. Урок окончен. Доигрались, дебилы малолетние.

Лёня возвращается секундой позже и отвечает ещё прежде, чем Артём успевает хоть что-то спросить:

– На ногу встать не может, да и рукой двигать… так себе.

А может Лёня рассказывает всё это и не Артёму. Вон сколько девчонок подступило сразу, слушая и внимательно следя за тем, как с помощью друзей поднимается с пола один из популярных парней школы. Артём тоже смотрит, отмечая ссадину на чужом предплечье и то, как тот прижимает к себе руку и как старается не переносить вес на пострадавшую ногу.

Перед внутренним взором предстаёт звонко ударившийся и легко подпрыгнувший обратно в руки владельца рыжий, вытертый почти до гладкости мяч и слышится насмешливый голос: «Трупы живее выглядят. Немощь».

Артёму вспоминается его собственное: «Да чтоб тебе споткнуться» и по спине ползёт холодок.

– Ну, что? – Лёня хлопает Артёма по плечу, отвлекая и возвращая внимание себе. – Идём переодеваться и в столовку? Жрать хочу.

* * *

– Ты как? – Лёня участливо заглядывает в лицо, когда они приземляются за один из пустых пока столиков в столовой. – По-моему ты ещё бледнее, чем бы…

На этот раз в словах и выражении лица друга лишь искренность и ни единого намёка на веселье. Он серьёзен как не был ещё сегодня ни разу. Да и за последние дни, кажется, тоже.

– Голова трещит, – отмахивается Артём. В этот раз лишь прикрываясь болью. Та начала отступать, стоило им только выйти из холодного, ярко освещённого спортзала к раздевалкам, и почти совсем сошла на нет, когда они выбрались в школьный холл.

Зато поселившийся внутри холодок будто бы усилился.

«Просто так совпало? – в который раз спрашивает себя Артём, делая вид, что увлечён гречкой на тарелке. – Это ведь не могло произойти просто потому, что я пожелал…»

Фэнтези Артём порой почитывал, когда было время, однако всегда понимал, где реальность, а где вымысел. Всегда разделял эти два понятия. Совы с письмами, зеркала вместо дверей, шкафы в другие миры и подобные штуки – это сказки, а вот учёба, друзья, выпускные экзамены весной – это реальность. Как и смерть.

«Смерть…» – Артём катает это слово на языке, вспоминая застывший бабкин взгляд и отсутствие пульса под пальцами, ряды надгробий с женскими лицами на фотографиях из недавнего сна, разрытая могила и зловещий шёпот: «Его больше нет». Обед встаёт комом в горле.

Артём давится, принимаясь кашлять, когда кто-то касается плеча. Слёзы брызжут из глаз, а нормально вдохнуть так и не получается. Попавшая не в то горло гречка душит, не давая дышать.

Кто-то, кто внезапно коснулся плеча, теперь стучит ладонью по спине, будто выбивает коврик, и это внезапно помогает. Артём сглатывает, наконец-то возвращая себе возможность нормально дышать.

– Ну, ты меня и напугал… – бормочет Лёня, плюхаясь на соседний стул. – Думал, ласты склеишь.

– Не дождёшься, – хрипит Артём и, ещё раз глубоко вдохнув, благодарит коротким, но искренним: «Спасибо».

– Ты о чём таком задумался, что умудрился меня испугаться?

– Да не пугался я тебя, – Артём резко поднимается из-за стола, чтобы отнести тарелку с остатками обеда. Есть ему больше не хочется. Горло ещё саднит, напоминая и о своей недолеченности и о том, что он только что едва не задохнулся.

– А подавился и устроил представление ты просто так тут, да? – ехидничает Лёня и Артём только сейчас замечает, что на них поглядывают все, мимо кого они проходят. Кто-то перешёптывается, кто-то просто провожает взглядом.

– Да иди ты.

– Не увиливай. Так о чём думал?

– О смерти, – честно отзывается Артём, ставя тарелку на свободный пока ещё стол у входа в кухонный отдел столовой и, не глядя, уходит. Смотреть на то, как от его слов меняется лицо Лёни, нет никакого желания.

Глава 4

«Мам, отец ещё не вернулся?» – отстукивает Артём сообщение в чате.

Пакета смс в его тарифе нет, звонков отец во время командировок не любит, а в сети он был последний раз три дня назад, так что Артём предпочитает дёргать мать.

– Значит, о смерти думаешь?

Артём отвлекается от мобильника на Алину. Та сидит, перекинув ногу на ногу и подавшись вперёд.

Они снова, как и в прошлый раз, собрались у друзей дома, но на этот раз сразу после школы и местом сбора выбрали гостиную с удобным диваном и креслами.

– Да, – Артём как можно более небрежно пожимает плечами. Ему очень хочется пнуть Лёню, но тот, как назло, сидит под прикрытием Антона, не дотянуться. – Бабку вспомнил. Простите, ещё свежо.

– Давайте я чаю сделаю. Или какао? – внезапно предлагает Алина, резко меняя тему и подскакивая с кресла. – Мы вчера новое купили, ещё не пробовали, но вроде говорят хорошее. Будете? Или всё-таки чай? Могу и его. Мама пару лаймов купила, будет что-то новенькое. Не всё же с лимонами пить.

Мобильник пиликает, сообщая о входящем, и Артём отвлекается. На экране, в окошке мессенджера высвечивается короткое и лаконичное: «Нет». Надпись «в сети» тут же сменяется на противоположную.

– Тём? Чай или какао?

Артём снова поднимает взгляд и улыбается, не желая расстраивать подругу. Но отвечает всё равно правду:

– Мне всё равно. Чего бы тебе хотелось самой?

– Ой, Казанова, – ржёт Лёня, когда Алина скрывается на кухне.

Кончики ушей припекает, и Артём всё-таки достаёт Лёню. Маленькая, декоративная, забитая в угол дивана подушка отправляется в полёт, попадая точно в цель – лицо Лёни, хотя тот и пытался увернуться. Антон рядом усмехается, но ничего не говорит.

* * *

Квартира встречает Артёма сумраком и тишиной. Лоток для обуви пуст, на вешалке лишь бабкино пальто, которое она никогда больше не наденет, а убирать или выкидывать его пока нельзя.

Бросив кроссовки сиротливо валяться на краю лотка, а куртку составлять компанию старому пальто Артём шагает в короткий коридор. В гостиной темно. Сквозь зачем-то плотно закрытые занавески не проникает даже тот минимум света, что сейчас есть на улице, делая комнату ещё более мрачной.

Артём почти переступает обозначенный стыком линолеума порог гостиной, когда с кухни доносится тихое шуршание, будто кто-то что-то гоняет по полу.

Рванув на звук, Артём замирает в дверях. На кухне пусто, только из разорванного у окна пакета катится картофелина, останавливаясь ровно под лампой.

За спиной слышится тихое недовольное ворчание, однако слов не разобрать, да и нет там никого. В этом Артём убеждается лично, обернувшись. Лишь в лицо дышит чуть сладковатой затхлостью.

Поморщившись, Артём проскакивает на кухню, открывая окно и по пути отправляя картофелину на место. Ворчание за спиной затихает, а чуть влажная прохлада с улицы уносит запах.

Тихое, приглушенное «Мяу» звучит, когда Артём наливает себе чай, отчего кипяток выплёскивается мимо кружки, обдавая брызгами неловко подставленную руку. Он повторяется, когда Артём открывает холодильник, а потом что-то касается щиколоток: мажет сначала с одной стороны, затем с другой.

Отшатнувшись и выпустив дверцу холодильника из рук, Артём оглядывается, но кота в кухне нет. Он даже под стол заглядывает, чтобы в этом убедиться.

– Кис-кис?

Прикосновения слишком реалистичные, чтобы списать их на воображение.

– Кис?..

В коридоре пусто. Артём заглядывает и в утонувшую в сумраке гостиную, но снова замирает на пороге. Здесь всё ещё стоит сладковато-затхлый запах, несмотря на приоткрытое на кухне окно.

– Кис?

Артём скользит пальцами по стене в поисках выключателя, когда из-за спины снова доносится протяжное «мяу».

– Ты что, издеваешься?! – зло шипит Артём, возвращаясь на кухню.

Кота снова нет. Артём даже под мойку к ведру заглядывает, хотя дверца и была закрыта, чтобы проверить. Пусто.

«Ладно. Хорошо».

Артём сглатывает, игнорируя ползущий по спине холодок. Кот ему пока ничего не сделал, а значит бояться глупо.

– Давай так, – разбавляя тишину собственным голосом, предлагает Артём, доставая из холодильника бутылку молока.

– Выпил прошлое, значит, выпьешь и это. Так ведь? Кис-кис-кис, иди кушать.

Поставив блюдечко под окно, Артём отворачивается, делая вид, что вновь занялся чаем, но искоса всё равно продолжая поглядывать в сторону угощения.

«Ну же, выходи. Или ты что, невидимый?»

Пробежавший по спине холодок становится ещё более ощутимым и не имеет никакого отношения к приоткрытому окну. Артём так и не доносит кружку с чаем до рта, когда молоко в блюдце идёт рябью, постепенно уменьшаясь в объёме, будто кто-то его лакает. Только на кухне по-прежнему никого нет.

Ущипнув себя, Артём болезненно морщится, потирая пострадавшее место.

– Ты реально невидимый?..

Мобильник оживает в кармане джинсов, и Артём вздрагивает, едва не выпуская кружку из рук. Спасает только быстрая реакция и столешница, на которую и опрокидывается кружка, заливая всё чаем, но не разбиваясь.

Чертыхнувшись, Артём принимает вызов, даже не глянув на высветившееся имя, и отвечает резче, чем хотел бы. Похоже, слишком резко, потому что позвонивший молчит, будто что-то обдумывая.

Звонок идёт, Артём видит это на экране, как и имя контакта, короткое и лаконичное: «Мама».

– Мам? Что случилось?

В трубке звучит тихий, совершенно не свойственный матери всхлип, а следом хриплый, надтреснутый голос просит:

– Тём, мне нужно чтобы ты кое-что привёз, там, в ящике с документами…

– Мам, что случилось? – ещё раз спрашивает Артём, забывая и про кота, которого не может увидеть, и про растёкшийся по столешнице чай, что сейчас капает на пол. Внутри расползается тяжёлое холодное нечто, тревожно щекочущее что-то за грудиной.

– Я сейчас в больнице, папа попал в аварию, привези, пожалуйста, то, что я скажу. Хорошо?

От неосторожного движения кружка всё-таки слетает на пол, разлетаясь на осколки. Артём этого даже не замечает.

* * *

В холле больницы, где мать обещала его ждать тихо и почти пусто. Большое, неярко подсвеченное помещение прекрасно просматривается от дверей. Артём отмечает гардероб и кофейный автомат рядом, охранника в глубине, несколько человек на лавочках, но не её. Мать будто прячется, заставляя его пройти глубже, но в итоге оказывается, что сидит совсем близко.

Она ждёт его на лавке у окна: непривычно ссутулившаяся и потерянная, будто из неё вынули стержень, что заставлял всегда держать спину прямо.

«Почти как во сне…» – внутри Артёма всё холодеет.

– Мам? Как отец?..

Он замирает, не доходя пару шагов, когда мать поднимает на него взгляд: бледная, осунувшаяся, без единого следа косметики, но с припухшими и покрасневшими глазами – следами слёз, что он слышал по телефону. Сейчас она похожа лишь на призрак прежней себя.

– Я пока не говорила с врачом… – голос у неё тоже непривычный: сиплый, чуть надтреснутый. – Принёс?

– Да. Здесь всё что ты и просила, – Артём всё-таки отмирает, скидывая рюкзак с плеч и доставая из него пакет. – Что произошло? Ты сказала про аварию…

Артём опускается перед матерью на корточки, когда та отворачивается, пытаясь закрыться.

– Мам?

– Пьяный водитель не справился с управлением и влетел в такси, на котором ехал твой отец…

Прикрыв глаза, мать прикусывает губу и на мгновение опускает голову, чтобы потом снова посмотреть на Артёма.

– Всё будет хорошо, не переживай.

Слабая, вымученная улыбка дрожит на бледных губах, а внутри у Артёма, будто кубок змей начинает шевелиться: холодных и скользких.

Недавний сон ещё больше пробуждается в памяти и заплаканное лицо матери из сна накладывается на то, что он видит сейчас перед собой. Она ничего больше не говорит, но ожившее воспоминание делает это за неё, призрачные губы шевелятся на живом лице: «Его больше нет…»

Лампочка над головой моргает, на мгновение вспыхивая нестерпимо ярко, и с громким хлопком взрывается, делая мир вокруг темнее. Артём вздрагивает, покачнувшись на корточках, и инстинктивно чуть пригибается, рядом глухо охает мать, вцепляясь тонкими пальцами в плечо.

– Всё хорошо, мам.

Персонал больницы суетится, вынуждая Артёма подняться и требовательно потянуть за собой мать. Здесь им сейчас явно не место, слишком суетно и опасно. Лампа осыпалась на пол дождём из стекла.

– Пойдём, мам. Давай.

Она послушно поднимается, сжимая в пальцах ручки пакета.

«Его больше нет» – нашёптывает голос из сна и Артём едва сдерживается, чтобы не поёжиться.

– Они что-нибудь ещё говорили, когда ты приехала сюда? – тихо спрашивает Артём. Ему важно знать, ему нужно…

– Я сейчас только пойду узнавать. Спасибо, что привёз. Езжай домой.

Мать словно стряхивает с себя оцепенение, а может просто берёт себя в руки: расправляет плечи, растирает бледное лицо ладонью, колет своими словами, будто иголками. Он здесь больше не нужен и не важно, хочет ли он знать, что с отцом или нет.

– Я подожду тебя здесь и вместе поедем.

Артём тоже умеет быть упрямым, поэтому лишь поджимает губы, когда в него упирается недовольный взгляд.

– Иди, я подожду вон там, – он кивает на лавку, что, кажется, стоит дальше всего от ламп, и разворачивается на пятках, не оставляя матери выбора.

* * *

Больничный холл живёт своей жизнью. Люди ходят, разговаривают в стороне, не добираясь до его угла. Бряцает металлическая лестница, когда закончивший свою работу электрик её складывает, жужжат под потолком лампы.

Артём невольно поглядывает на них, но чаще обращает взгляд на коридор, в котором скрылась мать. Чем дольше она не возвращается, тем больше закручивается внутри него напряжение.

Что скажет врач?

Артём боится, что приснившийся сон вовсе не сон, а предчувствие. Что если…

«Не придумывай, – обрывает себя Артём, поджимая губы. – Не все аварии ужасно заканчиваются, а здесь полно врачей».

Под ложечкой начинает сосать, Артём так и не пообедал, да и чай не выпил. Кружка почила с миром в мусорном ведре, а искать запасную и заваривать по новой было уже некогда. Да и не хотелось.

Отвлёкшись на чувство голода, Артём пропускает момент, когда мать всё-таки возвращается. Лишь приближающееся шуршание бахил, да приглушённый стук каблуков привлекают внимание, заставляя поднять взгляд.

– Как он?

Артём тут же подскакивает с лавки, едва не роняя лежащий рядом рюкзак.

– Всё в порядке.

Облегчение накрывает с головой, будто волна, даже звуки вокруг становятся какими-то невнятными, приглушёнными. Артёму приходится тряхнуть головой, чтобы прийти в норму и услышать, что мать говорит дальше.

– …сказал, что ему повезло. Всего лишь перелом руки, да синяки.

Артём уже открывает рот, чтобы спросить, когда домой. Если травмы такие незначительные, значит можно же… Однако взгляд цепляется за отсутствие принесённой сумки, а мать продолжает говорить, разрушая надежду вернуться всем вместе:

– Врач хочет подержать его немного в больнице, чтобы убедиться…

– Всё-таки что-то не так? – не выдерживая, перебивает Артём, за что получает недовольный взгляд из-под ресниц.

– Он хочет убедиться, что всё в порядке. Это обычная практика. Я сегодня переночую здесь. Езжай домой. И будь добр, сготовь себе что-то помимо бутербродов. Или зайди и купи, если лень.

– Может я…

– Иди домой, – требует, будто прогоняя, мать. – Я поработаю отсюда, планшет ты привёз. А поем в буфете.

На слове «буфет» желудок вновь напоминает о себе, вызывая у матери усмешку, а у самого Артёма досаду.

– Иди уже. И поешь нормально.

Крыть Артёму нечем.

* * *

Больничный холл сейчас выглядит пустым и мёртвым, живости добавляет лишь жужжащая лампа – единственное, что разгоняет сгустившийся вокруг мрак. А ещё невероятно большим. На посту охранника никого нет, однако дверь, ведущая во внутренний коридор, тоже закрыта. Но это для него не проблема.

Струйкой дыма он просачивается в щель, собирая себя уже внутри, и движется дальше: мягко и тихо ступая лапами по плитам пола. Его будто что-то ведёт вперёд, тянет на веревочке, указывая дорогу. А он и не сопротивляется. Сворачивает к лестнице, минуя задремавшие лифты, чуть притормаживает, пропуская мимо сонного охранника, и взлетает по ступеням вверх, на нужный этаж.

Здесь пахнет иначе, чем на лестнице: гораздо сильнее чувствуется хлорка, а какой-то антисептик оседает неприятным привкусом на языке, смешиваясь с тонкой ноткой горьких лекарств. Потерев лапой мордочку и привыкнув, он снова продолжает путь.

Тускло освещённый коридор полон дверей и к каждой приходится принюхиваться, выискивать единственный нужный запах.

В носу свербит от вездесущего запаха хлорки и ему приходится прикрыть тот лапой, чтобы не чихнуть.

Сестринский пост пуст и он минует самый ярко освещённый и опасный участок с непоколебимым спокойствием и гордо задранным хвостом, будто победитель. Каким он себя и чувствует, ощущая где-то внутри лёгкий отзвук удовлетворения. И немного голода. Последний заставляет его ускориться, вновь возвращаясь к запахам.

– Да, а я сказала ему… – слышится из-за чуть приоткрытой двери и он притормаживает, прежде чем одним скачком преодолеть разрезавший пол яркий луч света.

Его совершенно не волнует, кому и что сказала медсестра.

Нужную дверь он едва не пропускает. Хлорка замыла все следы, и от нужного запаха остался лишь едва ощутимый шлейф.

Он просачивается сквозь щель, как уже делал до этого, и проходит вглубь небольшой, всего на одного человека, палаты. Здесь мрак разгоняется лишь далёким фонарём на улице. Но ему хватает и этого.

Кровать у стены, стол рядом с окном и диванчик, на котором спит посетитель.

«Посетительница» – поправляет он себя и, убедившись, что та действительно спит, оборачивается, обращая своё внимание на кровать.

Человек на ней тоже спит, убаюканный обезболивающим, чьё действие постепенно сходит на нет.

Облизнувшись в предвкушении, он метко запрыгивает на укрывшее человека одеяло, подбираясь ещё ближе.

Снова облизнувшись, он перебирает передними лапами на месте, когтя застиранную ткань. Боль понемногу просачивается через брешь в утрачивающем свою власть обезболивающем. Он подступает ещё на шаг и чем ближе к лицу подходит, тем больше становится боли.

Спокойное дыхание человека меняется, между бровями пробегает морщинка, а сухие обветренные губы искажаются в болезненной гримасе.

«Ещё, – он пьёт из ручейка боли, что становится всё полноводней, и голод постепенно притупляется. – Ещё!»

Человек открывает глаза, когда он ставит лапы на сковавший повреждённую руку гипс и приподнимается. Затуманенный взгляд человека не сразу обретает ясность, а когда сонливость спадает… в глазах появляется страх.

Едва не ощерившись, он ухмыляется, облизываясь и пробуя на вкус это новое чувство: горько-кислое, чуть острое.

Он сглатывает и щурится, глядя в глаза человеку.

– Мама? – Шепчут обветренные губы, и он дёргает ушами, прислушиваясь. – Ты пришла забрать меня?..

Он всё-таки щерится, показывая человеку острые белые клычки, недовольный таким предположением. Он не его мать, да и что ему будет от мёртвого? Никакого толку. Такое творят только глупые, мечтающие отомстить мертвецы, а не он.

– Лев? – слышится женский голос из-за спины и он с досадой морщится. – Как ты себя…

Она не договаривает. Он понимает, что она увидела, поэтому разворачивается ещё прежде, чем услышит удивлённо-возмущённое: «Кошка? Что здесь делает кошка?!».

Он прыскает с кровати, прежде чем женщина что-то предпримет и ныряет в темноту…

Артём вздрагивает, просыпаясь и не сразу понимая, где находится. Комната утопает в темноте мешая сориентироваться. Сердце гулко стучит в груди, отбивая о рёбра что-то бодрое и быстрое.

Сон ускользает из памяти тем сильнее, чем быстрее Артём успокаивается, истаивает утренним туманом и вот уже от него остаются лишь редкие обрывки: больничная палата, возмущенный голос матери, бледное, покрытое ссадинами лицо отца.

Растерев лицо ладонями, Артём тянется посмотреть время. Тускло светящиеся цифры на циферблате наручных часов показывают почти три утра.

С тихим стоном Артём прикрывает глаза. Он уснул всего пару часов назад.

Глава 5

– Спасибо, внучек, – звучит насмешливый голос на грани сна и реальности, будто кто-то шепчет в самое ухо.

Артём просыпается от ощущения этого шёпота на коже. Он снова не помнит, что ему снилось, если там вообще было хоть что-то, кроме холодной темноты.

Нашарив на полу мобильник и убедившись, что до начала занятий ещё полно времени, Артём отстукивает матери в чат: «Как отец?» и переворачивается на спину. Вставать не хочется. Противная липкая слабость будто растекается по венам вместо крови, заполняя каждый сантиметр тела и поселяясь неприятной пульсацией в висках.

– Встал и пошёл, – требует от себя Артём, соскребаясь с кровати усилием воли. – Позавтракать, собраться…

С отвращением покосившись на брошенный и забытый у стола рюкзак, Артём открывает дверь и спотыкается, вовремя опираясь на стену рядом и лишь поэтому не падая.

Серая молния размытым пятном проскальзывает мимо, едва коснувшись ноги.

– Какого?..

Артём проглатывает крепкое словцо, оборачиваясь в поисках кота, но в комнате пусто. Ни следа этой крупной серой тени, из-за которой он едва не навернулся.

– Кис-кис?

Стойкое ощущение дежавю царапает изнутри, вызывая раздражение. Уверенность крепнет с каждым шагом, с каждым местом, куда Артём заглядывает: шкаф, стол, стеллаж, кровать, углы. Пусто. Будто кот растворился, едва проскочив в комнату.

– Да что ж ты такой неуловимый, зар-раза? – шипит Артём, отступая, и морщится. К пульсации в висках, усиливающейся после каждого наклона, добавляется тупая боль меж бровей. – Ну и сиди тут, маленькое привидение.

«Молоко вроде бы у нас ещё осталось…» – прикидывает Артём, переступая порог комнаты, и едва снова не спотыкается.

В сумраке гостиной отчётливо вырисовывается тёмная тень у дивана – невысокой и чуть сутулый человеческий силуэт. Сердце подпрыгивает к горлу, а в следующий момент боль горячим шурупом ввинчивается меж глаз, растекаясь по глазницам и вынуждая зажмуриться.

Приступ проходит так же внезапно, как и начинается, оставляя после себя лёгкое головокружение и ощущение колкого зуда, будто кто-то щекочет под кожей.

Тени нет. Нет даже намёка на неё или на то, что могло бы её отбрасывать.

Артём оглядывается, шагнув в гостиную, но так ничего и не находит. Снова. Лишь болезненная слабость возвращается, ложась прохладным одеялом на плечи, будто кто-то касается ладонями, как любила это делать бабка, когда была ещё более-менее здорова и находилась в хорошем настроении.

Ему вспоминаются эти прикосновения: болезненные и цепкие, будто силы в бабкиных руках было гораздо больше, чем должно быть.

«Спасибо, внучек…»

Воспоминание о пробуждении лёгким холодком ерошит волосы на затылке, и Артём передёргивает плечами, прежде чем сбежать на кухню. Оставаться в гостиной он больше не только не хочет, но и не может.

* * *

– Слушай, а ты случаем снова не заболел? – интересуется Лёня, больно тыкая карандашом под рёбра.

Желание сунуть этот карандаш другу в нос вспыхивает и тут же гаснет под гнётом благодарности. Лёня в отлитии от него самого домашку сделал, и списать дал по первой же просьбе.

– Итак?

– Тридцать шесть и три, – рапортует Артём на автомате то, что показал градусник во время завтрака. – Не отвлекай, иначе сдам твою вместо своей.

– Итак, – повторяет Лёня, когда Артём закрывает тетрадь и потягивается, а звонок всё не звенит. – Чего происходит? Колись, давай.

В памяти Артёма проносится рванувший под ноги кот, которого он так и не смог найти, тёмная тень у дивана, прохладные плиты пола под лапами… Фантомный запах хлорки щекочет нос, вынуждая чихнуть.

Осознание приходит мгновением позже и Артём смотрит на руку, сгибая пальцы, что только что почесали нос. У него ладонь, не лапа…

«Сон. Вспомнил сон…»

Память, будто только этого и ждала, подкидывает картинки тёмного больничного коридора, шёпот медсестры в сестринской, дверь палаты и… отца. Лицо в ссадинах, рука в гипсе и страх в глазах.

Артём сглатывает и вздрагивает, когда карандаш снова упирается в него, на этот раз, правда, в плечо.

– Тём?

– Спал просто плохо. Отец в аварию попал, в больнице сейчас…

– Твою ж… сочувствую. На вашу семью, как из рога изобилия… Сначала бабка, потом ты с температурой свалился, теперь отец твой…

Артём передёргивает плечами и молча кивает.

– Разошлись по местам и встали, – требует внезапно шагнувший через порог учитель. – Урок начался. Звонок сломан, пока без него. Сели.

Едва вставший Артём с тихим вздохом снова приземляется на стул. Отступившая было головная боль возвращается, гнездясь между глаз.

* * *

Короткое сообщение: «Лучше» пришедшее от матери лишь в обед, вызывает приступ раздражения и заставляет уточнять, а чуть более развёрнутое: «Врач сказал, что выпишет через день-два», лишь немного уменьшает степень недовольства. С ним будто не хотят говорить, считая… лишним.

На ходу одеваясь, Артём спешит к выходу из школы, так что Лёня едва поспевает за ним, матерясь по пути и, судя по звуку, роняя рюкзак.

– Да стой ты! Куда летишь?!

Уроки позади и Артёму просто жизненно необходимо остудить всё ещё тяжёлую, словно сдавленную обручем, голову.

В кармане джинсов коротко вибрирует, оповещая о новом сообщении, и выскочивший на крыльцо школы Артём притормаживает, доставая мобильник. Холодный ветер тут же радостно ерошит растрёпанные волосы и ныряет под не до конца застёгнутую куртку, заставляя поёжиться.

«Тём, мы слышали об отце, ты как?»

Алина.

Артём хмуро косится на подоспевшего Лёню и отворачивается, отстукивая короткое сообщение-стикер с показывающим «Окей» котиком, которое тут же стирает, заменяя его на похожего, но волчка.

– Чего ты злишься? Да сказал, и что? Ты всё равно бы рассказал при встрече, так какая разница? Мы друзья и поддержка, а тебе с твоим проклятием она ой как нужна.

Холодок лижет спину, посылая табун колких мурашек по коже, и Артём ёжится, сжимая чуть влажные пальцы на боках мобильника.

Лёня рядом обиженно сопит в воротник, но не отступает, продолжая следовать по пятам, когда Артём отходит подальше от дверей.

В чат, судя по многообещающим точкам, что-то пишет Алина. Артём послушно ждёт, игнорируя подмёрзшие кончики ушей, однако куртку всё-таки застёгивает.

– Ну, чего там? – подражая жирафу, вытягивает шею Лёня, и Артём в отместку убирает мобильник так, чтобы экрана не было видно.

– Сам посмотри. На своём.

– Да ну тебя…

Мобильник снова вибрирует, оповещая, что Алина закончила писать. Лёня, воспользовавшись случаем, всё-таки заглядывает в экран, где, один за другим, быстро появляются всё новые и новые сообщения.

«Давайте встретимся».

«Тём, тебе нужно развеяться, так что возражения не принимаются!»

«Пицца и караоке. Я прекрасно помню, где у нас микрофоны. Родители ещё долго не вернутся».

«Я, правда, буду дома только через пару часов…»

В последнем Артём даже как-то не сомневается. Количество уроков у них обычно не совпадает, плюс дорога от лицея занимает достаточно много времени.

«Тош, ты ж дома? Ты ж не оставишь Тёмку, да? Иначе они разбегутся!»

«Тошаааа!»

«Татошааа!»

«Я тебе не псина. Хватит меня так звать!»

Артём словно в реальности слышит недовольное шипение Антона. Оно сквозит в каждой букве сообщения. Рядом прыскает Лёня, всё-таки доставая собственный мобильник. В чате появляется короткое: «Я в деле. Даже скинусь, если не придётся торчать на улице эти пару часов, пока ты, Алин, не явишься. Тох?»

«У Алинки планы были» – сдаёт сестру Антон.

Артём уже готов заблокировать мобильник, когда в ответ прилетает спикер с возмущённой чайкой и сообщение:

«Были-всплыли. Последний урок и я мчу. Не заставляй их мёрзнуть, Тош. И я хочу пиццу с ананасами, так и знайте!»

Алина исчезает из сети в мгновение ока, гораздо раньше, чем обречённое Антоново: «Подгребайте к дому. Последний заказ, сдамся и к вам. Максимум двадцать минут» появляется в чате.

– Алинка ради тебя кому угодно откажет, цени, – посмеивается Лёня рядом, пряча руки глубоко в карманы, а нос в воротник, так что слова выходят глухо и не совсем внятно.

– Не преувеличивай, – Артём наконец-то прячет мобильник в карман и сбегает с лестницы к выходу с территории школы.

– Глаза разуй, слепой, – ворчит Лёня, сбегая следом.

Ветка вымахавшего и разросшегося во всех стороны куста у самых ворот школы хлещет в их сторону, стоит только переступить невидимый порог, будто кто-то специально за неё дёрнул. Артём едва успевает отвернуться и подставить плечо, принимая хлёсткий удар на куртку, а не беззащитным лицом.

Что-то тревожно шепчет ветер, принося с собой горсть сорвавшихся с ветки капель, и в противовес ему звучит насмешливый голос Лёни:

– Точно слепой.

Артём едва сдерживает желание пнуть, прекрасно понимая, что друг этого ждёт, а значит, успеет увернуться.

Ветка куста за спиной, шурша желтеющей листвой, продолжает колыхаться, будто машет своей когтистой лапой им вслед.

* * *

– Заходите, раздевайтесь, – предлагает Антон, перешагивая порог квартиры. – Захлопните кто-нибудь дверь только и верхний замок поверните.

Ключи тихо бряцают, оказываясь на одном из крючков ключницы.

– Проходите, и закажите пока пиццу. Деньги потом скинем.

Лёня открывает рот, но сказать так ничего и не успевает.

– И никаких ананасов, я за них платить не собираюсь.

Антон исчезает из прихожей, прежде чем Артём и Лёня успевают хоть что-то на это ответить.

– Самоуверенный индюк, – ворчит Лёня, медленно разуваясь, тогда как Артём уже и кроссовки скинул и куртку с рюкзаком на крючок забросил.

– Этот индюк единственный из нас кто может похвастаться собственноручно заработанными деньгами. И он гораздо старше нас. Не заказывай пока, сейчас вернусь.

Артём заглядывает в комнату, натыкаясь взглядом на обтянутую майкой спину, и отступает, запоздало отстукивая костяшками пальцев по двери.

– Может, два вкуса на одну основу закажем или две мелкие? – предлагает Артём, когда Антон оборачивается. В груди внезапно вспыхивает раздражение, колет раскалённой иглой, отчего на мгновение перехватывает дыхание и приходится сглотнуть, чтобы закончить: – Раз им так хочется ананасов.

– Две мелкие дорого.

– Одну на два вкуса? Побалуй младшую сестрёнку?

Артём улыбается краешком губ, стараясь не вспоминать, что в их компании самый младший именно он и давя немного отступившее, но всё ещё тлеющее больным угольком раздражение. Непонятное и неприятное, будто и не его вовсе.

– Тоже хочешь ананасов? – Антон подозрительно щурится, вызывая у Артёма лёгкий смешок и широкую улыбку:

– Если бы хотелось, я бы тебя уговорил на целую.

– Не уговорил бы. Второй вкус на тебе и, пожалуйста, ничего сладкого или рыбного.

Антон рассеянно проводит ладонью по коротким медно-рыжим волосам и те встают, будто иголки у ежа.

– Замётано. И газировки. Кстати, – Артём спохватывается, возвращаясь назад и вынуждая отвернувшегося было Антона снова оборачиваться. – У вас кофе есть? Я бы не отказался от кружки…

– Ты себя в зеркало видел, призрак панды?

– Народ, так какую пиццу? Я жрать хочу! – орёт Лёня из гостиной, так что Артём морщится. Голос у друга что надо, как крикнет, так снесёт.

– Пару сек! – кричит в ответ Артём и оборачивается с надеждой, но Антон лишь складывает руки на груди, позволяя рассмотреть крепкие бицепсы и позавидовать.

– Никакого кофе. Я тебе даже чая крепкого не налью, пока не отоспишься.

– Да сплю я! Нормально сплю, – ворчит Артём обижено и отворачивается, возвращаясь к страдающему Лёне. – Бери самую большую, половина ваша с Алинкой с ананасами, Тоха дал добро, а вторая… какие там варианты есть?

* * *

Артём сворачивается в углу дивана, подобрав под себя ноги и склонив голову на спинку. В тепле квартиры и после пары бутербродов с некрепким, но горячим чаем Артёма развозит. Даже как-то и пиццы ждать не хочется, как и играть с остальными, убивающими время в ожидании Алины в какой-то игрушке.

– Тох, может, всё-таки сжалишься и сделаешь кофе? Или я сам…

– Нет. Спи, если хочешь.

– Ну, ты и изверг, – ворчит Лёня и по голосу непонятно, то ли он удивляется, то ли восхищается. Для Артёма вообще всё ощущается как-то размыто.

Потёршись щекой о диван, Артём прикрывает глаза, давая им «передохнуть пару минуточек».

Кто-то подходит к дивану. Артём слышит приближающиеся шаги и чувствует чужое присутствие совсем рядом, однако глаза открыть уже не получается. Веки словно налились свинцом. Этот кто-то говорит голосом Антона требовательное «Спи» вызывая в груди у Артёма слабый протест. Он даже головой качает, правда, так и не отрывая её от спинки дивана. Бормочет, едва шевеля губами:

– Не хочу спать. Алинка скоро приедет, а там… пицца, караоке… и уроки надо сделать…

– Во ты заучка, – ворчит Лёня, чем-то бряцая. Но даже на этот звук у Артёма не получается открыть глаза и стряхнуть укрывшую его невидимым покрывалом дрёму.

– Я приберегу для тебя пару кусков, – обещает Антон.

Сквозь марево подступающего сна Артём чувствует, как что-то касается коленей и спины, а в следующий момент он будто взлетает в воздух. Ощущение парения совсем короткое, но Артёма обдаёт теплом. Уплывающим сознанием он понимает, что его просто перекладывают, позволяя растянуться на диване во весь рост, что он и делает, благодарно заворачиваясь во что-то мягкое и тёплое.

– Вы с Алинкой о нём так заботитесь… Мне аж завидно. Я в вашей семье, что, приёмный?

Прикрытое смешком ворчание Лёни доносится глухо, будто сквозь толщу воды.

– Мы все равны, просто он самый младший.

– А ещё самый мелкий, не считая Алинки, и самый любимый, – смеётся Лёня громче и ему вторит дверной звонок. Артём только вздрагивает от резкого звука, но открыть глаза и в этот раз не получается.

– Я открою. А ты подумай над моими словами и кончай его баловать. Я понимаю Алинка, но ты-то чего?

Артём окончательно проваливается в сон, когда Алина переступает порог, но ещё успевает услышать её удивленный возглас: «Кот?!»

* * *

Небо над головой хмурое и низкое, будто вот-вот пойдёт дождь. Он принюхивается, пробуя на вкус свежий, совсем не похожий на городской, воздух и щурится.

Потемневший от времени, обгоревший остов дома высится, выглядывая из разросшихся и подобравшихся почти вплотную пожелтевших кустов. Ему даже чудится горьковатый привкус гари на языке и треск пожираемого огнём дерева.

Он пятится, отступая к кустам у обвалившегося и сгнившего забора.

Старый дом притягивает и тревожит одновременно, до дрожи и топорщащейся на загривке шерсти, до покалывания в подушечках лап.

Он переминается с лапы на лапу, меся напитавшуюся водой холодную землю, прежде чем всё-таки сделать шаг вперёд.

Чем ближе он подходит, тем отчётливей становится запах, тем громче слышится треск старого, некогда сгоревшего дерева, будто дом всё ещё горит, просто этого невозможно увидеть.

Входная дверь распахнута настежь и одним углом уже давно вросла в землю, разве что корни не пустила, лишь подгнила. Порожек тоже не тронут пожаром, как и сени со всеми вещами, что были там.

Он притормаживает на входе, оглядываясь, но участки рядом так же заброшены, а лес далеко. Никто не увидит…

Облизнувшись, он всё-таки переступает порог, минуя уцелевшие сени и проходя вглубь.

Дом скрипит. Отчётливей пахнет гарью, так что он трёт лапой нос, но запах въедается, забивает глотку, будто он только что съел горсть золы, и прорастает где-то внутрь тревогой. Скрип сменяется треском огня и стоном. Стонами…

Сглотнув сухим горлом, он облизывается, тревожно втягивая носом воздух. Боль, страх, отчаяние – застаревшие чувства, въевшиеся в дерево и оставшиеся с домом навсегда.

Порыв ветра влетает в разбитое, пустое окно, принося с собой запах начинающегося дождя и свежести. Тихий вой вклинивается в треск и стоны, разбавляет фантомные звуки продолжившие жить здесь и после старого пожара. А потом приходят шепотки: тихие настойчивые, испуганные, они сливаются в равномерный гул и обрываются с новым порывом ветра.