Харчевня «Три таракана» история основания вольного города

Глава 1

Королевская повозка везла нас в столицу уже третий день.

Добротная, с мягкими рессорами и бархатными занавесками, с гербом на дверце и кучером в ливрее, она должна была казаться наградой после всего, что мы пережили. Но чем ближе мы подъезжали к Вингарду, тем сильнее меня грызло чувство, что я еду не к новой жизни, а в красиво обставленную ловушку.

Но вот, колёса, привыкшие шуршать по утрамбованной земле тракта, вдруг загрохотали по брусчатке так, словно мы очутились внутри огромного барабана. Повозка качнулась и замедлила ход.

– Вингард, – тихо сказал Сорен.

Он сидел напротив меня, прямой, как натянутая струна. За время пути успел сменить дорожный плащ на мундир инквизитора. Эта перемена словно возвела между нами стену. Исчез уставший мужчина, что дремал у моей кровати в харчевне, роняя голову на грудь. Тот, что неловко укрывал меня плащом и краснел, когда я ловила его взгляд. Вернулся Сорен Пепельный. Гроза еретиков. Надежда Короны. Только в уголках глаз затаилось беспокойство. Или мне хотелось так думать.

– Да, кажется, добрались, – произнесла я, и, отодвинув бархатную занавеску, выглянула в окно.

Если Торжище у подножия Железных гор было муравейником, то столица оказалась растревоженным ульем размером с небольшую страну. Дома здесь не жались к земле, как у нас, боясь ветров и горных обвалов. Они рвались вверх, наступая друг другу на плечи – три, четыре, пять этажей. Узкие, каменные, с остроконечными крышами, крытыми потемневшей от сажи черепицей. Словно кто-то взял обычный город и растянул его к небу.

Улицы были залиты светом, но не тёплым и живым, как от солнца или огня. Это был холодный, мертвенно-голубой свет магических фонарей, висевших на каждом перекрёстке. Они гудели – низко, на грани слышимости – и от этого гула начинали ныть зубы.

В прошлой жизни так гудели люминесцентные лампы в нашем офисе. Я ненавидела их всей душой. Кажется, и здесь полюбить не получится.

– Богиня-мать, – выдохнула Тара, прижавшись к соседнему окну. Её нос почти касался стекла, оставляя на нём влажные следы. – Сколько же здесь народу…

Орчанка выглядела непривычно притихшей. Её рука инстинктивно искала рукоять ножа, спрятанного в складках плаща, а глаза бегали по толпе, выискивая угрозу. Для неё, привыкшей к просторам степей и честным дракам лицом к лицу, этот каменный лабиринт был ловушкой.

Лукас, напротив, сиял как новенький медяк. Он вцепился в сиденье побелевшими пальцами, и его лицо светилось таким восторгом, что я невольно улыбнулась.

– Смотрите! – воскликнул он, тыча пальцем в стекло. – Там повозка едет сама! Без лошади! А там… Мей, смотри, вода течёт вверх!

Я посмотрела. Действительно, на одной из площадей бил фонтан, струи которого не падали вниз, как положено приличной воде, а закручивались в спирали и уходили в небо, растворяясь в воздухе.

Красиво. И пугающе расточительно.

– Добро пожаловать в Вингард, – сухо произнёс Сорен. – Сердце королевства и головную боль казначейства.

Повозка свернула с широкого проспекта, забитого экипажами и пешеходами, в более тихий переулок. Здесь дома стояли реже, окружённые высокими коваными заборами с острыми пиками наверху. Магические фонари горели тусклее, словно экономили силы, а тени между ними казались гуще и голоднее.

– Куда мы едем? – спросила я, чувствуя, как внутри нарастает знакомая тревога.

Та самая, что накрывала меня в первые дни после пробуждения в теле Мей. Когда всё было чужим: запахи, звуки, собственное отражение в зеркале.

Я оставила свой дом. Свою харчевню с нелепой вывеской, где три жирных таракана ухмылялись прохожим. Харчевню, где я знала каждую скрипучую половицу, каждую трещину в стене, каждый капризный вентиль на «Сердце». Своих механических друзей, которые сейчас спали в холодной темноте кухни, ожидая хозяйку, которая неизвестно когда вернётся.

Я оставила всё ради обещания защиты. Но глядя на эти угрюмые особняки, похожие на фамильные склепы богатых вампиров, я начинала сомневаться в правильности своего выбора.

– В Башню Мастера, – ответил Сорен, и я заметила, как он старательно избегает моего взгляда. Плохой знак. – Это… официальная резиденция, которую Совет выделяет для особых специалистов.

– Резиденция? – переспросила Тара с подозрением. – Звучит как «тюрьма для благородных».

– Это не тюрьма, – твёрдо сказал инквизитор. Слишком твёрдо. – Это будет ваш дом. И ваша лаборатория. Место уединённое, защищённое охранными заклинаниями высшего уровня. Никто не сможет войти без приглашения.

– И выйти? – тихо спросила я.

Сорен, наконец, посмотрел на меня. В его глазах плескалась смесь вины и упрямства.

– И выйти вы сможете, когда захотите. Мей, я обещал тебе свободу и защиту. Я держу слово. Просто… – он замялся, подбирая слова, – это здание долго стояло пустым. Возможно, оно потребует… некоторого внимания.

«Некоторого внимания» в устах мужчины обычно означало «полный разгром, но я надеюсь, ты не заметишь».

Повозка остановилась. Возничий спрыгнул с козел и распахнул дверцу. В нос ударил запах сырости, прелой листвы и старой, густой пыли – тяжёлый запах заброшенности.

Я вышла наружу, подняла голову и замерла.

Перед нами, за высокими ржавыми воротами, увитыми мёртвым плющом, возвышалось нечто, что архитектор, видимо, начинал проектировать как величественный замок, потом передумал и решил построить крепость, а на полпути плюнул и ушёл пить.

Это была башня. Массивная, сложенная из тёмно-серого камня, она поднималась вверх этажей на шесть, увенчанная остроконечной крышей с флюгером в виде дракона. Дракон накренился набок и, кажется, давно потерял волю к жизни.

К башне жалось более низкое двухэтажное крыло, пристройка, похожая на горб. Словно кто-то прилепил к телу великана избушку лесника.

Окна были тёмными, узкими, похожими на бойницы. Кое-где стёкла отсутствовали вовсе, а ставни висели на одной петле, жалобно поскрипывая на ветру. Сад вокруг дома давно превратился в джунгли из крапивы и чертополоха высотой мне по плечо.

– Некоторое внимание? – переспросила Тара, скептически оглядывая этот памятник архитектурному отчаянию. – Сорен, тут нужна не женщина с метлой, а бригада орков-берсерков с топорами и пара безумных огневиков, чтобы выжечь этот бурьян к демоновой матери.

– Здание крепкое, – парировал маг, но я видела, как дрогнули его плечи. Он сам не ожидал такого. – Фундамент заложен на века. Стены выдержат осаду. Подвалы идеальны для лаборатории, там экранированные камеры.

В прошлой жизни риелторы так же нахваливали квартиру с видом на помойку: «Зато инфраструктура развитая!»

Лукас, выбравшийся из повозки последним, подошёл к воротам и взялся за прутья. Ржавчина осыпалась ему на пальцы рыжей пылью.

– Замок, – прошептал он с благоговением, которое могут испытывать только дети. – Мы будем жить в настоящем замке! Как рыцари из книжек!

Его энтузиазм немного разбавил мрачную атмосферу. Я подошла и взлохматила ему волосы, они были мягкими и пахли дымом дорожных костров.

– Как рыцари, которые победили дракона, но забыли нанять уборщицу, – усмехнулась я. – Ну что ж. Идём смотреть наши владения. Если нас там не съедят крысы размером с кошку – считай повезло.

Сорен достал ключ, не магический кристалл, как я ожидала, а обычный, железный, длинный и ржавый. Такой же, какие были у нас в харчевне. Это неожиданно успокоило. Железо я понимала. С железом я умела договариваться. Железо не предавало.

Замок в воротах сопротивлялся, скрежетал, не желая пускать чужаков. Казалось, он возмущённо ворчит: «Ходют тут всякие, а мне потом ржаветь…»

Под нажимом Сорена замок сдался с громким щелчком и обиженным скрипом. Ворота распахнулись, осыпав нас дождём рыжей ржавчины.

Мы прошли по дорожке, вымощенной растрескавшимися плитами, сквозь заросли репейника, который цеплялся за плащи, словно костлявые пальцы нищих. Каждый шаг поднимал облачко пыли и сухих семян.

Входная дверь была дубовой, массивной, с бронзовым молотком в виде львиной головы. Лев смотрел на нас укоризненно, сжимая в пасти позеленевшее от патины кольцо. Выражение его морды говорило: «Я видел лучшие времена. И лучших гостей».

– Мей, – Сорен остановился у двери, не открывая её.

Он повернулся ко мне, и я увидела, как напряжены его плечи под безупречным мундиром. Как сжаты челюсти. Как бегает взгляд от моего лица к воротам, от ворот к башне, обратно ко мне.

– Я… – начал он и запнулся. Сорен Пепельный, гроза еретиков, запинался, как школьник перед строгой учительницей. – Я не смогу зайти с вами. Меня ждут в Совете. Прямо сейчас. Я и так задержался, сопровождая вас лично.

Острая, холодная паника кольнула сердце ледяной иглой. Остаться здесь? В этом мрачном каменном мешке, похожем на декорации к фильму ужасов? В чужом городе, где я не знаю ни улиц, ни людей, ни правил?

– Только на несколько часов, – быстро сказал он, и я почувствовала, как его рука дёрнулась в мою сторону, но он сдержался. – Я должен отчитаться о прибытии, подтвердить твой статус, получить финансирование. Это формальности, но без них… – он покачал головой. – Вечером я вернусь. Привезу продукты, дрова, всё необходимое.

Он протянул мне ключ от дома.

– Прости, что так получается. Я хотел сам всё подготовить, нанять слуг, привести в порядок… Но события развиваются слишком быстро. Совет давит, требует отчётов…

Я взяла ключ. Он был холодным, тяжёлым и шершавым от ржавчины.

Сорок три года в прошлой жизни. Двадцать в этой. Итого шестьдесят три года опыта, из которых большую часть я справлялась сама. Без мужей (тот не считается). Без рыцарей на белых конях. Без магов-инквизиторов с виноватыми глазами.

– Иди, – сказала я, заставляя себя выпрямиться и расправить плечи. – Мы справимся. У нас есть крыша над головой, есть руки. Разберёмся.

«И если эта крыша рухнет нам на головы, по крайней мере, умрём быстро», – добавила я мысленно, но вслух говорить не стала.

Сорен одновременно благодарно и виновато кивнул. Эта смесь эмоций на его обычно бесстрастном лице выглядела почти комично.

– Я вернусь, как только смогу. – Он повернулся к Таре, и голос его стал жёстче, официальнее: – Тара, ты отвечаешь за безопасность. Головой.

– Иди уже, нянька, – фыркнула орчанка, но я заметила, что её рука больше не лежит на рукояти ножа. – Пока ты там будешь бумажки подписывать, мы тут уже камин растопим и занавески повесим. Может, даже пирог испечём.

Сорен скептически посмотрел на башню, явно сомневаясь в наличии там хоть одной целой занавески, но спорить не стал.

Он ушёл быстрым шагом, его плащ взметнулся на ветру. Синяя ткань мелькнула в просвете ворот и исчезла за поворотом.

Мы остались втроём перед закрытой дверью чужого дома.

– Ну, – сказала я, вставляя ключ в замочную скважину. Замок сопротивлялся, но сдался быстрее, чем воротный, видимо, признал хозяйку. – Давайте знакомиться с нашим новым «счастьем». Кто первый увидит крысу – кричит.

Дверь отворилась с протяжным стоном, словно столетняя старуха, которую разбудили посреди ночи.

Внутри пахло холодом. Не просто прохладой неотапливаемого помещения, а тем особым, могильным холодом камня, который не видел огня десятилетиями. И пылью. Густой, плотной, почти осязаемой пылью, которая, казалось, имела собственный характер – вредный и мстительный.

Пыль была везде. Она лежала толстым серым ковром на полу, свисала лохмотьями паутины с потолка, танцевала в лучах света, падающих из открытой двери. Стоило сделать шаг, и она взметнулась облаком, норовя забиться в нос, в глаза, в рот.

Я чихнула. Потом ещё раз. Эхо разнесло мой чих по дому, умножив его в десять раз, и вернуло обратно насмешливым отголоском.

Мы стояли в огромном холле. Потолок терялся где-то в вышине, растворяясь в сумраке. Лестница с резными перилами, половина балясин отсутствовала, остальные торчали, как гнилые зубы, – вела наверх, в темноту. Стены были обшиты тёмными деревянными панелями, местами отсыревшими и вздувшимися.

Мебели почти не было. Одинокий стул с тремя ножками скучал у стены, готовый рухнуть при первом же прикосновении. Огромный шкаф перекосился набок, словно пьяный стражник после получки.

– М-да, – протянула Тара, и её голос гулким эхом отразился от стен, заметался под потолком и вернулся, словно передразнивая. – Харчевня была королевским дворцом по сравнению с этим склепом.

– Здесь… просторно, – попытался найти плюсы Лукас, но сам поёжился от холода. – Можно бегать. И… и прятаться. В прятки играть.

– В прятки с привидениями, – буркнула Тара.

Я сделала несколько шагов вперёд. Мои сапоги оставляли чёткие следы в пыли, единственные живые следы в этом царстве запустения.

– Здесь пусто, – прошептала я. – И мертво.

Воспоминание о моей кухне в «Трёх тараканах» накрыло волной такой острой тоски, что перехватило горло и защипало глаза.

Там было тепло. Там пахло хлебом, жареным луком и пряными травами. Там «Толстяк Блин» уютно пыхтел в углу, покачивая латунным шариком на макушке. Там «Полоскун» звенел тарелками и возмущённо булькал, если я забывала вовремя добавить мыльный раствор. Там «Жук-Крошитель» деловито цокал своими дисками, превращая горы овощей в аккуратные кубики.

Там каждый угол был пропитан жизнью, движением, тихой механической болтовнёй моих помощников.

А здесь… Здесь была пустота. Стены давили со всех сторон, словно пытаясь раздавить. Тишина звенела в ушах фальшивой нотой.

Я закрыла глаза и попыталась почувствовать дом так, как чувствовала харчевню. Потянулась своим даром…и... ничего.

Дом молчал. Никаких скрытых механизмов, никаких техномагических печатей, никакого намёка на то, что здесь когда-то жило что-то, кроме пауков и сырости.

Просто старые камни. Просто пыль. Просто холод.

– Ладно, – сказала я громко, прогоняя наваждение. В конце концов, я пережила смерть, переселение души и пробуждение древнего голема. Неужели меня сломает какой-то пыльный дом? – Тара, проверь окна, нужно впустить хоть немного воздуха и света. Лукас, ищи кухню. Если там есть очаг, мы спасены.

Через час мы осознали масштаб катастрофы.

Кухня нашлась в полуподвале, для этого пришлось спуститься по каменной лестнице, такой крутой и скользкой, что я дважды чуть не свернула себе шею.

Это было огромное помещение с низким сводчатым потолком, каменным полом и гигантским камином, в который можно было загнать целого быка. Или всю нашу компанию разом.

Но дымоход был забит, стоило Лукасу сунуть туда голову, как на него обрушился водопад сажи, перьев и что-то подозрительно похожее на мумифицированную ворону.

– Фу-у-у! – завопил мальчик, выскакивая из камина. Его лицо было чёрным, как у трубочиста, а в волосах застряли веточки и пух. – Там… там гнездо! И оно мёртвое! Очень мёртвое!

Тара отодвинула его в сторону, задрала голову и заглянула в чёрный зев дымохода.

– Гнездо, говоришь? – она хмыкнула. – Подумаешь, гнездо. Видала я дымоходы и похуже.

Не дожидаясь ответа, она скинула плащ, закатала рукава и полезла в камин. Послышалась возня, глухие удары, ругательства на орочьем, судя по интонации, весьма цветистые.

– В клане, – её голос доносился откуда-то из трубы, – в нашем доме…если дымоход забивался… или чисти, или задохнёшься к утру. Меня мать научила, когда мне было меньше, чем этому. – Ещё удар, грохот, облако сажи вырвалось из камина. – А ну пошла, тварь!

Что-то рухнуло вниз: ком веток, перьев, какой-то трухи. За ним посыпалась сажа. Тара вылезла наружу чёрная с головы до ног, скалящаяся во весь рот.

– Готово. Теперь потянет.

Она отряхнула руки, подняв облачко сажи, и огляделась.

– Где тут можно умыться?

Мы с Лукасом переглянулись. В углу кухни торчала сложная система труб с кранами, явно попытка какого-то мага или инженера соорудить водопровод. В прошлой жизни я бы сказала: «О, сантехника!» и вызвала бы мастера.

Здесь мастера не было.

Я повернула один из вентилей. Трубы издали утробный вой, затряслись, как припадочные, выплюнули струю ржавой жижи, которая забрызгала мне весь подол платья, и замолчали.

В прошлой жизни такое случалось в старых хрущёвках. Обычно после этого приходилось звать слесаря дядю Васю, который долго ругался, потом что-то бил молотком, а потом выставлял счёт размером с месячную зарплату. Дядя Вася мне сейчас не помешал бы.

Дров тоже не было. Только куча гнилых досок в углу, покрытых плесенью и чем-то липким, о природе которого я предпочла не думать. Гореть они будут, если вообще загорятся, с таким дымом и вонью, что мы задохнёмся раньше, чем согреемся.

– Значит, так, – подвела итог Тара, вытирая перепачканное сажей лицо Лукаса подолом своего плаща. – Мыться нечем. Греться нечем. Есть… – она заглянула в наши дорожные мешки и скривилась, – сухари, которым сто лет, и вяленое мясо, которое по вкусу напоминает подошву сапога. На один раз хватит. Если не подавимся.

– Сорен обещал привезти всё вечером, – напомнила я, пытаясь сохранить остатки оптимизма.

– Вечер через четыре часа, – заметила орчанка. – А температура здесь падает с каждой минутой. Этот проклятый камень высасывает тепло.

Я подошла к камину. Чёрная, закопчённая пасть смотрела на меня с равнодушием, присущим только очень старым и очень мёртвым вещам.

В харчевне у меня было «Сердце» – моя умница-печь, отзывчивая и тёплая. Я клала руку на её медную панель, представляла огонь, и она вспыхивала послушно, как верный пёс, виляющий хвостом. Мы понимали друг друга без слов.

Здесь передо мной была груда кирпичей. Груда равнодушных, холодных кирпичей.

– Лукас, – позвала я. – Помнишь, как мы разжигали огонь в пути? Ту технику, которую я тебе показывала. Попробуй.

Мальчик подошёл, сосредоточенный и серьёзный. Он вытянул руку к куче щепок, которые мы наломали из относительно сухого ящика, найденного в кладовке. Закрыл глаза. Нахмурился.

Я видела, как он напрягся. Как на его ладони начал формироваться маленький, дрожащий язычок пламени. Он старался. Очень старался. Лоб покрылся испариной, губы шевелились, беззвучно повторяя те слова, которым я его учила: «Река течёт спокойно… я контролирую, не она меня…»

– Давай, малыш, – шептала я. – Просто направь его. Ты можешь.

Огонёк сорвался с его пальцев, лизнул дерево… и погас. Жалобно, как задутая свеча. Дерево было слишком сырым. Магии мальчика не хватало, чтобы высушить и поджечь его одновременно.

Лукас всхлипнул и опустил руки. Плечи его затряслись.

– Не получается. Я слабый. Бесполезный.

– Ты не слабый и не бесполезный, – я обняла его, прижимая к себе. – Просто дрова плохие. Сырые, старые, противные. Даже лучший огневик с ними бы намучился. И дом… – я оглядела мрачные стены, – дом пока не понял, что мы друзья. Он ещё сопротивляется.

– А он поймёт? – Лукас поднял на меня глаза, полные надежды.

– Поймёт. Обязательно поймёт. Дома, они как люди. Сначала чужие и колючие, а потом привыкают и начинают любить.

Или не начинают, и тогда ты съезжаешь, проклиная всё на свете. Но это я добавила только мысленно.

– Или мы к нему привыкнем, – буркнула Тара, которая ходила по кухне и пинала пустые ящики с таким видом, будто они лично её оскорбили.

– Я пойду наружу, – сказала она наконец. – В том бурьяне должны быть сухие ветки. Наломаю.

Она ушла, громко топая сапогами по каменной лестнице.

Я осталась на кухне с Лукасом. Мы сидели на единственной относительно чистой лавке, найденной в углу, прижавшись друг к другу, как два воробья на морозе.

Мой взгляд блуждал по пустой кухне. По огромному дубовому столу, изрезанному ножами за века использования. По пустым полкам вдоль стен. По каменной раковине, покрытой известковым налётом. По мёртвому камину с его чёрной пастью.

– Мей? – тихо позвал Лукас, прерывая мои мрачные размышления.

– Да?

– А мы вернёмся? – он поднял на меня глаза, и в них плескалась такая тоска, что сердце сжалось. – В харчевню? К «Толстяку» и «Полоскуну»? Им там, наверное, скучно одним. Они ждут нас. И грустят.

Сердце кольнуло острой иглой.

– Они спят, Лукас. Глубоко спят. Они не чувствуют скуки и не грустят.

– Откуда ты знаешь? – он шмыгнул носом. – Может, им снятся сны. Про нас. Про то, как мы вместе готовили, и ты учила меня контролировать огонь, и Тара пела свои песни…

– Мы вернёмся, – сказала я, обнимая его крепче. – Обязательно. Это наш дом. А этот… этот просто место, где мы будем жить какое-то время. Работать. Строить что-то новое.

– А мне кажется, этот дом… он злой, – прошептал Лукас. – Он не хочет нас. Он хочет, чтобы мы ушли.

– Он не злой, – возразила я, хотя сама чувствовала то же самое. Стены давили. Холод пробирался под одежду. Темнота в углах казалась живой, наблюдающей. – Он просто… одинокий. Как старый пёс, которого выгнали на улицу и забыли. Он разучился доверять. Ему нужно время, чтобы снова научиться вилять хвостом.

– А если не научится?

– Тогда мы научим его. Мы умеем. Мы ведь уже приручили целую харчевню, правда?

Лукас слабо улыбнулся и кивнул.

Дверь распахнулась, и в кухню ввалилась Тара с охапкой веток в руках. Её волосы растрепались, на щеке алела царапина, но глаза сияли триумфом.

– Нашла! – выдохнула она, сбрасывая добычу на пол у камина. – Сухие, гореть будут отлично.

Мы сложили ветки в камине, после трудов Тары тяга появилась, и дым должен был уходить как положено.

– Давай, Лукас, – подбодрила я. – Ты справишься.

Мальчик кивнул, сосредоточился. Крошечная искра сорвалась с его пальцев и упала на сухой мох, который Тара предусмотрительно подложила под веточки. Мох затлел. Дымок потянулся вверх, в чёрное жерло дымохода. Затрещала первая веточка.

И пламя занялось. Жёлтое, весёлое, живое. Оно росло, лизало ветки, тянулось вверх, разгоняя тьму по углам. Тени отступили. Холод отступил. Каменные стены вдруг перестали казаться тюремными, они превратились в защиту, в укрытие.

Мы сгрудились вокруг огня, протягивая к нему замёрзшие руки. Тепло касалось ладоней, щёк, проникало внутрь, прогоняя зябкую пустоту.

– Надо бы осмотреть остальные комнаты, – сказала я, хотя вставать от огня не хотелось совершенно. – Найти, где будем спать…

– Успеется, – отрезала Тара. – Темнеет. Без света по этим коридорам шастать, ноги переломаем. Или на крысу наступим.

Она была права. За окнами густели сумерки, а свечей у нас не было. Только огонь в камине.

– Дождёмся Сорена, – решила я. – Он обещал привезти всё необходимое. Свечи, дрова, еду. Согреемся пока, а потом уже…

– А потом уже будем думать, – кивнула Тара и полезла во внутренний карман плаща за флейтой. Поднесла инструмент к губам и вскоре полилась тихая, протяжная, с лёгкой грустинкой мелодия.

Мелодия степей, бескрайних как небо. Ветра, который несёт запахи трав и свободы. Дорог, которые ведут к дому.

Звуки флейты наполнили огромную пустую кухню, отражаясь от каменных стен, вплетаясь в треск костра, танцуя вместе с тенями. И дом… дом словно прислушался.

Мне показалось, что тени в углах стали мягче. Что холод отступил ещё на шаг. Что камень вокруг нас будто бы вздохнул не враждебно, а скорее удивлённо. Словно впервые за долгие годы в нём зазвучала жизнь…

Глава 2

Огонь в камине догорал, превращаясь в рубиновые угли, когда наверху гулко загрохотал бронзовый молоток.

Тара оборвала мелодию на полуноте, и флейта исчезла в кармане так быстро, словно её и не было. А в руке орчанки уже блеснул нож, я даже не заметила, когда она успела его достать. Лукас вскинул голову с моего плеча и сонно заморгал, пытаясь понять, что происходит.

– Сидите здесь, – бросила Тара и бесшумно скользнула к лестнице, растворившись в темноте прежде, чем я успела возразить.

Несколько томительных секунд мы прислушивались к тишине. Угли потрескивали в камине, где-то в глубине дома мерно капала вода, и этот звук казался оглушительным в ночной тиши. Потом наверху скрипнула входная дверь, и я услышала голос, от которого сразу отлегло от сердца:

– Мей? Где вы?

Сорен.

– Здесь! – крикнул Лукас, вскакивая на ноги с такой прытью, будто и не клевал носом секунду назад. – На кухне! Внизу!

Мы поднялись по крутой лестнице, и мне приходилось придерживать Лукаса за плечо, хотя он нетерпеливо рвался вперёд, подпрыгивая на каждой ступеньке.

В холле было темно, только тусклый закатный свет сочился через приоткрытую входную дверь, но даже в этом полумраке я увидела, что Тара стоит чуть в стороне со всё ещё настороженной позой, хотя нож уже убран. А на пороге стоял Сорен.

За его спиной топтались двое солдат в форме городской стражи, пыхтя и переминаясь с ноги на ногу под тяжестью больших плетёных корзин и перевязанных верёвкой тюков. И от этих корзин по холлу расплывался такой запах, что рот мгновенно наполнился слюной, а желудок напомнил, что последний раз мы нормально ели ещё утром, в дороге.

Свежий, тёплый хлеб, я чувствовала его аромат даже на расстоянии. Сыр, выдержанный, с травами. И копчёное мясо, от запаха которого голова пошла кругом.

– Заходи, – сказала я, отступая в сторону и придерживая дверь. – Что ты там стоишь на пороге?

Но Сорен только коротко, почти незаметно качнул головой.

– Не могу.

– В смысле не можешь? Дверь открыта, я тебя приглашаю. Заходи.

– Башня не пропускает магов.

Он произнёс это так буднично, так спокойно, словно говорил о погоде или о ценах на рынке. Просто факт, не требующий обсуждения.

– Что? – переспросила я, решив, что ослышалась.

– Магов-стихийников, – уточнил Сорен всё тем же ровным голосом. – Любых. Огневиков, водников, земляных, воздушных. Башня не впускает никого из них.

Он кивнул солдатам, и те с явным облегчением протиснулись мимо меня в холл – прошли свободно, без малейшей заминки, словно никакой преграды и не существовало.

А Сорен остался снаружи.

Он стоял в дверном проёме, освещённый последними отблесками закатного неба, и выглядел как человек, которого не пустили на порог собственного дома. Руки сложены за спиной, плечи чуть опущены – поза вроде бы официальная, но в ней сквозило что-то неуловимо неловкое.

Солдаты замерли посреди холла, не зная, куда девать принесённое, и вопросительно уставились на своего командира. Тот молча перевёл взгляд на меня.

– Куда складывать? – спросил один из них.

– Сюда, – я махнула рукой. – В холл. Пока оставьте здесь, потом разберём.

Они с облегчением свалили ношу и отступили к двери, явно мечтая поскорее убраться из этого пыльного, тёмного, неприветливого места.

– Проверь, что там, – сказал Сорен, обращаясь ко мне. – Посмотри, может, чего-то не хватает. Завтра пришлю всё, что нужно.

– Погоди, – я подняла руку. – Ты сказал, башня не пускает магов. Но Лукас – огневик. Он прошёл спокойно, без всяких проблем.

– Вижу, – кивнул Сорен.

– И как это объяснить?

Пауза. Я видела, как дрогнул мускул на его скуле.

– Никак, – сказал он наконец, и было слышно, что это признание даётся ему нелегко. – Я не знаю, почему мальчик прошёл. Никто не знает, как работает защита этой башни. Знания давно утеряны.

– Хм… а кто её строил? Когда?

– Её называют Башней Мастера, – Сорен пожал плечами, и этот жест был каким-то непривычно человечным для него, лишённым обычной чопорности. – Почему так называют – никто уже не помнит. Может, здесь и правда когда-то жил какой-то мастер. А может, это просто название, давно потерявшее смысл.

– А почему она меня впустила? Я пусть и техномаг, но маг же, – не отступала я.

– Ещё один вопрос без ответа.

Тара негромко фыркнула из своего угла, но весьма выразительно:

– Много же ты знаешь, инквизитор.

– Я знаю факты, – отрезал Сорен, и в его голосе мелькнули привычные стальные нотки. – Башня не пропускает магов-стихийников, пропускает только людей без магического дара. Это проверено десятками людей за много лет. Башня давно пустует, сколько именно, в архивах данные расходятся. Остальное – догадки и домыслы, а я ими не занимаюсь.

– Ладно, потом с этим разберемся, – пробормотала я, подошла к ближайшей корзине и откинула крышку. Густой, сытный запах ударил в нос, такой, от которого сводит желудок и кружится голова у голодного человека.

Сверху лежал хлеб – три круглые буханки, и когда я взяла одну в руки, она оказалась ещё тёплой, только из печи. Корочка золотистая, потрескавшаяся в нескольких местах, и сквозь трещины виднелся пористый мякиш. Буханка была тяжёлой, упругой, она пружинила под пальцами, как живое существо. Я поднесла её к лицу и вдохнула: дрожжи, поджаристая корка, и что-то сладковатое, может быть, капля мёда в тесте.

Под хлебом обнаружилась полголовы сыра, завёрнутая в промасленную ткань. Жёлтый, с крупными дырочками, он пах так остро и резко, что защипало в носу. Выдержанный, месяцев шесть, не меньше, я знала такой сорт, его делали в предгорьях, и в Торжище он стоил немалых денег.

Дальше шли колбасы – три тёмных круга в белёсом налёте благородной плесени. Я провела пальцем по шершавой оболочке и сразу поняла, что это за сорт, такие коптят неделями над яблоневыми опилками в маленьких коптильнях, и каждое колечко стоит как дневной заработок хорошего ремесленника.

– Смотрите, что тут! – Лукас сунул обе руки в соседнюю корзину и вытащил глиняный горшок с деревянной крышкой, запечатанной воском. – Это что?

Я отковырнула восковую печать и приподняла крышку. Мёд янтарный, густой, он потянулся за крышкой длинной золотистой нитью. Запахло сразу всем летом: луговыми травами, нагретыми солнцем цветами, тёплым пчелиным воском.

– Мёд, – выдохнул Лукас с таким благоговением, словно увидел сокровища гномьих королей.

Мы с Тарой принялись вытаскивать припасы, а Лукас крутился рядом, заглядывая в каждую корзину и каждый тюк с нетерпением голодного щенка.

Копчёная грудинка оказалась плотной, увесистой, с толстой золотистой шкуркой и розовыми прожилками мяса внутри. Кусок солёного сала в тряпице пах чесноком и тмином. Связка чеснока – головки крупные, тугие, шелуха похрустывала и осыпалась под пальцами. Горшочек с топлёным маслом был ещё чуть тёплым, а масло внутри желтоватое, пахнущее сливками.

В отдельной корзине лежали свечи, не дешёвые сальные, а настоящие восковые, связанные бечёвкой по десять штук. Они пахли мёдом и немного прополисом. Рядом с ними две масляные лампы с медными ручками, тяжёлые и добротные, и огниво в кожаном чехле, потёртом от частого использования.

– А это вообще праздник, – хмыкнула Тара, вытаскивая из корзины три куска мыла. Она поднесла один к носу и принюхалась. – Хвоя. И дёготь. Хорошее мыло, настоящее, не та дрянь, которую продают на рынках.

Мыло было тёмное, почти чёрное, с вкраплениями каких-то трав и шершавое на ощупь. От него тянуло лесом после дождя, баней, чистотой.

В той же корзине нашлись тряпки для уборки – грубый небелёный лён, пахнущий щёлоком. Метла с жёсткой щетиной, которая царапала ладонь, новенькая, ещё не разлохмаченная работой. Два деревянных ведра с медными ободами, я постучала по дну согнутым пальцем, и звук вышел звонкий, чистый, без трещин.

Тюки мы развязывали вдвоём. Верёвки были затянуты на совесть, тугие, просмолённые, пришлось поддевать их ножом. Когда ткань разошлась, я увидела матрасы – три штуки, в полосатых чехлах, набитые так плотно и туго, что еле гнулись. Я сжала край и почувствовала, как внутри хрустнул конский волос, а в нос ударил терпкий и горьковатый запах лаванды, напоминающий о бабушкиных сундуках из той, первой жизни.

– Мягкий! – Лукас уже забрался на один из матрасов и прыгал на нём, поднимая облачка пыли. – Мей, смотри, какой мягкий! И пахнет!

Одеяла под матрасами были тяжёлыми, простёганными ровными квадратами, и когда я развернула одно из них, сразу почувствовала, какое оно тёплое даже на ощупь. Настоящая шерсть, не хлопок и не лён, такие одеяла грели в самые лютые морозы. Подушки во льняных наволочках, набитые гусиным пером, пружинили под рукой и тихонько шуршали. Стопка простыней пахла свежестью, ветром, верёвкой, на которой их сушили.

В отдельном свёртке обнаружилась посуда, переложенная соломой: глиняные миски, кружки, тарелки без росписи, но толстостенные и крепкие. Ложки, пара ножей с костяными ручками. Черпак с длинной потемневшей ручкой.

И наконец связки дров и корзина с растопкой. Поленья были сухие, выдержанные, они стукались друг о друга с лёгким звоном и весили почти ничего. Береста туго скрученная в трубочки, рыжеватая, шелушащаяся. Пучки сухой травы, щепа, мелко наколотые лучины.

Я выпрямилась, отряхнула руки от соломы и подошла к порогу, где всё так же стоял Сорен. Свет за его спиной почти погас, и лицо его терялось в тени.

– Всё есть, – сказала я. – На первое время хватит.

Он кивнул.

– Это казённое? – спросила я, хотя уже догадывалась, какой будет ответ.

Пауза затянулась. Сорен смотрел куда-то мимо меня, в темноту холла.

– Нет. Казённые средства выделяют после утверждения Советом. А это… – он чуть повёл плечом. – Это займёт время.

– Ты купил всё сам, – сказала я, и это не было вопросом.

Он не ответил, только сжал челюсти чуть сильнее. Это молчание было красноречивее любых слов.

– Сколько ты потратил?

– Неважно.

– Сорен.

– Считай авансом, – сказал он, и голос его стал чуть жёстче. – Когда Совет выделит финансирование – вернёшь.

Мы оба знали, что никакого финансирования не будет. По крайней мере, не скоро.

Солдаты всё ещё топтались за его спиной, и Сорен коротко кивнул им. Они исчезли в сумерках с такой скоростью, словно за ними гнались демоны.

Сорен полез за пазуху и достал кожаный мешочек, перевязанный тонким шнурком. Протянул мне. Мешочек оказался тяжёлым и тёплым, нагрелся от его тела. Внутри что-то глухо звякнуло.

– Твоё жалование, – сказал он. – За первый месяц. И подъёмные на обустройство.

Я развязала шнурок, он был затянут туго, пришлось поддеть ногтем – и заглянула внутрь. Монеты блеснули даже в полумраке: золотые, крупные, с чеканным профилем короля; серебряные, поменьше, с гербом; медные россыпью на дне, потемневшие от времени.

– Сколько тут?

– Пятьдесят золотых крон. Тридцать – жалование, двадцать – подъёмные.

Пятьдесят золотых. В Торжище на такие деньги можно было купить приличный дом. Или два десятка лошадей. Или жить год, ни в чём себе не отказывая.

– Это много, – сказала я с облегчением. – Хватит на…

– На месяц скромной жизни, – перебил Сорен. – Если экономить.

Я подняла голову и уставилась на него, уверенная, что ослышалась.

– Что?

– Вингард – дорогой город, Мей. Очень дорогой. Здесь живут маги, аристократы, богатые торговцы. Цены соответствующие.

– Пятьдесят золотых – это месяц скромной жизни?

– Еда, одежда, мелкие расходы. – Он помолчал. – Если экономить.

Я посмотрела на мешочек в своих руках. На холл с грудой припасов. На тёмный дверной проём, в котором стоял Сорен, не в силах переступить порог.

– А на лабораторию? – спросила я, хотя уже знала ответ. – На инструменты? На металл для работы?

– Совет выделит дополнительное финансирование. – Сорен отвёл взгляд. – Когда ты докажешь свою полезность.

– Полезность.

– Да.

– И как именно я должна её доказать?

– Пока не знаю. Совет ещё не определился.

Из глубины холла доносился голос Лукаса – он что-то взахлёб рассказывал Таре, размахивая руками. Слов было не разобрать, только интонации: восторженные, звонкие.

– Спасибо, – сказала я Сорену. – За еду. За матрасы. За всё это.

– Мне нужно возвращаться. Завтра приду, узнаю, как устроились.

– Хорошо.

Он постоял ещё мгновение, словно хотел добавить что-то ещё, но потом просто развернулся и зашагал прочь. Синий плащ развевался за его плечами, сапоги стучали по каменным ступеням крыльца. Я смотрела, как его силуэт тает в сгустившихся сумерках, пока он не скрылся за поворотом ржавых ворот.

Потом я закрыла дверь. Тяжёлый железный засов лёг на место с глухим стуком, холодный под ладонью.

За спиной шуршали, звякали, переговаривались. Лукас что-то рассказывал, Тара хмыкала в ответ. Я повернулась и пошла к ним…

Следующий час мы обустраивались.

Первым делом нужно было найти комнату с камином, ночевать на кухне, почти в подвале, не хотелось никому. Я зажгла одну из масляных ламп, и её тёплый свет разогнал темноту хотя бы на пару шагов вокруг.

Дверь слева от лестницы оказалась нужной. Она открылась с протяжным скрипом: петли приржавели, дерево разбухло от сырости, и мне пришлось навалиться плечом, чтобы она поддалась. За дверью была большая комната, гораздо больше, чем общий зал моей харчевни в Торжище.

Свет лампы не доставал до потолка, тот терялся где-то в темноте. Пыль лежала повсюду толстым серым слоем, и наши шаги поднимали её облачками. Она лезла в нос, в рот, оседала на губах, скрипела на зубах. Пахло затхлостью, мышами и чем-то сладковатым, гнилостным, может быть старой древесиной, может быть, чем-то похуже.

Камин обнаружился у дальней стены. Огромный, сложенный из тёмного, почти чёрного камня. Каминная полка была покрыта пылью в палец толщиной, но сам камин выглядел целым, без трещин и выкрошившихся швов.

Тара присела на корточки и сунула голову прямо в топку, задрав лицо к дымоходу. Её голос гулко отдавался в каменной трубе:

– Чисто. По крайней мере, не забито. Попробуем.

Дрова мы таскали из холла по нескольку поленьев за раз. Они были лёгкие, высушенные до звона. Я укладывала их в камине так, как когда-то учил дед в моей первой жизни: сначала береста; потом щепа и тонкие лучины; потом ветки потолще; и только сверху поленья.

– Давай, Лукас. Твой выход.

Мальчик присел у камина, вытянул руку к растопке. Я видела, как он сосредоточился: брови сошлись к переносице, губы сжались, на лбу выступили бисеринки пота. Несколько секунд ничего не происходило.

– Не торопись, – сказала я тихо. – Вспомни. Река течёт спокойно…

– Река течёт спокойно, – прошептал он, – я контролирую, не она меня…

Крошечная, золотистая, похожая на светлячка в летних сумерках искра сорвалась с его пальцев. Упала на бересту, и та сразу затлела, по краю поползла алая полоска, потянулась тонкая струйка сизого дыма. Огонёк затрепетал, забился, лизнул щепку.

– Давай, давай, – я прикрыла его ладонями от сквозняка, который тянул откуда-то из-под двери.

Пламя перекинулось на лучины, потом на ветки. Затрещало, зашипело, набирая силу. Занялось по-настоящему – жёлтое, оранжевое, живое, жадное.

– Получилось! – Лукас вскочил на ноги. – Мей! Смотри!

– Молодец, малец, – Тара уже подкладывала поленья покрупнее. – Толк из тебя будет.

Огонь разгорался, пожирая сухое дерево, и комната начинала меняться прямо на глазах. Тени отступали в углы, забивались за мебель, прятались в щелях. Тёплый свет разливался по стенам, и камень, казавшийся мёртвым и враждебным, начинал отсвечивать рыжим, почти уютным.

Я стояла у огня и грела руки, жмурясь от удовольствия. Жар покалывал ладони, сушил кожу. Пахло дымом, смолой, горящей берестой. Хорошо пахло. Правильно.

– А теперь уборка, – сказала Тара, оглядывая комнату. – Если я буду спать в этой пылище, к утру буду чихать, как простуженный круль.

Мы разделились: Тара взялась за потолок и стены, я за остатки мебели и пол, Лукасу доверили следить за огнём.

– Это важно, – сказала я ему. – Подкладывай дрова, когда прогорают. Не давай огню погаснуть.

Он кивнул с серьёзным видом и уселся у камина, как страж у ворот.

Метла оказалась хороша, с длинной ручкой и жёсткой щетиной, которая царапала ладонь, но зато отлично снимала паутину. Тара тянулась к потолку, сметая серые лохмотья, и те отрывались неохотно, цеплялись за щетину, висли клочьями. Пыль поднималась облаком и плавала в воздухе, освещённая пламенем камина, как мелкий серый снег.

Я чихнула. Потом ещё раз. И ещё.

– Держи, – Тара бросила мне одну из тряпок. – На лицо повяжи, а то задохнёшься.

Тряпка пахла щёлоком и сыростью. Я повязала её на нос и рот, как повязку, и дышать сразу стало легче.

Подоконники я протирала мокрой тряпкой, воду набрали в колодце во дворе, который Тара обнаружила, когда ходила за дровами. Пыль превращалась в серую кашицу, размазывалась, тряпка чернела после каждого движения. Приходилось полоскать её снова и снова, и вода в ведре быстро стала мутной, как болотная жижа.

Каминная полка под слоем грязи оказалась красивой, из тёмного камня с прожилками, похожими на застывшие молнии. На ней обнаружились два подсвечника, потемневших от времени и копоти. Я протёрла их тряпкой, и под чернотой блеснула медь. Вставила в них свечи, зажгла от камина. В комнате сразу стало еще светлее.

Стол мы протирали вдвоём, Тара с одной стороны, я с другой. Дуб под грязью оказался тёмным, почти чёрным от старости, но без червоточин и трещин.

Один из стульев оказался со сломанной спинкой, Тара отставила его в угол.

– Завтра починю или на дрова пущу.

Второй выдержал проверку: Тара села на него, покачалась, встала.

– Крепкий. Сойдёт.

Пол мы решили не трогать, на это ушла бы вся ночь. Просто смели мусор в угол: щепки, какие-то засохшие листья, занесённые невесть когда, мышиный помёт, дохлого жука размером с ладонь Лукаса, обрывки чего-то, похожего на ткань.

– Завтра, – сказала я. – Всё остальное завтра.

Матрасы мы перетаскивали из холла вдвоём. Они были неподъёмные, неудобные, приходилось волочить их по полу, и они собирали на себя всю пыль, которую мы не успели смести. Лукас пытался помочь, но от него толку было мало, он больше путался под ногами.

– Иди к камину, – велела я. – Следи за огнём.

– Но я хочу помогать!

– Огонь – это помощь. Самая важная.

Он надулся, но послушался.

Матрасы мы расстелили у камина, в ряд, почти вплотную друг к другу. Бросили сверху одеяла и подушки. Получилось большое гнездо – мягкое, тёплое, пахнущее лавандой и конским волосом.

– Есть хочу, – сказал Лукас.

Я тоже хотела. Желудок урчал так, что было слышно, наверное, на улице.

Еду мы разложили прямо на столе, на чистой тряпке, которую Тара расстелила вместо скатерти. Тарелки решили не трогать: воды принесли мало, мыть нечем, да и незачем.

Хлеб я ломала руками, корочка хрустела, крошки сыпались на тряпку, и каждый кусок пах так, что кружилась голова. Мякиш был мягкий, пористый, чуть влажный. Я положила кусок в рот и закрыла глаза от удовольствия.

Колбасу резала новым ножом, с костяной ручкой из свёртка. Он был острый, хорошо заточенный, входил в мясо легко. Ломтики получались тонкие, ровные, с белыми прожилками сала и розовым мясом. Пахло дымком, чесноком, чем-то пряным.

Сыр крошился под пальцами, рассыпаясь на зернистые кусочки. Острый, резкий, он щипал язык и оставлял долгое послевкусие.

Мы ели сидя на матрасах у огня, без церемоний. Просто клали еду на ломти хлеба и отправляли в рот. Три голодных человека, которым наконец-то тепло и сытно.

Лукас жевал, чавкая и роняя крошки. Щёки у него раздулись, в уголке рта блестел жир от колбасы.

– Вкуфно, – сообщил он с набитым ртом.

– Медленнее, – сказала я. – Подавишься.

Тара ела молча, сосредоточенно. Откусывала, жевала, глотала. Её челюсти двигались ритмично, как хорошо смазанный механизм.

Мёд открыли напоследок. Лукас запустил палец в горшок раньше, чем я успела его остановить, и облизал с таким блаженным видом, что я не стала ругаться.

– Вкусно, – выдохнул он. – Очень.

– Ложкой надо, – буркнула Тара, но сама уже тянулась к горшку.

Мёд был густой, тягучий, он стекал с ложки медленной золотой лентой. На языке расплывался цветочной, травяной сладостью, с лёгкой горчинкой и долгим послевкусием лета.

Я намазала его на хлеб толстым, щедрым слоем. Откусила. Хлеб и мёд, что может быть проще? Но сейчас это было лучше всего, что я ела в обеих своих жизнях.

Огонь потрескивал, постреливал искрами, гудел в трубе. По стенам плясали большие, причудливые тени, похожие на живых существ. Угли в камине мерцали красным, то разгораясь, то затухая.

Где-то в глубине дома что-то протяжно и жалобно скрипнуло. Мы все замерли.

– Дом оседает, – сказала Тара после паузы. – Старые дома всегда скрипят.

– Или там кто-то есть, – прошептал Лукас, и глаза его стали круглыми.

– Мыши. Или сквозняк.

Но её рука легла на рукоять ножа, и я заметила, как напряглись её плечи.

Скрип не повторился. Только огонь потрескивал да ветер низко и протяжно гудел в дымоходе, словно башня вздыхала во сне.

– Странное место, – сказала Тара, глядя в огонь.

Я кивнула.

Башня молчала вокруг нас. Но это было не мёртвое молчание заброшенного дома. Скорее выжидающее. Настороженное. Как будто стены присматривались к нам, принюхивались, решали, можно ли доверять этим чужакам.

Глава 3

Я проснулась от холода. Не того мягкого утреннего холодка, когда одеяло сползло во сне и нужно просто натянуть его обратно. Это был глубокий, пробирающий до костей холод каменного мешка, в котором огонь давно погас, а стены за ночь вытянули из воздуха последние крохи тепла.

Несколько секунд я лежала, пытаясь понять, где нахожусь. Серый свет сочился сквозь узкие окна-бойницы, падая косыми полосами на незнакомые стены. Потолок был слишком высоким, слишком чужим. Пахло сыростью, пылью и остывшим дымом.

Потом память вернулась, и вместе с ней тупая, ноющая тоска. Башня. Вингард. Новая жизнь, которая пока не ощущалась жизнью.

Я села, кутаясь в одеяло. Рядом, на соседнем матрасе, спала Тара, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди, как делают все, кто мёрзнет во сне. Её дыхание было ровным, но между бровей залегла складка, словно даже во сне она была настороже.

Лукас устроился с другой стороны от меня. Мальчик спал, раскинувшись звездой, одна рука свесилась с матраса, рот приоткрыт. Во сне он казался совсем маленьким, беззащитным. На его щеке осталась красная полоса от складки подушки.

Камин едва теплился. Угли подёрнулись серым пеплом, но под ним ещё тлели рыжие огоньки, если подбросить дров сейчас, огонь оживёт. Подождать ещё полчаса и придётся разжигать заново.

Я тихо выбралась из-под одеяла, стараясь не разбудить остальных, и подошла к очагу. Связки дров, что привёз Сорен, заметно поредели за ночь, но несколько поленьев ещё оставалось. Я взяла одно, осторожно положила на тлеющие угли…

– Что случилось?

Я обернулась. Тара уже сидела на своём матрасе, мгновенно проснувшаяся, напряжённая. Рука по привычке потянулась к поясу, где обычно висел нож.

– Ничего, – я показала ей полено. – Просто подбрасываю дрова.

Орчанка расслабилась, потёрла лицо ладонями. Затем потянулась с хрустом и оглядела комнату.

– Ну и ночка. Чувствую себя так, словно спала на могильной плите. – Она поднялась, разминая затёкшую шею. – Что у нас с едой?

– Можно перекусить остатками вчерашнего. Есть хлеб, сыр, немного колбасы.

– Надо бы сходить на рынок.

– На день запасов хватит, а пока надо осмотреть дом, – я поднялась, кутаясь в плащ. – Хочу понять, с чем имеем дело.

Лукас заворочался на своём матрасе, потревоженный нашими голосами. Высунул нос из-под одеяла, сонно моргая.

– Уже утро? – он зевнул так широко, что я услышала, как хрустнула челюсть. – А завтрак будет?

– Будет, – Тара фыркнула. – Королевский. Чёрствый хлеб и сыр, который пахнет носками.

– Сыр не пахнет носками, – возразила я. – Он выдержанный. Это разные вещи.

– Ага. Расскажи это моему носу.

Лукас захихикал, выбираясь из своего гнезда. Сонная хмурость исчезла с его лица, детская способность просыпаться в хорошем настроении, которой я завидовала.

Мы позавтракали быстро, без церемоний. Холодный хлеб с сыром, запитый водой из фляг. Еда не приносила удовольствия, только утоляла голод. Я с тоской вспомнила кухню харчевни: горячую кашу с мёдом, свежий хлеб из печи, чай с травами.

– Ладно, – я стряхнула крошки с колен. – Пойдёмте смотреть, что нам досталось.

Башня при дневном свете выглядела иначе, чем ночью. Не лучше, но… иначе. Серый утренний свет, пробивающийся сквозь узкие окна, выхватывал детали, которые я не заметила вчера.

Мы начали с нижнего этажа.

Кухню я уже видела, но теперь осмотрела её внимательнее. Помещение было большим, с низким сводчатым потолком из тёмного камня. Огромная печь занимала почти всю дальнюю стену. Рядом с ней, вдоль стены тянулась длинная столешница.

Но больше всего меня заинтересовала система труб. Она была сложной, слишком сложной для обычного водопровода. Медные трубы разного диаметра переплетались, уходили в стены, поднимались к потолку. Несколько вентилей торчали из стены над большой каменной раковиной, покрытой известковым налётом.

Вчера, когда я повернула один из них, система выплюнула ржавую жижу и замолчала. Но теперь, при свете дня, я видела, что это не просто водопровод. Это был механизм. Сложный, продуманный, с множеством элементов, назначения которых я пока не понимала.

– Интересно, – пробормотала я, проводя пальцами по холодной меди.

– Что там? – Тара заглянула через моё плечо.

– Пока не знаю. Но хочу разобраться.

Из кухни мы прошли в кладовую – небольшое помещение без окон, с каменными полками вдоль стен. Пусто, если не считать нескольких разбитых горшков в углу и толстого слоя пыли. Пахло плесенью и чем-то кислым, застарелым.

– Здесь, видимо, когда-то хранили припасы, – Тара провела пальцем по полке, оставив чёткий след в пыли. – Давно. Очень давно.

Дальше была ещё одна дверь, тяжёлая, дубовая, с железными петлями. Она открылась со скрипом, и за ней обнаружилась крутая лестница, ведущая вниз.

– Подвал, – сказал Лукас, заглядывая в темноту. – Можно посмотреть?

– Потом, – я придержала его за плечо. – Сначала разберёмся с верхними этажами.

Мы поднялись по главной лестнице на второй этаж. Здесь коридор был шире, чем внизу, и по обе стороны от него располагались двери – шесть штук, по три с каждой стороны.

Первая комната оказалась спальней. Большой, с высоким потолком и узким окном, выходящим во внутренний двор. Мебели почти не было, только остов кровати без матраса, перекошенный платяной шкаф с оторванной дверцей и табурет с тремя ножками. Пол был покрыт толстым слоем пыли, и в ней виднелись следы, не человеческие, какие-то мелкие, суетливые. Крысы? Или что-то другое?

– Уютненько, – хмыкнула Тара.

Вторая спальня была похожа на первую. Третья тоже. Четвёртая…

Я толкнула дверь, и та открылась с протяжным скрипом. Шагнула внутрь, поднимая фонарь… и что-то метнулось из темноты прямо мне в лицо.

Я закричала, отшатнулась, выронив фонарь. Сердце бешено заколотилось. Что-то было прямо передо мной: бледное с пустыми глазницами, оно покачивалось в воздухе, издавая тихий металлический скрежет…

– Мей! – Тара влетела в комнату. – Что?!

Я стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на… маску. Металлическую маску на длинном шарнирном рычаге, который выбросил её вперёд, когда я открыла дверь. Латунное лицо с пустыми прорезями глаз и разинутым в беззвучном крике ртом покачивалось передо мной на пружине, тихо поскрипывая.

– Ложная тревога, – я перевела дыхание, чувствуя, как отпускает паника.

Тара подошла ближе, изучая конструкцию. Рычаг уходил к потолку, где прятался в нише сложный блок из шестерёнок и пружин. Тонкая проволока тянулась от него к дверным петлям.

– Хитро, – она тронула маску пальцем, и та снова закачалась. – Открываешь дверь, натягивается проволока, отпускает защёлку, и эта дрянь вылетает тебе в лицо. Ночью при свечах, любой бы решил, что видит призрака.

– Кто бы здесь ни жил раньше, он очень не любил непрошеных гостей, – я осторожно отвела маску в сторону. Металл был холодным, но не ржавым, какой-то сплав, устойчивый ко времени.

Пятая комната преподнесла ещё один сюрприз.

Стоило мне переступить порог, как из темноты раздался жуткий скрежет. Я замерла. Скрежет повторился, и к нему добавился ритмичный стук, как шаги. Что-то двигалось в углу, что-то большое и тяжёлое.

– Лукас, назад, – Тара выставила руку, оттесняя мальчика за спину.

Я подняла фонарь выше. Свет упал на… доспех. Пустой рыцарский доспех на железной подставке. Он раскачивался, и при каждом движении его железные части скрежетали друг о друга. Стук производила перчатка, она была привязана к проволоке, которая периодически дёргала её вверх-вниз, заставляя металлические пальцы стучать по нагруднику.

– Ещё одна пугалка, – я выдохнула. – Механизм с противовесом. Запускается, когда открываешь дверь.

Мы обыскали последнюю комнату, но больше сюрпризов не было. Только пыль, запустение и следы чьего-то давнего присутствия.

Третий этаж оказался почти пустым. Одна большая комната, похожая на кабинет, но без единой книги на полках. Только голые стеллажи вдоль стен, покрытые толстым слоем паутины.

– Здесь явно что-то было, – сказала Тара, проводя рукой по пустой полке. – Книги, свитки, документы. Кто-то всё вынес.

– Или растащили за годы, – я пожала плечами.

Но в глубине души чувствовала – это было не мародёрство. Слишком чисто. Слишком аккуратно. Кто-то забрал всё ценное, не оставив следов. Словно не хотел, чтобы знания прежнего владельца попали в чужие руки.

В углу виднелась узкая винтовая лестница с железными ступенями, она вела куда-то выше, под самую крышу.

– Чердак? – Тара кивнула в её сторону.

– Наверное. Посмотрим?

– Есть хочу, – Лукас дёрнул меня за рукав. – Мы же утром мало позавтракали. Сыром.

Он скривился, вспоминая «выдержанный» сыр, и я невольно улыбнулась.

– Парень прав, – Тара потянулась, разминая плечи. – Надо поесть нормально. А то я сама скоро начну жевать эти пыльные полки.

Мы спустились на кухню. Среди припасов Сорена нашлась копчёная грудинка, мешочек с перловкой, связка лука, несколько морковин. Всё для нормальной похлёбки, только воды не было.

– Я к колодцу, – Тара схватила два ведра, которые предусмотрительно купил инквизитор.

Она вернулась через десять минут, пыхтя и ругаясь на трёх языках. Лукас притащил тяжёлый чугунный котёл, и мы повесили его над огнём. Вода, грудинка, перловка, лук, морковь. Простая похлёбка, но запах, наполнивший кухню, заставил желудок заурчать в предвкушении.

– Пусть варится, – я вытерла руки о передник. – Лукас, присмотришь за огнём? Если начнёт убегать, помешай и отодвинь котёл от сильного жара.

– Справлюсь! – мальчик важно кивнул, устраиваясь на табурете у печи.

Я повернулась к Таре:

– Пойдём. Хочу разобраться с трубами, пока похлёбка доходит.

– Лазить по лестницам вместо отдыха? – она закатила глаза, но пошла следом. – Как скажешь, хозяйка.

Сначала мы изучили систему труб на кухне. Я проследила, куда уходят медные трубки – вверх, сквозь потолок, куда-то к самой крыше. Логично. Вода должна поступать сверху, самотёком. Значит, там резервуар.

– На чердак, – сказала я.

Мы поднялись на третий этаж, потом по узкой винтовой лестнице в углу. Железные ступени гудели под ногами. Люк наверху был тяжёлым, но поддался с третьей попытки.

Я выбралась в полутёмное пространство под самой крышей и замерла, давая глазам привыкнуть.

Чердак был просторным. Свет пробивался сквозь слуховые окна и щели между черепицами. Пахло сухим деревом, пылью и чем-то металлическим. И первое, что бросилось в глаза, – внутренняя сторона крыши.

Она была расписана. Сложный геометрический узор покрывал все скаты: круги, линии, символы, которые казались знакомыми и чужими одновременно. Краски поблёкли от времени, но рисунок всё ещё читался. Это была схема. Карта. Чертёж чего-то, что я пока не понимала.

– Ничего себе, – Тара задрала голову, едва не споткнувшись о балку. – Это ещё что?

– Не знаю, – я медленно обвела взглядом роспись, мысленно отметив четкие линии, и подошла к ближайшему слуховому окну, выглянула наружу. Город лежал внизу как на ладони. Вингард раскинулся до горизонта: лабиринт улиц, площадей, парков. Вдалеке блестела река, пересечённая мостами. Шпили дворцов и храмов тянулись к небу.

– Мей, – позвала Тара. – Вот твой резервуар.

Она указывала на центр чердака. Там, прямо под коньком крыши, стоял огромный медный бак, почти в мой рост. К нему сходились желоба со всех четырёх скатов, они собирали дождевую воду и направляли в резервуар через отверстия в крышке. От бака вниз уходила толстая труба, исчезающая в полу.

Система была простой и элегантной: дождь падает на крышу, стекает по желобам в бак, оттуда самотёком идёт по трубам вниз, к кранам.

Только вот она не работала.

Я обошла бак, изучая его со всех сторон. Нашла круглый, смотровой люк, с тяжёлой крышкой на петлях. Открыла, заглянула внутрь.

Бак был полон. Вода стояла почти до краёв, дождей в последние недели хватало. Значит, проблема не в отсутствии воды, а в том, что она не проходит дальше.

Я осмотрела место, где труба соединялась с баком. И нашла. Задвижка. Большой латунный вентиль с колесом-штурвалом. Он был закрыт. Неудивительно, что вода не шла вниз.

Я попробовала повернуть колесо. Оно не поддавалось. Ржавчина намертво прикипела к резьбе, и никакая сила не могла сдвинуть его с места.

– Ладно, – пробормотала я. – Значит, будем делать по-умному.

– Инструменты? – догадалась Тара.

– И масло.

Мы вернулись на кухню. Лукас сидел у камина, помешивая похлёбку деревянной ложкой. Запах стал ещё гуще, насыщеннее.

– Скоро будет готово, – доложил он. – Я попробовал – вкусно, но перловка ещё твёрдая.

– Молодец, – я потрепала его по голове. Нашла свой чемоданчик с инструментами, что забрала из харчевни. Открыла, пробежала взглядом по содержимому: набор отвёрток и ключей, пинцеты, лупы, паяльная лампа на магическом кристалле. Всё для тонкой работы с механизмами. Для грубой возни со ржавыми вентилями не идеально, но разводной ключ найдётся. Захватила бутыль с маслом из припасов Сорена и снова полезла на чердак.

Следующий час я провела, лёжа на холодном полу рядом с баком, пытаясь реанимировать механизм.

Обильно залила резьбу вентиля, стараясь, чтобы жидкость проникла во все щели. Потом простукала вокруг молотком, осторожно, чтобы не повредить, но достаточно сильно, чтобы разбить корку ржавчины.

Подождала. Налила ещё масла. Снова постучала. Потом надела разводной ключ на колесо и навалилась всем весом. Раз. Другой. Третий.

С отвратительным скрежетом вентиль сдвинулся. На четверть оборота, не больше, но это было начало.

Ещё масло. Ещё удары молотком. Ещё попытки провернуть.

Медленно, миллиметр за миллиметром, механизм оживал. Ржавчина отступала, резьба начинала двигаться. К концу часа вентиль поворачивался почти свободно.

Но этого было недостаточно. Я осмотрела трубу, уходящую вниз. Где-то там, в её недрах, должен был быть засор. Грязь, листья, всё, что могло попасть в систему за годы простоя.

Нужно было спуститься и проверить каждое соединение.

Следующие два часа превратились в квест по всей башне. Я лазила по лестницам, заглядывала в ниши, искала места, где трубы выходили из стен. Нашла три промежуточных вентиля – два на первом этаже, один на втором. Все закрыты. Все проржавели. Пришлось повторять процедуру с маслом и молотком для каждого.

На втором этаже, в маленькой комнатке, которую я сначала приняла за кладовку, обнаружился распределительный узел. Здесь главная труба разделялась на несколько меньших, идущих в разные стороны: на кухню, в ванную, к другим помещениям. И здесь же был фильтр, металлическая сетка, которая должна была задерживать мусор.

Фильтр был забит. Плотная масса из ржавчины, листьев, какой-то слизи и чего-то, что я предпочла не разглядывать, образовала непроницаемую пробку.

Пришлось разбирать. Я открутила крепёжные болты, они поддались на удивление легко, сделаны были из какого-то сплава, который не ржавел. Сняла крышку, вытащила сетку. Грязь полилась на пол, и я едва успела отскочить.

– Мей? – голос Тары донёсся снизу. – Ты там живая?

– Живая! – крикнула я в ответ. – Просто грязная!

Очистка фильтра заняла ещё полчаса. Я промыла сетку водой из фляги, выскребла застарелую грязь из корпуса, проверила, что труба за фильтром свободна. Потом собрала всё обратно, затянула болты.

Оставалось последнее – проверить.

Я снова спустилась на кухню. Подошла к вентилям на стене. Их было три: один большой, два поменьше. Большой, судя по всему, отвечал за основную подачу.

– Готовы?

– К чему? – Тара подняла бровь.

– К чуду.

Я взялась за большой вентиль и повернула. Трубы застонали. Где-то в глубине стен раздался гул, потом бульканье. Звук нарастал, приближался… и из крана хлынула вода.

Сначала ржавая, бурая, с хлопьями грязи. Я дала ей стечь. Постепенно цвет светлел: коричневый, жёлтый, мутно-белый. И наконец чистая, прозрачная вода, холодная и свежая.

– Получилось! – Лукас захлопал в ладоши. – Мей, ты волшебница!

– Я техномаг, – поправила я, но улыбалась. – Это лучше.

Тара сунула ладони под струю, зачерпнула воды, плеснула себе в лицо.

– Холодная, – выдохнула она. – Божественно холодная. Никогда не думала, что буду так радоваться обычной воде из крана.

– Теперь не придётся таскать вёдра по лестнице, – я закрутила кран. – Садитесь есть. Похлёбка стынет.

Мы устроились за столом, который Тара отмыла, пока я возилась с трубами. Похлёбка была простой, но после холодного сыра и чёрствого хлеба казалась королевским пиром. Горячая, наваристая, с разваренной перловкой и кусочками грудинки.

Какое-то время мы просто ели, наслаждаясь теплом и сытостью. За окном солнце поднялось в зенит, заливая кухню непривычно ярким светом. Пылинки танцевали в лучах, и их было так много, что воздух казался золотистым.

– Значит, так, – сказала я, отставляя пустую миску. – Сегодня нужно привести в порядок хотя бы пару комнат. Спальни, кухню. Чтобы было где нормально спать и готовить.

– На матрасах ещё одну ночь я не выдержу, – Тара потёрла поясницу. – Спина до сих пор ноет.

– Завтра сходим на рынок, – кивнула я. – Закупим припасов, закажем нормальные кровати, может, ещё какую мебель. Стулья, шкафы… Благо гномы не поскупились, золота хватит.

Сундук от клана Чёрного Железа стоял в углу кухни, прикрытый старой тканью. Мы пока не трогали его, не до того было. Но слитки внутри могли обставить не одну башню, а целый особняк.

– Можно и перины заказать, – мечтательно протянул Лукас. – Мягкие, как облака. У тётушки Олсы была такая, я один раз спал…

– Будут тебе перины, – я улыбнулась. – И подушки. И одеяла тёплые. Всё будет.

Тара встала, потянулась.

– Ладно, хватит рассиживаться. Сама себя эта башня не отмоет. А до завтра ещё дожить надо.

Следующие несколько часов мы провели, превращая башню из заброшенного склепа в подобие жилого помещения.

Тара взялась за уборку с энергией берсерка. Она носилась по комнатам с метлой и тряпками, поднимая облака пыли, сгребая мусор, выметая из углов истлевший хлам. Её ругательства на орочьем, эхом разносились по всей башне, перемежаясь проклятиями в адрес пыли, паутины и «того идиота, который это построил».

Лукас помогал как мог. Таскал воду в вёдрах, протирал подоконники, следил за огнём в камине. Несколько раз я слышала, как он разговаривает сам с собой, описывая башню воображаемому собеседнику: «А здесь будет моя комната, вот увидишь. И я повешу на стену карту, настоящую, как у путешественников…»

Я занималась тем, что умела лучше всего – механизмами.

Водопровод был только началом. В башне обнаружилось множество систем, которые когда-то работали, но теперь стояли мёртвым грузом. Вентиляционные каналы, забитые мусором. Двери, которые не закрывались из-за перекосившихся петель.

Я работала методично, переходя от одной проблемы к другой. Чистила, смазывала, регулировала. Без магии, без своих механических помощников, только руки, инструменты и упрямство.

И странное дело, башня начала отзываться.

Не явно, не так, как отзывались мои механизмы в харчевне. Скорее это было ощущение… принятия? Словно холодные камни постепенно привыкали к моему присутствию, к моим прикосновениям. Словно дом начинал узнавать новую хозяйку.

К вечеру, когда солнце окрасило город за окнами в оранжевые и розовые тона, башня выглядела иначе.

Не идеально, далеко не идеально. Пыль всё ещё пряталась по углам, стены оставались серыми и холодными, мебели не хватало катастрофически. Но… появилось что-то. Намёк на уют. Обещание дома.

Мы устроились в комнате с камином, там, где ночевали. Огонь весело потрескивал, отбрасывая танцующие тени на стены. Тара принесла из кухни остатки еды: хлеб, сыр, несколько яблок. Мы расселись на матрасах, уставшие, грязные, но довольные.

– За первый день в новом доме, – Тара подняла кружку с водой. – Пусть следующие будут легче.

– Пусть, – согласилась я, чокаясь с ней.

Лукас уже клевал носом, свернувшись калачиком рядом со мной. День выдался длинным, и мальчик вымотался.

Стук в дверь раздался, когда я уже начала думать, что Сорен не придёт.

– Я открою, – Тара поднялась, потянувшись за ножом из привычки. Я пошла за ней.

Сорен стоял на пороге, даже не пытаясь войти.

– Как устроились? – спросил он.

– Могло быть хуже, – я прислонилась к дверному косяку. – Но нужна мебель. Кровати, стулья, шкафы. Спать на матрасах ещё одну ночь – испытание.

– Закажу завтра, – он кивнул. – Что-то ещё?

– Люди. Пара человек, чтобы помогли отмыть помещения. Башня огромная, втроём мы провозимся неделю.

Сорен помолчал. Потом покачал головой.

– С этим сложнее. Башня пользуется дурной славой. Люди боятся её. Ходят слухи о призраках, проклятиях, исчезновениях. Найти желающих будет непросто.

Я вспомнила механические пугалки: маску на пружине, доспех со скрежетом. Неудивительно, что местные обходят это место стороной.

– Это еще одна из причин, почему я не стал спорить с решением Совета поселить тебя именно здесь, – продолжил Сорен. – Здесь ты в большей безопасности, чем даже в моём доме. Никто не сунется.

Странное утешение. Жить в месте, которое все считают проклятым.

– Мне нужно кое-что сказать, – он переступил с ноги на ногу. – Насчёт завтра.

Я почувствовала, как напрягаются плечи.

– Совет?

– Да. Они хотят тебя видеть. Завтра в полдень. Официальная аудиенция.

Слово «аудиенция» прозвучало тяжело. Не встреча. Не разговор. Аудиенция. Словно я проситель, а они – короли.

– Что мне ожидать? – спросила я прямо.

– Они насторожены. Совет привык контролировать магию в королевстве. А ты неизвестная величина. Техномаг, способная пробуждать древних големов. Это пугает их больше, чем они готовы признать.

– Они будут враждебны?

– Не открыто. Они политики, не воины. Будут улыбаться, говорить вежливые слова. Но за каждым вопросом – скрытый смысл. За каждой фразой – проверка. – Он помолчал. – Будь осторожна, Мей. Не показывай слабость. Но и не провоцируй.

– Понятно. Что-нибудь ещё?

– Нет, я приду за тобой в одиннадцать.

Он развернулся и ушёл, растворяясь в вечерних тенях двора. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за воротами. Я закрыла дверь и вернулась к камину, где уже спал Лукас. Тара молча протянула мне кружку с водой.

– Справишься, – сказала она. – Ты всегда справляешься.

– Хотелось бы верить. – Я благодарно улыбнулась орчанке, обессиленно падая на матрас. За окном догорал закат. Первый день в башне подходил к концу. А впереди ждало неизвестное.

Глава 4

Утро выдалось серым и промозглым.

Я проснулась раньше всех, когда за окном ещё только начинало светать. Долго лежала, глядя в потолок и слушая, как по стеклу барабанит дождь. Капли стекали по узким окнам-бойницам, оставляя извилистые дорожки, похожие на слёзы.

Мысли о предстоящей встрече не давали покоя, но волнения, как ни странно, не было. Скорее… усталость. Раздражение. Глухое нежелание играть в чужие игры по чужим правилам.

Тара заворочалась на соседнем матрасе, что-то пробормотала во сне. Лукас спал крепко, на его лице не было ни тревоги, ни страха.

Камин почти прогорел, но несколько углей ещё тлели под слоем пепла. Я тихо поднялась, стараясь не разбудить остальных, подбросила пару поленьев. Огонь нехотя занялся, лизнув сухое дерево рыжими языками.

Одеваться для совета было не во что. Всё та же дорожная одежда, в которой я приехала: кожаный жилет, простая льняная рубашка, штаны, разношенные сапоги. Ничего особенного. Ничего, что подошло бы для встречи с высшими магами королевства.

Я затянула ремень, заплела волосы в простую косу, чтобы не лезли в лицо. Посмотрела на себя в осколок зеркала, который нашла вчера в одной из комнат.

Из мутного стекла на меня смотрела молодая женщина с усталыми глазами. Ни украшений, ни макияжа, ни причёски.

– Пусть привыкают, – сказала я своему отражению.

– С кем разговариваешь? – сонный голос Тары заставил меня обернуться.

Орчанка сидела на матрасе, потирая глаза. Её косички растрепались за ночь, медные бусинки тускло поблёскивали в свете разгорающегося огня.

– Сама с собой. Дурная привычка.

– У всех свои причуды, – Тара зевнула, потянулась с хрустом. Потом её взгляд скользнул по моей одежде, и она приподняла бровь. – Не собираешься принарядиться? Всё-таки Совет Магов. Важные шишки. Мантии там всякие, золотое шитьё…

– Я техномаг, а не придворная дама, – я пожала плечами.

Тара хмыкнула, но в её глазах мелькнуло одобрение.

– Это правильно. Нечего перед ними хвост распускать. – Она поднялась, начала разминать затёкшие мышцы. – Хочешь, провожу?

– Нет. Сорен заедет за мной. Останься с Лукасом.

– Присмотрю за мелким, не волнуйся, – орчанка кивнула в сторону спящего мальчика. – Разбудить его на завтрак или пусть дрыхнет?

– Пусть спит. Он вчера вымотался.

Я спустилась на первый этаж. Кухня встретила меня запахом вчерашней похлёбки. На столе стояла миска с остатками, прикрытая чистой тряпицей. Рядом кружка с водой и краюха хлеба.

Есть не хотелось. В животе ворочался тугой ком, который не имел ничего общего с голодом. Но я заставила себя проглотить несколько ложек холодной каши, запить водой. Неизвестно, сколько продлится эта аудиенция и когда удастся поесть снова.

Стук в дверь раздался ровно в одиннадцать.

Я открыла и увидела Сорена. Он стоял под навесом крыльца, укрываясь от дождя. Мундир инквизитора был безупречен, как всегда. Волосы аккуратно зачёсаны назад. Лицо непроницаемое, официальное.

За его спиной ждала карета, крытая чёрной кожей, с гербом Инквизиции на дверце. Два серых коня нетерпеливо переступали копытами по мокрой брусчатке, фыркая и встряхивая гривами. Кучер на козлах кутался в плащ с капюшоном.

– Готова? – спросил Сорен вместо приветствия.

– Насколько это возможно.

Он окинул меня быстрым, профессиональным взглядом. Отметил дорожную одежду, отсутствие украшений, простую косу. Ничего не сказал.

– Идём. Не стоит заставлять Совет ждать.

Он помог мне подняться в карету. Сам сел напротив, на обитую потёртым бархатом скамью. Кучер щёлкнул кнутом, и мы тронулись.

Вингард за окном проплывал серой пеленой дождя.

Сначала мы ехали по узким улочкам квартала, где стояла башня. Старые дома, потемневшие от времени и сырости. Облупившаяся штукатурка, покосившиеся ставни, выщербленная брусчатка. Редкие прохожие жались к стенам, прячась от дождя под навесами и в подворотнях. Никто не обращал на карету внимания – здесь, видимо, привыкли не замечать лишнего.

Потом улицы стали шире, дома выше и наряднее. Появились магазинчики с яркими вывесками, кофейни с большими окнами, цветочные лавки под полосатыми тентами. Люди здесь были одеты лучше, шли увереннее, даже под дождём умудряясь сохранять достоинство.

– Торговый квартал, – пояснил Сорен, заметив мой взгляд. – Здесь живут купцы, ремесленники, мелкое дворянство.

Я кивнула, продолжая смотреть в окно.

Город был красивым. Объективно красивым. Широкие проспекты, мощённые светлым камнем, который даже под дождём казался чистым. Аккуратные дома с черепичными крышами, выстроенные по линейке, как солдаты на параде. Фонарные столбы через равные промежутки – кованое железо, изящные завитки.

Всё было… правильным. Слишком правильным. Слишком чистым. Слишком упорядоченным.

Я вспомнила торжище. Хаос лотков и палаток, расставленных как попало. Запахи жареного мяса, специй, навоза и дыма, смешивающиеся в одуряющий коктейль. Голоса торговцев, перекрикивающих друг друга на десятке языков. Гномы, люди, орки все вперемешку, толкающиеся, спорящие, торгующиеся.

Там была жизнь. Шумная, грязная, настоящая. Там пахло потом и честной работой.

Здесь… здесь было красиво. И мертво. Как картинка в книге. Как декорация в театре.

– О чём думаешь? – спросил Сорен.

– О том, что скучаю по дому.

Он промолчал. Понял, наверное, что я имела в виду не башню.

Карета свернула на широкий проспект, обсаженный старыми каштанами. В конце проспекта показалось здание, и я невольно подалась к окну.

Академия Магии.

Она возвышалась над окружающими домами, как великан над детьми. Огромный комплекс из белого мрамора, сияющего даже в пасмурный день. Колонны в три человеческих роста поддерживали портик главного входа. Широкие лестницы вели к массивным дверям, украшенным золотыми символами. Башенки и шпили тянулись к небу, соперничая друг с другом в высоте.

Центральный корпус венчал купол из голубого стекла, он светился изнутри мягким магическим светом, словно маяк в море серых крыш. По периметру располагались башни поменьше – пять штук, каждая своего цвета. Красная, синяя, зелёная, жёлтая и серебристая.

Стихии.

– Впечатляет, да? – Сорен заметил моё выражение лица.

– Большое, – согласилась я. – И явно построено, чтобы производить впечатление.

– Не только. Академии триста лет. Её заложили сразу после Войны Стихий, когда маги решили объединиться. Символ единства и мощи магического сообщества.

– И контроля?

– И контроля, – он не стал спорить. – Все маги королевства обязаны пройти обучение здесь. Получить лицензию. Зарегистрироваться в реестре.

– А если не хотят?

– Тогда они становятся преступниками.

Карета остановилась у парадного входа. Широкая мраморная лестница вела к массивным дверям из тёмного дерева, покрытого резьбой – сцены каких-то битв, фигуры магов с воздетыми руками, чудовища, корчащиеся в агонии. По обе стороны от дверей застыли стражники в церемониальных доспехах, неподвижные, как статуи.

Сорен вышел первым, подал мне руку. Я ступила на мокрые ступени, чувствуя, как капли дождя холодят лицо. Порыв ветра забрался под жилет, и я поёжилась.

– Зал Проверки на третьем этаже, – сказал Сорен, направляясь к дверям. – Там обычно тестируют новых студентов. Определяют стихийную принадлежность, измеряют силу дара.

– И туда они назначили встречу со мной?

– Да.

Я поняла послание. Для них я была не мастером, не союзником, не равной. Испытуемой. Объектом изучения. Диковинным зверьком, которого нужно осмотреть, измерить, классифицировать.

Что ж. Посмотрим, кто кого будет изучать.

Стражники у дверей не шелохнулись, когда мы прошли мимо. Только глаза за прорезями шлемов цепко и настороженно проследили за мной.

Внутри Академия была ещё более величественной, чем снаружи.

Мы оказались в огромном холле с потолком, уходящим куда-то в небеса. Мраморные колонны, увитые каменными листьями, поддерживали своды, расписанные сценами из истории магии. Я запрокинула голову, пытаясь рассмотреть детали: маги, сражающиеся с драконами. Маги, возводящие города одним взмахом руки. Маги, низвергающие молнии на армии врагов.

Никаких техномагов, разумеется. Никаких механизмов, никаких шестерёнок и рычагов. Словно нас никогда не существовало.

Пол был выложен мозаикой – сложный геометрический узор из белого, чёрного и золотого камня. В центре холла располагался фонтан – не вода, а чистый свет, струящийся вверх и рассыпающийся искрами под потолком.

И повсюду студенты.

Они сновали по холлу, группами и поодиночке. Молодые, большинство моложе меня. Одетые в мантии разных цветов: красные, синие, зелёные, жёлтые, серебристые. Стихийная принадлежность. Некоторые несли книги и свитки, другие о чём-то спорили, жестикулируя так энергично, что от их рук срывались искры. Из-за одной из колонн доносился смех – группа студентов в синих мантиях обступила девушку, которая делала что-то с водой, заставляя её принимать причудливые формы.

И все без исключения оглядывались на нас.

Сначала на Сорена. Его узнавали, это было очевидно. Инквизитор. Тот, кто охотится на отступников. Студенты расступались, освобождая дорогу, и в их глазах мелькал страх, смешанный с любопытством.

Потом на меня. И тут любопытства было больше, чем страха.

Шёпот пробежал по холлу, как рябь по воде.

– Это она?

– Техномаг?

– Та самая, что пробудила голема?

– Не похожа на могущественную колдунью…

Я шла прямо, не обращая внимания на взгляды и шёпот. Спину держала ровно, подбородок высоко. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Мне всё равно.

Мы прошли через холл, поднялись по широкой лестнице на второй этаж, потом на третий. Коридоры здесь были уже, скромнее, но всё ещё впечатляющие. Двери по обе стороны с латунными табличками.

Зал Проверки оказался в конце коридора.

Сорен остановился у двери, повернулся ко мне.

– Готова?

– Нет, – честно ответила я. – Но это ничего не меняет, верно?

Он кивнул и толкнул дверь.

Зал был круглым, с куполообразным потолком, расписанным созвездиями. Магические светильники парили под сводом, заливая помещение ровным золотистым светом. В центре зала находился каменный постамент, испещрённый рунами, наверное, тот самый, на котором тестировали студентов.

Вокруг постамента полукругом располагались высокие кресла. Не кресла даже – троны. Пять штук, каждый из своего материала: красный камень, похожий на застывшую лаву. Голубой кристалл, прозрачный, как вода. Тёмное дерево, покрытое резьбой в виде листьев и корней. Серебристый металл, лёгкий, почти невесомый на вид. И белый мрамор, увитый каменными цветами.

И в каждом кресле – архимаг.

Они уже ждали.

Архимаг Огня сидел справа. Грузный мужчина лет шестидесяти, с багровым лицом и густой рыжей бородой, тронутой сединой на висках. Широкие плечи, мощные руки, толстые пальцы, унизанные кольцами с рубинами. Его мантия была красной, как раскалённые угли, с золотым шитьём по краям. Он смотрел на меня тяжёлым, оценивающим взглядом, как смотрят на скотину перед покупкой.

Рядом с ним – Архимаг Воды. Женщина неопределённого возраста. Могло быть сорок, могло быть семьдесят, её лицо было гладким, без единой морщины, но глаза… глаза были старыми. Водянисто-голубые, холодные, как зимнее море. Кожа бледная, почти прозрачная. Волосы цвета морской пены уложены в сложную причёску, украшенную жемчугом и кораллами. Синяя мантия струилась вокруг неё, как вода. Она смотрела на меня без выражения, словно изучала диковинное насекомое, приколотое булавкой к доске.

Архимаг Земли занимал центральное кресло. Старик. Очень старый, даже скорее древний, как сама Академия, как горы за горизонтом. Морщинистое лицо, словно вырезанное из коры тысячелетнего дуба. Седые волосы, редкие, свисающие до плеч. Борода, заплетённая в косичку, как у гномов. Глаза – тёмные, глубоко посаженные, почти скрытые под нависшими бровями. Но живые. Цепкие. Внимательные. Он был единственным, кто не смотрел на меня с враждебностью или презрением. Скорее… с интересом? С ожиданием?

Слева от него сидел Архимаг Воздуха. Худощавый мужчина средних лет, похожий на хищную птицу. Острый нос, острый подбородок, острые скулы. Серебристые волосы, коротко стриженные. Нервные пальцы, которые постоянно двигались, словно перебирая невидимые струны или выписывая в воздухе руны. Его мантия переливалась при каждом движении, меняя оттенки от белого к серебристому и обратно. Он смотрел на меня с любопытством учёного, который обнаружил новый вид жука.

И последней – Архимаг Жизни. Пожилая женщина с мягким, добрым лицом. Седые волосы убраны под чепец, вышитый зелёными листьями. Зелёная мантия, простая по сравнению с другими, но украшенная живыми цветами – они росли прямо из ткани, распускаясь и увядая в медленном танце. Она улыбалась тепло и приветливо. Но улыбка не достигала глаз. Глаза оценивали. Взвешивали. Судили.

– Мей из торжища, – произнёс Архимаг Огня, и его голос загремел под куполом, как раскат грома. – Добро пожаловать в Академию Магии.

Я молча кивнула. Не поклонилась, не присела в реверансе. Просто кивнула, как равная равным. Краем глаза заметила, как Архимаг Воды чуть прищурилась.

Сорен прошёл к стене, встал там, скрестив руки на груди. Присутствовал, но не вмешивался. Наблюдатель, не участник.

– Подойди ближе, – велел Архимаг Огня, указывая на постамент в центре зала. – Встань там.

На постамент? Как студентка на экзамене?

Я не двинулась с места.

– Зачем?

Брови огневика поползли вверх. Видимо, он не привык к вопросам.

– Это стандартная процедура. Постамент позволяет измерить магическую силу, определить…

– Я не студентка, – перебила я. – И не собираюсь проходить тестирование. Если вы хотите поговорить – давайте поговорим. Если хотите измерять, делайте это с кем-нибудь другим.

Тишина.

Архимаг Огня побагровел ещё больше, что казалось физически невозможным. Его пальцы сжались на подлокотниках, и я заметила, как от его колец потянулись струйки дыма.

– Дерзкая девчонка, – прошипел он. – Ты забываешь, с кем разговариваешь.

– Нет, не забываю. Вы Совет Архимагов. Самые могущественные маги королевства. А я – техномаг, которая пробудила древнего голема и остановила потоп в торжище. Мы здесь, чтобы обсудить сотрудничество. Не для того, чтобы меня тестировали, как подопытного кролика.

– Сотрудничество? – Архимаг Воды чуть наклонила голову, и её жемчужные украшения тихо звякнули. – Интересная формулировка. А как бы ты описала причину этой встречи?

– Вы меня вызвали. Вам и решать, как это называть.

Повисла пауза. Архимаг Воздуха нервно забарабанил пальцами по подлокотнику, и от его ногтей посыпались крошечные искры. Архимаг Жизни перестала улыбаться, её доброе лицо застыло маской.

Только Архимаг Земли не изменился. Он по-прежнему смотрел на меня тем странным, задумчивым взглядом. Словно я была загадкой, которую он пытался разгадать.

– Довольно, – произнёс он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но каким-то образом перекрыл все остальные звуки. – Мы здесь не для того, чтобы устраивать сцены. Пусть девушка стоит, где стоит. Это не имеет значения.

Архимаг Огня открыл рот, явно собираясь возразить, но старик поднял сухую, узловатую, как корень древнего дерева руку и огневик осёкся. Проглотил слова, которые рвались наружу. Откинулся в кресле, скрестив руки на груди.

Интересно. Значит, даже вспыльчивый Архимаг Огня не решается спорить с этим стариком.

– Мы собрались здесь, чтобы обсудить твоё… положение, – продолжил Архимаг Земли, обращаясь ко мне. – И определить, как мы можем… сосуществовать.

– Я думала, это уже решено, – сказала я. – Сорен говорил об отделе техномагического равновесия. О лаборатории. О работе на благо королевства.

– Инквизитор Сорен несколько… опередил события, – Архимаг Воды сложила руки на коленях. – Совет ещё не принял окончательного решения по этим вопросам.

Я посмотрела на Сорена. Он стоял у стены, неподвижный, с непроницаемым лицом. Но я заметила, как напряглись его плечи.

– Давайте не будем ходить вокруг да около, – вмешался Архимаг Воздуха. Его голос был резким, отрывистым, как порывы ветра. – Техномагия запрещена в королевстве уже два века. Запрещена не просто так. Наши предки видели, к чему приводит бесконтрольное создание механических тварей.

– Тварей? – переспросила я.

– Именно так. Армии големов, уничтожавших города. Механические чудовища, вышедшие из-под контроля создателей. Тысячи погибших по вине тех, кто возомнил себя богами.

– Это было двести лет назад. Во время войны. Сейчас…

– Сейчас ничего не изменилось, – отрезала Архимаг Воды. – Природа человеческая неизменна. Дай техномагу власть, и он захочет большей власти. Дай ему армию, и он захочет королевство.

– Я не создаю армии, – я старалась говорить спокойно, хотя внутри закипал гнев. – Я делаю полезные вещи. Механизмы для кухни. Для уборки. Для защиты дома.

– Игрушки, – фыркнул Архимаг Огня. – Железные безделушки для развлечения черни.

– Одна из моих «безделушек» остановила стихийный пожар в торжище, где ни один маг огня не справился. А также я пробудила голем…

– Случайно, – прервала меня Архимаг Воды. – Ты не контролировала голема. Ты просто… разбудила его. А он сделал то, для чего был создан сотни лет назад. Это не мастерство. Это удача. Слепая, глупая удача.

Я почувствовала, как ногти впиваются в ладони. Сжала кулаки крепче, заставила себя дышать ровно. Они хотят вывести меня из себя. Хотят, чтобы я сорвалась, наговорила глупостей. Не дождутся.

– Удача, – повторила я. – Хорошо. Пусть будет удача. Но эта удача спасла тысячи жизней. Гномов, людей, орков. Целые кварталы торжища, которые иначе смыло бы к чёртовой матери. А что сделали вы? Совет сильнейших магов королевства? Где были ваши молнии и огненные шары, когда вода поднималась? Где были ваши заклинания, когда люди тонули?

– Мы не обязаны отчитываться перед тобой, – прорычал Архимаг Огня.

– А я не обязана выслушивать ваши оскорбления.

Тишина. Тяжёлая, звенящая.

Архимаг Воздуха перестал барабанить пальцами. Архимаг Воды смотрела на меня с чем-то похожим на удивление, возможно, она привыкла, что люди съёживаются под её холодным взглядом. Архимаг Жизни нахмурилась, её фальшивая доброта исчезла без следа.

Архимаг Огня поднялся из кресла, и жар от его тела ударил мне в лицо даже на расстоянии в десять шагов.

– Ты забываешься, девчонка, – прошипел он. – Мы можем объявить тебя преступницей. Отправить в темницу. На костёр.

– Можете, – согласилась я. – Но не отправите.

– Это почему же?

– Потому что вы меня боитесь.

Слова вырвались раньше, чем я успела их обдумать. Но, сказав их, я поняла – это правда. Чистая, простая правда.

Они боялись. Все пятеро. Боялись того, что я могла сделать. Боялись големов, которых я могла пробудить. Боялись армий, которых я могла создать. Боялись того, что случится, если я выйду из-под контроля.

Именно поэтому они не убили меня сразу. Не бросили в темницу. Поселили в башне, которую никто не мог войти без приглашения. Держали на виду, но на расстоянии.

– Я не враг вам, – сказала я, и голос мой прозвучал устало. – Я не хочу власти. Не хочу армий. Я хочу делать полезные вещи и жить спокойно. Но если вы будете относиться ко мне как к преступнице, как к угрозе… что ж. Тогда у нас проблемы.

Архимаг Огня медленно опустился обратно в кресло. Жар спал.

– Довольно, – снова произнёс Архимаг Земли. – Все сказали, что хотели. Теперь давайте перейдём к делу.

Он посмотрел на меня. В его тёмных глазах что-то мелькнуло – одобрение? Насмешка? Интерес?

– Мей. Совет решил дать тебе возможность доказать свою… полезность. Не словами – делами. У нас есть задание для тебя.

Я ждала.

– Городская канализация, – произнёс он.

Я моргнула.

– Что?

– Старые тоннели под Вингардом. Им больше пятисот лет. Они засорены, частично обрушены. Каждый год, во время весенних дождей, нижние кварталы города затапливает нечистотами. Болезни, грязь, вонь. Нам нужен механизм, который сможет очистить эти тоннели. Без привлечения рабочих, которые отказываются туда спускаться.

Канализация.

Они хотят, чтобы я – техномаг, пробудившая древнего голема, спасшая торжище – чистила их выгребные ямы.

Я посмотрела на остальных архимагов. Торжество в глазах Архимага Огня. Холодное удовлетворение Архимага Воды. Нервная ухмылка Архимага Воздуха. Фальшивое сочувствие Архимага Жизни.

И спокойный, непроницаемый взгляд старика.

Внутри меня что-то кипело. Желание развернуться и уйти. Вернуться в харчевню, к своим механизмам, к своей жизни. Послать этот Совет, эту Академию, этот проклятый город куда подальше.

Но я понимала – не выйдет. Они не оставят меня в покое. Техномаг, способная пробуждать големов, – слишком опасная фигура, чтобы позволить ей исчезнуть. Если я сбегу, за мной придут. Инквизиция, стража, наёмники – кто угодно. И тогда пострадают Тара и Лукас.

Единственный способ получить хоть какую-то свободу – доказать, что я не угроза. Переубедить их. Хотя бы часть из них. Это займёт время. Много времени. Но время у меня есть.

Я усмехнулась.

– Канализация. Конечно. Я всё сделаю.

Архимаг Огня моргнул. Явно не ожидал такой покорности после моей недавней вспышки.

– Вот и отлично, – Архимаг Воды поднялась из кресла, давая понять, что аудиенция окончена. – Инквизитор Сорен обеспечит тебя планами тоннелей. Срок выполнения – два месяца.

– Поняла.

Я развернулась и пошла к выходу. Сорен отделился от стены, последовал за мной. Мы молчали, пока шли по коридорам Академии. Студенты шарахались от нас, прижимались к стенам, шептались за нашими спинами. Я не обращала внимания. Смотрела прямо перед собой, считала шаги.

Молчали, пока спускались по лестнице. Пока проходили через холл с магическим фонтаном. Пока выходили под дождь, который за время аудиенции стал ещё сильнее.

Молчали, пока садились в карету и кучер направлял лошадей прочь от Академии.

Только когда здание скрылось за поворотом, я позволила себе заговорить.

– Канализация, – я откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. – На побережье – наводнения. На севере – пожары, которые невозможно потушить. На западе – разломы в земле, отравляющие целые деревни. Люди гибнут сотнями. Но нет. Канализация Вингарда – вот что действительно важно.

Сорен молчал.

– Они не хотят моей помощи, – продолжила я. – Они хотят меня унизить. Показать, где моё место. Ткнуть носом в дерьмо – буквально.

– Да, – просто сказал он.

Я открыла глаза, посмотрела на него.

– Я не мог вмешаться. Не сейчас. – Он встретил мой взгляд, и в его глазах было что-то похожее на сожаление.– Мей, я понимаю твою злость. Но ты должна понять, не все в Совете думают одинаково.

– Правда? – я горько рассмеялась. – А мне показалось, они были весьма единодушны в своём презрении.

– Трое из пяти – да. Архимаг Огня, Гален, ненавидит всё, что не может контролировать огнём. Архимаг Воды, Серена, не доверяет никому и ничему по определению. Архимаг Воздуха, Тирион… – он замялся. – Тирион сложнее. Он учёный, исследователь. Его интересуют возможности, а не политика. Сейчас он следует за большинством, но если ты покажешь ему что-то по-настоящему интересное, он может изменить мнение.

– А остальные двое?

– Архимаг Жизни, Велара. Она помнит времена, когда техномагия помогала целителям. Механические руки для сложных операций. Устройства для поддержания жизни. Она не против тебя. Просто… осторожна. Не хочет идти против большинства, пока не уверена, что это безопасно.

Я кивнула. Трусость, прикрытая осторожностью. Знакомая история.

– И пятый? Старик?

Сорен помолчал, словно подбирая слова.

– Архимаг Земли. Мастер Корвин.

– Он странный, – сказала я. – Смотрел на меня иначе, чем остальные. И они его слушались, даже огневик этот, Гален.

– Мастеру Корвину больше двухсот лет, – Сорен понизил голос, хотя в карете кроме нас никого не было. – Он помнит времена до Войны Стихий. До запрета. Говорят, он был другом техномагов. Учился вместе с ними, работал бок о бок.

– И после запрета он остался в Совете?

– Он слишком силён, чтобы его трогать. И слишком умён, чтобы давать повод. – Сорен посмотрел в окно. – По силе ему равных нет во всём королевстве. Даже остальные архимаги вместе взятые не смогли бы его одолеть, если бы он решил сопротивляться.

– Тогда почему он не защитил меня там, в зале? Если он за техномагию?

– Потому что мастер Корвин никогда ничего не делает просто так, – Сорен повернулся ко мне. – Каждое его слово, каждый жест – часть какого-то плана. Он не вмешался сегодня, значит, ему это было не нужно. Или он хотел посмотреть, как ты справишься сама.

Я вспомнила тот странный, оценивающий взгляд. Интерес в глубине тёмных глаз.

– Это он настоял на том, чтобы поселить тебя в башне, – вдруг сказал Сорен.

Я резко выпрямилась.

– Что?

– Когда Совет решал, где тебя разместить, были разные предложения. Казармы при Академии. Комната в одной из гостиниц под надзором. Даже камера в Инквизиции – это предложил Гален. Но мастер Корвин сказал, что башня подойдёт лучше всего. И никто не стал спорить.

Башня. Проклятая башня, которую все боятся. Которая не пускает магов.

– Он точно хочет, чтобы техномагия вернулась? – я усмехнулась. – Засунуть меня в место, которое местные обходят за милю?

– Да, – Сорен кивнул. – Я уверен. Мастер Корвин странный. Непредсказуемый. Но он не враг техномагии. Скорее… союзник, который играет в свою игру.

– И какую игру?

– Не знаю. Но если он поселил тебя в башне – значит, у него была причина. И я думаю, мы скоро узнаем, какая.

Карета катила по мокрым улицам Вингарда. Дождь барабанил по крыше, стекал по окнам мутными потоками.

Я думала о старике с глазами, похожими на древесные корни. О башне, которая не пускала магов. О схеме на потолке чердака. О канализации, которую мне предстояло чистить.

И о том, что иногда самые грязные задания оказываются началом чего-то большего.

– Ладно, – сказала я. – Начнём с канализации. А там посмотрим…

Глава 5

Карета остановилась у ворот башни, и я почти вывалилась наружу, так хотелось поскорее оказаться дома. Дома. Странно было называть этот мрачный каменный мешок домом, но прямо сейчас даже он казался убежищем.

– Мей, – Сорен окликнул меня, прежде чем я успела захлопнуть дверцу. – Я пришлю планы тоннелей завтра. И… ты справишься.

– Конечно, – буркнула я.

Он хотел сказать что-то ещё. Я увидела, как дёрнулись его губы, как он подался вперёд. Но я уже шагала прочь, по заросшей дорожке к двери башни. Не оборачивалась. Не прощалась. За спиной щёлкнул кнут, заскрипели колёса, зацокали копыта по брусчатке. Карета уехала, и звук её постепенно растворился в вечерней тишине.

Только тогда я позволила себе остановиться.

Прислонилась спиной к холодному камню стены, он был шершавым, неровным, и холод проникал сквозь ткань одежды, заставляя кожу покрыться мурашками. Закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Ещё раз. Ещё.

Канализация.

Они хотят, чтобы я чистила их выгребные ямы.

Внутри что-то дрожало – не то смех, не то рыдания, не то крик, который рвался наружу. Я не могла понять, что именно и не хотела разбираться. Просто стояла и дышала, чувствуя спиной холодный камень, слушая, как ветер шуршит в ветвях старого дуба у ворот.

Дрожь постепенно унялась. Я оттолкнулась от стены и толкнула дверь.

Запах дыма ударил в нос ещё в холле. Не пожар, я сразу это поняла. Не тот густой, удушливый дым, от которого слезятся глаза и перехватывает горло. Просто что-то горело на кухне.

– Лукас! Тара! – я рванулась вперёд, забыв про усталость.

– Мей! – радостный вопль откуда-то сверху. Топот ног по лестнице. Мальчик слетел вниз, перепрыгивая через две ступеньки, чуть не упал на последней, удержался за перила и врезался в меня с разбегу.

Маленькие руки обхватили меня, как клещи. Он уткнулся лицом мне в живот, и я почувствовала, как дрожит его худенькое тело.

– Ты вернулась! – голос был приглушённым тканью рубашки. – Ты вернулась, вернулась, вернулась!

– Вернулась, – я машинально погладила его по голове. Волосы были спутанными, пахли дымом и чем-то сладковатым – наверное, тем самым, что горело. – Конечно, вернулась. Куда я денусь?

Он задрал голову, глядя на меня снизу вверх. Глаза были круглыми, блестящими – честные-пречестные, как у котёнка, который только что уронил вазу и надеется, что никто не заметил.

– Что горит? – спросила я.

– Ничего не горит! – он замотал головой так энергично, что волосы хлестнули его по щекам. – Ну, то есть… горело. Немного. Но уже не горит! Просто каша… ну… пригорела. Чуть-чуть. Совсем чуть-чуть!

– Чуть-чуть, – раздался голос Тары.

Орчанка появилась на лестнице, ведущей из кухни, вытирая руки о тряпку.

– Котелок теперь скрести до второго пришествия Великого Шамана, – продолжила она мрачно. – Я отвернулась на минуту – на одну минуту! – а он решил, что умеет готовить.

– Я хотел помочь! – Лукас отлепился от меня и надулся, как воробей в холодный день. – Ты сказала, что устала таскать воду с первого этажа на второй, и я подумал, что приготовлю кашу, будет сюрприз! И…

– И чуть не сжёг кухню.

– Не сжёг же!

– Потому что я успела.

– Я бы справился!

– Ты залил крупу холодной водой и поставил на огонь, не помешивая. Она пригорела ко дну за три минуты.

– Я не знал, что надо мешать!

– Ладно, – я подняла руку, прерывая спор. – Каша подождёт. Мне нужно… мне нужно сесть.

Что-то в моём тоне заставило их замолчать. Тара нахмурилась, внимательно разглядывая моё лицо, как разглядывают раненого воина после битвы.

– Плохо прошло? – спросила она.

– Можно и так сказать.

Мы прошли на кухню. Там действительно пахло гарью. На столе стоял многострадальный котелок с тем, что когда-то было кашей, а теперь напоминало слой угля на дне. Чёрное, спёкшееся, намертво прикипевшее к чугуну.

Но огонь в камине горел ровно, Лукас научился его контролировать, это было заметно. Чайник посвистывал на треноге, выпуская тонкие струйки пара. И кто-то – Тара, наверное – уже нарезал хлеб и сыр, разложив их на деревянной доске.

Я опустилась на лавку у стены. Ноги гудели, словно я весь день таскала камни. Голова была тяжёлой, как тот самый чугунный котелок.

Тара села напротив, скрестив руки на груди. Лукас пристроился рядом со мной, прижавшись тёплым боком, как щенок, который ищет защиты.

– Рассказывай, – велела орчанка.

И я рассказала.

Слова лились сами – медленно, тяжело, как патока на морозе. Рассказала, как карета подъехала к Академии – этому белому мраморному чудовищу с колоннами в три человеческих роста. Как мы с Сореном шли по бесконечным коридорам, а студенты в цветных мантиях расступались перед нами и шептались за спиной. «Это она? Техномаг? Та самая?»

Рассказала, как вошли в Зал Проверки – круглое помещение с куполообразным потолком, на котором сияли нарисованные созвездия. Как стояла на каменном полу, а передо мной полукругом возвышались пять кресел. Пять тронов. Пять архимагов.

– Их было пятеро, – говорила я, не отрывая глаз от пламени. – Архимаг Огня, Гален. Здоровый такой, грузный. Лицо красное, как свёкла, борода рыжая с сединой. На пальцах кольца с рубинами, каждое размером с виноградину. Смотрел на меня, как на таракана, который заполз в его тарелку.

– Приятный человек, – хмыкнула Тара.

– О да. Очаровательный. Потом была Архимаг Воды – Серена. Эта… – я поёжилась, вспоминая. – Холодная. Не злая, не презрительная – просто холодная. Как лёд. Как глубокая вода, в которой тонут люди. Глаза у неё водянистые, блёклые. Смотрела на меня, как на… на насекомое под лупой. Изучала.

– Хуже первого, – заметила Тара. – Горячие дураки предсказуемы. Холодные нет.

– Согласна. – Я потёрла виски. – Ещё был Архимаг Воздуха, Тирион. Худой, нервный. Пальцы всё время двигаются: барабанит по подлокотнику, теребит край мантии. Глаза бегают, как у учёного, который видит интересный образец и не знает, препарировать его сразу или подождать.

– Этот может быть полезен, – сказала Тара задумчиво. – Если ты покажешь ему что-то интересное.

– Сорен сказал то же самое. – Я кивнула. – И была ещё Архимаг Жизни, Велара. Пожилая женщина, добрая улыбка, на мантии живые цветы. Прямо растут из ткани, представляешь? Смотрела на меня ласково, как бабушка на внучку. Только вот глаза у неё были совсем не добрые. Расчётливые. Оценивающие.

– Не доверяю таким, – Тара поморщилась. – Которые притворяются добрыми. Честный враг лучше фальшивого друга.

– А пятый? – подал голос Лукас. Он молчал всё это время, впитывая каждое слово, как губка впитывает воду. – Ты сказала, их было пятеро.

– Пятый… – я помедлила. – Архимаг Земли. Корвин. Он… другой.

– Другой – это как?

Я задумалась, подбирая слова.

– Старый. Очень старый. Сорен говорит, ему больше двухсот лет. Лицо как кора древнего дуба, морщины на морщинах. Глаза… – я покачала головой. – Глаза странные. Тёмные, глубокие. Как колодцы, в которых не видно дна. Он смотрел на меня иначе, чем остальные. Не с презрением, не со страхом, не с любопытством учёного. Скорее как на… загадку. Или на старого знакомого, которого не видел много лет.

– Союзник? – Тара подалась вперёд.

– Не знаю. Сорен говорит, что да. Что Корвин хочет, чтобы техномагия вернулась. Что он помнит времена до истребления и сожалеет о том, что произошло. – Я пожала плечами. – Но на аудиенции он ничего не сделал. Просто сидел и смотрел. Не защитил меня, не возразил остальным.

– Может, выжидает? – предположила Тара. – Двести лет – это много. Такие не бросаются в бой очертя голову.

– Может. Или проверяет. Или играет в какую-то свою игру, которую я не понимаю. – Я вздохнула. – Сорен сказал, что Корвин никогда ничего не делает просто так. Каждое его слово, каждый жест – часть какого-то плана.

– Опасный, – подытожила Тара.

– Все они опасные. Каждый по-своему.

Лукас переводил взгляд с меня на Тару и обратно. В его глазах было что-то, от чего сжималось сердце – понимание. Слишком взрослое понимание для десятилетнего ребёнка. Он знал, что такое опасные люди. Знал не понаслышке.

– Что они сказали? – спросила Тара. – Про техномагию?

Горечь поднялась в горле, обжигая, как кислота.

– Всё, что я ожидала услышать. И даже больше. Что техномагия опасна. Что мои механизмы – игрушки. Что голема я пробудила случайно, по счастливой случайности, и это не мастерство, а слепое везение. Что любой мог бы сделать то же самое, оказавшись в нужном месте в нужное время.

– Что?! – Тара подскочила так резко, что лавка под ней заскрипела. – Это они так сказали?!

– Примерно так. Может, не этими словами, но смысл был ясен.

– Скоты!

– Тара…

– Что – Тара?! – она стукнула кулаком по столу так, что подпрыгнула посуда. Чашка, стоявшая на краю, качнулась, но устояла. – Ты спасла тысячи жизней! Гномов, людей, орков – всех, кто жил на торжище! Если бы не ты, поток снёс бы всё! Все бы погибли – все! А они говорят – случайность?!

– Они боятся, – сказала я устало. В голосе не осталось ни злости, ни обиды, только усталость. – Боятся того, что я могу сделать. Техномаг, который пробуждает големов, – это не шутка. Двести лет назад такие, как я, командовали армиями. Разрушали города. Меняли ход войн. Они смотрят на меня и видят угрозу.

– Вот пусть и боятся! Пусть трясутся в своих мантиях!

– Тара. – Я посмотрела ей в глаза. – Страх – плохой советчик. Когда люди боятся, они делают глупости. Опасные глупости. Я не хочу, чтобы они решили, что проще меня убить, чем оставить в живых.

Орчанка замолчала. Её глаза яростно сверкали, но она не стала спорить. Понимала, что я права.

– И что теперь? – спросила она наконец, садясь обратно на лавку.

Я вздохнула. Глубоко, медленно. Собираясь с силами для того, что должна была сказать.

– Они дали мне задание. Чтобы доказать мою… полезность.

– Какое задание?

Пауза. Я смотрела в огонь, смотрела на танцующие языки пламени, и слова застревали в горле, не желая выходить наружу.

– Канализация.

Тишина.

Абсолютная, звенящая тишина, такая, что было слышно, как потрескивают угли в камине.

– Что? – голос Тары был таким тихим, что я едва расслышала. – Повтори. Я не уверена, что правильно поняла.

– Городская канализация, – повторила я, и каждое слово давалось с трудом. – Старые тоннели под Вингардом. Им несколько сотен лет. Засорены, частично обрушены. Каждую весну, когда тает снег, нижние кварталы заливает нечистотами. Они хотят, чтобы я создала механизм для очистки.

Снова тишина. Долгая. Тяжёлая.

А потом Тара открыла рот и выдала такую тираду на орочьем, что я порадовалась, что не понимаю ни слова.

Это продолжалось минуты три. Может, четыре. Она говорила, хотя нет, склрее рычала, почти без остановки, размахивая руками, вскакивая и снова садясь. Судя по интонации и выражению лица, там были все известные ей ругательства и несколько неизвестных, изобретённых на ходу специально для этого случая.

Лукас слушал с открытым ртом и явным восхищением. Кажется, он даже пытался запомнить, губы беззвучно шевелились, повторяя особо выразительные фразы.

Когда орочий закончился, видимо, иссякли даже новые ругательства, Тара перешла на общий:

– Это, – она ткнула пальцем в мою сторону, – это намеренное унижение. Ты понимаешь? Они не хотят твоей помощи. Им плевать на канализацию. Они хотят растоптать тебя. Показать, где твоё место. В дерьме – вот где!

– Я знаю.

– И ты собираешься это делать?!

– Да.

Орчанка уставилась на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Или третья.

– Почему?! – в её голосе было столько недоумения, столько ярости, что стены, казалось, задрожали. – Почему ты собираешься играть по их правилам?! Пошли их к демонам! Уйдём отсюда, вернёмся в торжище и покинем это королевство и откроем харчевню в другом месте!

– Они найдут меня, – сказала я спокойно. – Рано или поздно найдут. Совет Магов не из тех, кто забывает. Они будут следить, выжидать. И однажды, когда я расслаблюсь, когда решу, что всё позади, они придут. С обвинениями, с цепями, с костром.

Тара открыла рот и закрыла. Возразить было нечего.

– Если я откажусь сейчас – они победят, – продолжила я. – Они ждут именно этого. Ждут, что я откажусь. Или сорвусь. Или сбегу. Любой из этих вариантов докажет им то, во что они и так верят: что техномаги опасные, неуправляемые, ненадёжные. Что правильно было нас истребить.

– Но…

– Тара. Я не собираюсь сдаваться. Я собираюсь сделать то, что они просят. И сделать это так хорошо, так безупречно, что им нечего будет возразить. А еще… они сами дали мне в руки оружие против них.