Темный страж пустоши

Глава 1 Враг в отражении

Имя ей было дано при рождении, как бархатный звон колокольчика в морозном воздухе – Аэлиндрейя. Оно означало «утренняя звезда в тумане», и мать шептала его, укачивая дочь в колыбели из резного ольхового корня. Теперь же это имя обжигало губы, как проклятие. Оно было единственным, что осталось от той жизни, где существовали солнечный свет, запах свежего хлеба и тепло человеческих прикосновений. Теперь была только Пустошь. И тишина. Глухая, всепоглощающая, пульсирующая тишина, нарушаемая лишь шелестящими шагами не-тварей в пепельных сумерках.

Аэлиндрейя стояла на краю развалин, которые когда-то, возможно, были библиотекой или театром. Стены, сложенные из камня цвета тоскливой глины, тянулись к небу без звезд и луны. Там, в вышине, мерцала лишь тусклая, статичная марево, вечный фонарь этого проклятого места. Воздух был холодным и сухим, он не освежал, а лишь вытягивал последние силы.

Она посмотрела на свои руки. Кожа, которая раньше была смуглой и живой, теперь отливала странным перламутром, будто под поверхностью текла не кровь, а жидкий лунный свет. На тыльной стороне правой ладони, прямо над тонкими, все еще девичьими сухожилиями, горела печать. Не татуировка, а именно горела изнутри, мертвенным синеватым огнем. Знак Стража. Проклятый знак, выжженный в ее сущности в тот миг, когда мир перевернулся.

Это произошло три дня назад. Или тридцать? В Пустоши время текло иначе, оно было вязким, как патока, и столь же бесполезным. Аэлиндрейя шла по улице своего родного города Вериндара, несла из рынка связку сушеных трав для матери. Она думала о предстоящем фестивале огней, о бело-голубом платье, которое так и не успела дошить. А потом – резкая, разрывающая реальность боль в груди. Крик, который не мог вырваться. Мгновение абсолютной темноты, в которой что-то холодное и безгласное схватило ее за душу и потащило… сюда.

Ей не объяснили правил. Не было ни демонического голоса, ни скрижалей с пророчествами. Знание пришло инстинктивно, впилось в мозг вместе с печатью. Она – Страж. Она должна очищать Пустошь. Уничтожать порождения Тьмы, что плодятся в этих руинах. За каждую победу она получает «искру». Накопив достаточно искр, она сможет… что? Печать намекала лишь на возможность «перехода». Возвращение ли это? Или нечто худшее? Аэлиндрейя не знала. Она знала только, что если не будет сражаться, Пустошь поглотит ее саму. Или найдет того, кто займет ее место. А в правилах, привитых печатью, была и другая, самая ужасная строчка: если в мире живых умрет тот, кого она любит больше всего, ее собственная искра угаснет навсегда. Она станет частью Пустоши. Навечно.

Первого противника она встретила через несколько часов после появления. Это была бледная, текучая тень с слишком длинными руками и пустыми глазницами, полными шевелящегося песка. Страх парализовал Аэлиндрейю. Но печать на руке вспыхнула ледяным огнем, и в ладонь ей буквально вросла плеть из сгущенного сумрака – длинная, гибкая, с раздваивающимся жалом на конце. Тело двинулось само, подчиняясь древней, чужой мышечной памяти. Удар, вопль, больше похожий на скрежет камней, и тень рассыпалась в клубящийся пепел. К печати притек крошечный ручеек силы, холодной и горькой. Искра. Первая из многих.

Сейчас у нее было семь искр. Семь убитых тварей. И новый навык, открывшийся после пятой: «Призрачный шаг». Она могла на мгновение ускориться, стать почти неосязаемой, пройти сквозь слабые преграды. Это спасло ее вчера, когда из колодца выползло нечто, напоминающее сросшихся насекомых размера с теленка.

Аэлиндрейя глубоко вдохнула, пытаясь уловить хоть какой-то запах, кроме пыли и тления. В Пустоши были и другие. Она их не видела, но чувствовала. Чужие взгляды, скользящие по пепельным полям. Другие Стражи. Печать иногда слабо вибрировала, когда кто-то из них был рядом. Некоторые, как подсказывал инстинкт, могли быть опаснее местных тварей. Искру можно было отнять.

Шорох позади нее был едва слышен, но печать ответила мгновенной колющей болью. Аэлиндрейя рванулась в сторону, совершая Призрачный шаг. Ее тело на миг потеряло плотность, и коготь, острый как бритва, прошел сквозь плечо, лишь обдав ледяным ознобом.

Она приземлилась в низкой стойке, плеть из тьмы уже шипела в ее руке, как живая. Перед ней было… красиво. Ужасающе красиво. Существо, напоминающее женщину, выточенную из черного, полированного обсидиана. Длинные конечности, изящная шея, лицо без глаз, рта и носа – лишь идеально гладкая поверхность. Но от него исходила такая волна тоски и голода, что у Аэлиндрейи свело живот.

«Отраженница», – прошептало знание в ее мозгу. Тварь, питающаяся воспоминаниями. Она ловит жертв, показывая им мимолетные образы из их прошлого.

Обсидиановое создание двинулось, не шагом, а будто перетекая по развалинам. Аэлиндрейя взмахнула плетью. Раздвоенное жало со свистом рассекло воздух и лязгнуло о твердую, как алмаз, кожу твари. Отраженница даже не дрогнула. Ее гладкое лицо повернулось к девушке, и на нем вспыхнуло свечение.

Аэлиндрейя замерла.

Перед ней, будто на экране из тумана, возникла картина. Маленький домик на окраине Вериндара. Дымок из трубы. Мать, стоит на крыльце, зовет ее, Аэлиндрейю, домой. Голос такой живой, такой родной… Сердце сжалось от невыносимой боли. Она потянулась к видению, и шагнула вперед.

В ту же секунду ледяные пальцы обхватили ее виски. Боль ушла. Ушло все. Имя матери начало стираться из памяти. Вслед за ним поплыли в небытие запах ее пирогов с вишней, звук ее смеха, тепло ее руки на лбу в детской болезни… Паника, дикая и слепая, ударила в голову. НЕТ!

Печать на руке полыхнула ослепительным синим пламенем. Аэлиндрейя крикнула – впервые за все время в Пустоши, крик был не от боли, а от ярости и отчаяния. Она не позволит украсть это! Это все, что у нее осталось!

Плеть в ее руке вдруг изменилась. Тьма вокруг сгустилась, закрутилась вихрем, и оружие перестало быть просто плетью. Это был теперь клинок – длинный, прямой, из абсолютной черноты, с лезвием, которое, казалось, пожирало тот скудный свет, что был. Не думая, движимая чистой волей к жизни, Аэлиндрейя вложила в удар все: тоску по дому, ярость от несправедливости, отчаянную надежду.

Клинок из тьмы прошел сквозь обсидиановую грудь Отраженницы, как через воду. Не было звука удара. Было лишь чувство лопающегося пузыря. Гладкое лицо твари покрылось паутиной трещин. На миг в них мелькнули тысячи чужих, украденных воспоминаний: детский смех, слезы, поцелуи, солнечные зайчики на стене… А потом все рассыпалось в мелкий, сверкающий песок, который тут же почернел и обратился в прах.

В Аэлиндрейю хлынул поток силы. Не крошечная искра, а целая река. Она упала на колени, задыхаясь. Печать на руке пылала, а затем на ее поверхности проступила едва видимая отметина – риска. Первая из десяти. Уровень. Она стала сильнее. Знания в голове прояснились. Теперь она могла не только чувствовать приближение других Стражей, но и определять их примерную силу. И осознала кое-что еще: большие твари, вроде Отраженницы, привлекали внимание. И не только тварей.

Она подняла голову. На обломке колонны, в двадцати метрах от нее, сидел человек. Вернее, существо в человеческой форме. Оно было облачено в потертый плащ цвета ржавчины, а лицо скрывал капюшон. В руке он держал длинный, костяной посох, на вершине которого мерцал маленький, похожий на глаз, кристалл.

– Неплохо для новичка, – произнес он. Голос был скрипучим, сухим, как трение камней, но в нем звучал отголосок чего-то, что когда-то могло быть человеческим. – Особенно преобразование оружия. Интуитивное. Редкий дар.

Аэлиндрейя вскочила на ноги, новый клинок из тьмы все еще был в ее руке, хотя и дрожал, как живой. Она чувствовала исходящую от незнакомца мощь. Он был намного, намного сильнее. И печать вибрировала от его присутствия не как от чужой, а как от чего-то старого, укорененного в самой ткани Пустоши.

– Кто вы? – хрипло спросила она, удивляясь собственному голосу.

– Меня зовут Калхан, – ответил незнакомец, не двигаясь с места. – Страж Шестого Круга. Я наблюдаю за этим сектором. И за новыми… цветами на этой серой поляне.

– Вы тоже хотите мои искры? – Аэлиндрейя приняла боевую стойку. Отчаяние сменилось холодной, обостряющей чувства решимостью. Она не сдастся.

Калхан странно щелкнул – возможно, это был смех. – Если бы я хотел, ты бы уже была пылью. Нет, девочка с именем, похожим на песню. Я предлагаю сделку.

– Какую сделку?

– Отраженница была не случайной гостьей. Она пришла по следу. По следу сильной эмоции – твоей тоски. Здесь, в Пустоши, эмоции – это маяки. Ты светишься, как факел в ночи. Скоро придут другие. И не все будут столь милы, как я. Я могу научить тебя скрывать свой след. Основам выживания. Правдам о Пустоши, которых нет в примитивных подсказках печати.

– А что вы хотите взамен?

– Информацию, – просто сказал Калхан. – Ты – новая. Свежая. Твоя связь с миром живых еще не порвана окончательно. Иногда… очень редко… Стражи видят сны. Отголоски того мира. Если ты увидишь что-то, что касается определенных мест или людей… ты расскажешь мне. И еще. Время от времени мне нужна будет помощь в сборе… артефактов. В опасных местах.

Аэлиндрейя смотрела на него, пытаясь прочитать хоть что-то под капюшоном. Это была ловушка? Возможно. Но он говорил правду насчет ее уязвимости. Она чувствовала это. Без знаний она здесь погибнет. И тогда прощай надежда вернуться, прощай мать, прощай все.

– А как насчет возвращения? – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Вы знаете, как это работает? Сколько нужно искр?

Калхан на мгновение замер.

– Возвращение, – произнес он, и в его скрипучем голосе прозвучала бездонная, тысячелетняя усталость. – Это легенда, которую печать вкладывает в нас, чтобы мы продолжали бороться. За все мое время здесь я не видел никого, кому бы это удалось. Но, – он поднял костяной палец, – накопление силы – реально. С каждым уровнем ты получаешь больше контроля. Над собой. Над этим местом. Возможно, однажды ты сможешь… договориться.

Договориться. С Пустошью? С теми, кто управлял этим кошмаром? Мысль была чудовищной. Но она была семечком. Зернышком надежды, пусть и черным.

– Хорошо, – тихо сказала Аэлиндрейя. – Я согласна.

Калхан кивнул. – Мудрое решение. Тогда первое правило: оружие. Оно – часть тебя, но не ты сама. Не позволяй ему диктовать форму. Ты почувствовала ярость, и оно стало клинком. Попробуй почувствовать что-то другое.

Аэлиндрейя закрыла глаза, отпустив хватку. Клинок рассыпался. Она вспомнила не боль и страх, а тихий вечер дома. Чтение книги у камина. Чувство защищенности. В ее руке что-то потеплело. Она открыла глаза. Теперь она держала не плеть и не клинок, а круглый щит из темного, но теплого на вид металла, с едва заметным бархатным блеском по краю.

– Интересно, – пробормотал Калхан. – Очень интересно. Защита вместо атаки. Твое ядро иное… Это может быть полезно. И опасно.

Он спрыгнул с колонны, не издав ни звука. – Пойдем. Это место теперь помечено смертью Отраженницы. Нам нужно двигаться к Бастиону.

– Бастиону?

– Убежищу. Такому же временному и ненадежному, как и все здесь. Но там есть другие. Некоторые могут стать союзниками. Другие – врагами. Запомни, Аэлиндрейя, – он произнес ее имя, и оно прозвучало как древнее заклинание, – здесь нет друзей. Есть временные попутчики и интересы. Не доверяй никому. Даже мне.

Он повернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Аэлиндрейя на мгновение задержала взгляд на месте, где рассыпалась Отраженница, украшавшая чужие жизни. Потом бросила последний взгляд на серое, беззвездное небо – туда, где где-то далеко, за невообразимой гранью, жила ее мать, возможно, уже оплакивающая пропавшую дочь.

Она сжала руку в кулак. Печать слабо пульсировала. Семь искр. Первая отметина уровня. И странный союз с существом по имени Калхан.

– Я вернусь, – прошептала она в беззвучную тишину Пустоши. – Что бы мне ни пришлось сделать. Кого бы мне ни пришлось убить. Я вернусь.

И, превратив щит обратно в легкую, невесомую плеть, обвившуюся вокруг ее запястья как браслет, Аэлиндрейя, Утренняя Звезда в Тумане, пошла следом за Темным Стражем, углубляясь в бескрайние, безжалостные просторы своего нового дома-тюрьмы, где первая загадка уже ждала разгадки, а тени смотрели на нее с безмолвным, ненасытным любопытством.

Глава 2 Бастион и бесшумный зов

Они шли несколько часов, хотя Аэлиндрейя быстро потеряла счет времени. Пустошь не менялась: бесконечные поля серого пепла, перемежающиеся руинами неизвестных цивилизаций. Здания, высеченные из черного базальта, с арками, уходящими в никуда, или скопления кристаллических структур, тихо позванивавших на вечном, ледяном ветру. Иногда на горизонте мелькали движущиеся силуэты – другие бродяги этой пустыни. Калхан вел их сложным маршрутом, обходя области, от которых у печати Аэлиндрейи возникало тревожное нытье.

– Там гнездятся Стайеры, – коротко пояснил он, кивнув на темное пятно вдалеке, откуда доносился едва слышный звук, похожий на скрежет множества клешней. – Мелкие, но их тысячи. Не наш уровень.

«Наш уровень». Странные слова. Аэлиндрейя смотрела на спину Калхана, на его потертый плащ. Кто он был до этого? Сколько лет, веков или тысячелетий он провел здесь? Вопросы жгли язык, но она сдерживалась. Он не из тех, кто любит пустые разговоры.

– Как долго ты здесь? – все же не удержалась она, когда они пересекали высохшее русло реки, где вместо воды текли струйки серебристого песка.

Калхан на мгновение замедлил шаг.

– По меркам твоего мира? Возможно, тысячу лет. Возможно, день. Время в Пустоши – это не река, а болото. Оно засасывает. Я был третьим стражем в этом секторе. Двое до меня угасли. Один пал от когтей Тенистого Зверя, другой… растворился. Перестал бороться. Его печать погасла, а сам он стал частью пейзажа. Смотри.

Он указал посохом на странное образование справа: нечто вроде каменного изваяния, наполовину вросшего в землю. При ближайшем рассмотрении Аэлиндрейя с ужасом разглядела, что это застывшая в вечном крике человеческая фигура, ее плоть превратилась в пористый туф, а глаза были двумя бездонными черными дырами.

– Не смотри слишком долго, – предостерег Калхан. – Он все еще может тянуть.

Она отвернулась, чувствуя холодную тошноту. Это было хуже смерти.

– А как ты… остаешься собой?

– Память, – ответил Калхан. – Я цепляюсь за одно воспоминание. Маленькое, яркое, как осколок стекла в пепле. Я повторяю его, как мантру. Каждый день. Каждый час. Чтобы не забыть, что значит быть живым.

Он не стал говорить, что это за воспоминание. Аэлиндрейя не стала спрашивать. У нее теперь была своя мантра – имя матери, шепотом на утренней заре: «Лиора». Она мысленно произносила его с каждым шагом, чувствуя, как странная энергия Пустоши пытается стереть его мягкие звуки, сделать плоским и бесцветным.

Внезапно Калхан поднял руку, и они замерли. Печать на руке Аэлиндрейи дрогнула, посылая слабый, тревожный импульс. Не враждебный, а… наблюдающий.

– Из Бастиона патруль, – тихо сказал Калхан. – Держись позади и не проявляй агрессии. Покажи щит, если сможешь.

Из-за груды обломков, которые Аэлиндрейя приняла за обычные руины, вышли трое. Их вид был одновременно жутким и внушающим странное почтение.

Впереди шел мужчина в доспехах, собранных, казалось, из обломков механизмов и костей крупных существ. Пластины были скреплены жилами темной энергии, пульсировавшими синему ритмом. Его лицо было скрыто под шлемом с вертикальной прорезью, из которой струился слабый дым. В руках он держал огромный двуручный меч, лезвие которого было испещрено мерцающими рунами.

Справа от него двигалась женщина, почти невесомая. Ее тело было обернуто в струящиеся ленты серой ткани, которые колыхались в такт невидимому ветру. Лицо ее было красивым и абсолютно безжизненным, как у фарфоровой куклы, а глаза – сплошными молочно-белыми дисками. Она не шла, а парила в нескольких сантиметрах от пепла.

Третий страж присел на корточках на большом камне. Это был худой парень, выглядевший поразительно… обычным. Простые походные штаны, рваная куртка, на лице – усталая усмешка. Но его глаза. Они были слишком зоркими, слишком быстрыми. Он перебирал в пальцах несколько блестящих монеток неизвестного происхождения, и они бесшумно исчезали и появлялись вновь.

– Калхан, – раздался механический, слегка дребезжащий голос из-под шлема воина. – С добычей? Или с пополнением?

– С пополнением, Горган, – ответил Калхан, и в его голосе появились новые, почти деловые нотки. – Новичок. Выжила после встречи с Отраженницей. Сама.

Белые глаза парящей женщины медленно повернулись к Аэлиндрейе. Той стало не по себе под этим взглядом – он был лишен не только эмоций, но и самого понятия живого.

– Эмоциональный резонанс высокий, – произнесла женщина голосом, похожим на звон хрустальных бокалов. – След яркий. Привлечет охотников.

– С этим разберемся, Силь, – сказал Калхан. – Она проявила адаптивность. Оружие меняет форму.

Парень на камне свистнул. Монетка в его пальцах зависла в воздухе.

– Серьезно? С первого уровня? Интересненько. Как звать-величать, звездочка?

Аэлиндрейя собрала все свое мужество. Она чувствовала, как ее новый щит просится на руку, реагируя на скрытую угрозу, исходящую от этой троицы. Но она сдержала его.

– Аэлиндрейя.

– Ого, имя с изюминкой, – усмехнулся парень. – Я – Локк. Профессионал в поиске редких безделушек и… не самых приятных истин. Механик в каменоломне – это Горган. А ледяная статуэтка – Силь. Она наша сканер и детектор лжи. Не пытайся врать. У нее от этого болит голова, а у тебя – все остальное.

– Достаточно, Локк, – буркнул Горган. Он шагнул вперед, и его массивная фигура на мгновение перекрыла тусклый свет. – Правила Бастиона просты. Не атаковать других стражей на территории. Делиться информацией об активных угрозах. Вносить вклад в защиту. Нарушишь – будешь изгнана. Или уничтожена. Понятно?

Аэлиндрейя кивнула, не отводя глаз от вертикальной прорези его шлема.

– Понятно.

– Тогда следуй, – Горган развернулся и тяжело зашагал обратно к руинам. Силь бесшумно поплыла за ним. Локк спрыгнул с камня, ловя на лету исчезнувшую монетку.

– Не пугайся их, – шепнул он, поравнявшись с Аэлиндрейей. – Горган похож на разъяренного быка, но он держит стену против реальной гадости. А Силь… она просто забыла, как улыбаться. Лет сто назад.

– А ты что забыл? – не удержалась Аэлиндрейя.

Локк на миг замер, и его улыбка стала натянутой, почти оскалом.

– Я, милочка, забыл, что такое спать без кошмаров. Пойдем, пока Калхан не передумал и не продал тебя на запчасти.

Он рванулся вперед, догоняя других. Аэлиндрейя посмотрела на Калхана. Тот медленно кивнул, приглашая следовать.

Руины, которые она видела, были лишь фасадом. Горган подошел к казавшейся глухой стене, приложил к ней ладонь в тяжелой перчатке. Руны на его мече вспыхнули, и каменная кладка затрещала, поплыла, открывая узкий, низкий проход, ведущий вниз. Оттуда потянуло воздухом, пахнущим не пеплом, а озоном, металлом и… жизнью. Слабой, едва уловимой, но жизнью.

Лестница, высеченная в скале, вела в просторное подземное помещение. Это и был Бастион.

Его нельзя было назвать уютным, но после бесконечной серости Пустоши он казался почти домом. Пространство освещалось призрачным голубоватым светом, исходившим от кристаллов, вмурованных в сводчатый потолок. Вдоль стен стояли грубые каменные скамьи и столы, на одном из которых лежали странные предметы: обломки артефактов, сверкающие осколки, кости невиданных существ. В дальнем углу бил источник – не вода, а струя плотного, серебристого тумана, который собирался в чаше, сделанной из черепа какого-то гиганта. Несколько фигур сидели у источника, вдыхая туман через длинные трубки. Их лица казались менее изможденными.

Всего в зале было около десятка стражей. Все разные. Один был полностью завернут в бандажи, от которых пахло травами и гнилью. Другой напоминал живую статую из соли, с осыпающимися чертами лица. Третий, женского пола, имел кожу, покрытую мелкими, переливающимися чешуйками, и щелевидные зрачки. Все они на мгновение подняли глаза на новичка, и в их взглядах читалось привычное равнодушие, легкое любопытство или скрытая оценка угрозы.

– Вот и все наше веселое общество, – развел руками Локк. – Добро пожаловать в клуб отвергнутых вселенной.

– Заткнись, Локк, – проворчал Горган. Он указал на свободную нишу в стене, где лежала груда сухих шкур непонятного происхождения. – Это твое место. Не трогай чужие вещи. Раз в сутки можешь подойти к Источнику. Одна порция. Больше – вырвет. Потом поговорим о вкладе.

Аэлиндрейя молча направилась к своей нише. Шкуры оказались на удивление мягкими и не пахли ничем. Она села, прислонившись спиной к прохладному камню, и впервые за долгое время позволила себе расслабиться. Немного. Печать тихо пульсировала, словно прислушиваясь к ритмам Бастиона.

Калхан подошел к центральному столу, куда уже собрались Горган, Силь и Локк. Они говорили тихо, но акустика зала была странной, и Аэлиндрейя, напрягшись, могла разобрать обрывки.

«…пропала целая группа искателей со Склада Артефактов…»

«…следы не тварей. Чистый, хирургический разрез энергии…»

«…Коготь Теней активизировался в южном секторе…»

«…новичок может быть полезен. Ее тип восприятия…»

Потом Калхан что-то сказал еще тише, и все замолчали. Силь медленно повернула голову и снова посмотрела на Аэлиндрейю. На этот раз в ее белых глазах промелькнуло что-то вроде интереса. Или предчувствия.

Локк встал и, насвистывая, направился к ее нише.

– Небось, проголодалась? Энергетически, я имею в виду.

Аэлиндрейя молча кивнула. Чувство пустоты, легкого головокружения действительно было.

– Источник – это хорошо, но для активной работы нужна твердая пища, – он протянул ей небольшой брусочек, похожий на спрессованный уголь. – Концентрат из остаточной памяти места силы. На вкус как пепел и тоска, но дает силы. Держи. В долг.

Она осторожно взяла брусочек. Печать на руке отозвалась легким теплом – одобрением.

– Спасибо.

– Не за что. Я вообще добряк, – Локк присел на корточки рядом. – Слушай, про твои способности… Ты действительно сама сменила форму оружия? Без инструкций?

– Да. Просто… очень хотела защитить то, что у меня осталось.

– Любопытно, – Локк потер подбородок. – Большинство из нас заточено под один тип. Я, например, – на тонкое манипулирование объектами и их свойствами. Искажение, телепортация мелочей, взлом. Горган – это таран. Силь – сканирование и ментальный щит. Калхан… ну, Калхан стар, и его умения глубоко закопаны. Но чтобы с первого дня адаптироваться… Это либо невероятный талант, либо невероятная беда. Обычно второе.

– Что ты имеешь в виду?

– Пустошь дает силу, но она всегда соответствует нашей сути. Самой сокровенной. Если твоя суть – адаптация, защита… значит, в тебе заложена огромная потребность выстоять, приспособиться к ужасу. Или, – он понизил голос, – кто-то или что-то с самого начала готовило тебя к этому.

Его слова повисли в воздухе. Аэлиндрейя вспомнила тот день. Обычную дорогу домой. Внезапную боль. Не было никаких знаков, предупреждений…

– Я не была готова, – тихо сказала она.

– Может, и нет, – согласился Локк, вдруг став серьезным. – Но кто-то, возможно, был готов к тебе. Ладно, не буду пугать. Отдохни. Завтра Калхан, скорее всего, поведет тебя на первое задание. Прояви себя хорошо.

Он ушел, оставив ее наедине с мыслями. Аэлиндрейя отломила кусочек бруска и положила в рот. Локк был прав – на вкус это было как холодный пепел и горечь утраты. Но по телу тут же разлилась волна тепла, сонливость отступила, а мысли прояснились.

Она наблюдала за обитателями Бастиона. Стражи соляной статуи что-то чертил пальцем на полу, и линии светились. Женщина-ящерица чинила что-то вроде короткого копья, ее движения были точными и быстрыми. Завернутый в бинты страж сидел неподвижно, и от него тянулись тонкие, почти невидимые нити ко всем присутствующим. Он что-то чувствовал. Или слушал.

Это было сообщество, скрепленное не дружбой, а отчаянием и взаимной выгодой. Хищники, вынужденные охотиться вместе, чтобы не стать добычей. Аэлиндрейя поняла, что ее приняли пока лишь как потенциальный ресурс. Чтобы остаться, чтобы выжить, ей нужно стать полезной. И очень быстро научиться различать, где заканчивается взаимопомощь и начинается предательство.

Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на печати. Знания по-прежнему были обрывочными, но теперь она могла смутно ощущать «уровень» других. Горган был тяжелой, недвижимой глыбой – возможно, пятый или шестой круг. Силь – холодным, рассеянным свечением без четкого центра. Локк – мелькающей, неуловимой искрой. А Калхан… Калхан был похож на глубокий колодец, уходящий в кромешную тьму. Без дна.

И было еще что-то. Едва уловимое. Как тихий звон в самой глубине сознания. Не из Бастиона. Извне. Что-то звало. Не голосом, а чувством, смутным и настойчивым, как забытое воспоминание. Оно исходило с севера, оттуда, где, по словам Калхана, лежали «Молчаливые Пустоши» – область, которую даже опытные стражи обходили стороной.

Аэлиндрейя открыла глаза. Зов прекратился. Но ощущение осталось – будто крючок зацепился за самую глубину ее души и слегка дернул.

В эту же секунду Силь, сидевшая у стола, резко подняла голову. Ее белые глаза расширились.

– Внешний периметр. Нарушение. Не тварь. Не страж. Чужое.

В зале воцарилась мгновенная тишина. Все замерли, руки потянулись к оружию. Горган тяжело поднялся, его доспехи заскрипели.

– Координаты?

– Западный вход. Около трехста шагов. Движется к нам. Медленно. Осознанно, – голос Силь звучал монотонно, но в нем появилась тревожная нота. – Энергетическая сигнатура… нестабильна. Мерцает.

Калхан взял свой посох. Его капюшон повернулся к Аэлиндрейе.

– Ты. С нами. Остальные – готовьтесь к защите ворот. Локк, наверх, наблюдай.

Локк кивнул и растворился в воздухе, лишь легкое искажение света отметило его путь к лестнице. Горган, Силь и Калхан двинулись к выходу. Аэлиндрейя, сердце которой колотилось где-то в горле, вынула из запястья плеть, но, подумав, сформировала вместо нее небольшой, удобный щит, прикрывающий предплечье, и короткий острый клинок в другую руку. Комбинация защиты и атаки пришла сама собой.

Они вышли наружу. Серый свет Пустоши казался теперь ослепительным после полумрака Бастиона. Локк уже сидел на одном из высоких обломков, его глаза были прищурены.

– Вижу. Один. Походка странная. Подвисает на шагах. Одежда… вроде обычная, но рваная. Лица не видно.

Калхан выдвинулся вперед, воткнув посох в землю.

– Ждем.

Минуту спустя Аэлиндрейя увидела его. Фигура действительно двигалась неровно, будто марионетка с перепутанными нитями. Это был мужчина в темном, выцветшем плаще и простых штанах. Когда он приблизился на расстояние полусотни шагов, стало видно его лицо. И Аэлиндрейя сдержала вскрик.

Это было человеческое лицо, но будто составленное из кусочков, которые плохо подходили друг другу. Один глаз смотрел прямо, другой закатывался к небу. Уголок рта был подтянут в улыбку, другой оттянут вниз гримасой ужаса. И самое страшное – от него исходило слабое, но отчетливое ощущение… мира живых. Того самого мира. Запах дождя на мостовой, дуновение ветра в листве – все это витало вокруг него, как призрачный шлейф.

– Страж, – тихо сказал Калхан. – Но его печать… она разорвана. И не Пустошью.

Фигура остановилась в десяти шагах от них. Голова дернулась, и тот глаз, что мог смотреть прямо, уставился на них. Губы зашевелились. Звук, который из них вышел, был не голосом, а скрежетом, шепотом и криком одновременно, наложенными друг на друга.

– Г… г… горит… зв… звено… оно л… ломается… – существо подняло руку и указало кривым пальцем куда-то за спину Аэлиндрейи, нет, сквозь нее, в саму ткань реальности. – О… она не с… случайна… п… петля… в п… петле… искали к… ключ… а н… нашли з… замок…

Силь парила неподвижно, ее ленты замерли.

– Мыслей нет. Только обрывки. Боль. Страх. И… образ. Повторяющийся образ. Башня из слоновой кости. На вершине – разбитое зеркало.

При этих словах существо вздрогнуло всем телом. Его «нормальный» глаз вдруг наполнился чистым, бездонным ужасом.

– З… зеркало с… смотрит! Оно з… знает имена! Оно м… меня вырвало! – оно закричало, и этот крик был похож на ломающееся стекло. – Бе… бегите! Все зв… звенья в це… цепи… они…

Оно не договорило. Из его груди, прямо на месте, где должна была быть печать, вырвался сноп ослепительного белого света. Не холодного синего печати, а именно белого, жгучего, болезненного. Существо застыло, его тело начало быстро темнеть, трескаться и рассыпаться, как сгоревшая бумага. Через секунду на месте, где оно стояло, осталась лишь небольшая кучка черного пепла и… одна-единственная, чистая, серебристая капля. Она повисла в воздухе, дрожала, а потом с тихим звоном упала на пепел.

Все молчали. Даже вечно болтливый Локк не произнес ни слова.

– Что это было? – наконец спросила Аэлиндрейя, и ее голос прозвучал чужим шепотом.

– Осколок, – хрипло ответил Калхан. Он подошел к пеплу и наклонился над серебристой каплей. – Неполное возвращение. Кто-то или что-то попыталось выдернуть его из Пустоши, но процесс пошел неправильно. Он разорвался между мирами.

– «Она не случайна», – процитировал Локк, спрыгнув с обломка. Его игривость исчезла без следа. – И «петля в петле». И «зеркало знает имена». Веселенький набор. Особенно для новичка. – Он посмотрел на Аэлиндрейю. – Тебя, звездочка, видимо, ждали.

– Башня из слоновой кости, – произнесла Силь своим хрустальным голосом. – Я видела этот символ в старых записях. В легендах о Первых Стражах. Говорили, это место, где реальности наиболее тонки. И где можно… заглянуть в другие миры.

Калхан поднял серебристую каплю. Она замерцала у него в пальцах.

– Это слеза мира живых. Чистый сгусток тоски по дому. Сильнейший катализатор. – Он повернулся к Аэлиндрейе. – Он принес это тебе. Как послание. Или как приманку.

– Мне? Почему?

– Потому что твоя связь с тем миром еще свежа, – сказал Калхан. – Потому что ты, возможно, та самая «петля в петле». Что бы это ни значило. – Он сжал каплю в кулаке. – Мы идем на Склад Артефактов завтра. Нам нужны части механизма, чтобы усилить защиту Бастиона. И мы найдем там ответы. Или больше вопросов.

Он посмотрел на пепел бывшего стража.

– Забери это, – сказал он Аэлиндрейи. – Пепел павшего стража… иногда хранит последнее впечатление. Может, когда-нибудь пригодится.

Аэлиндрейя, движимая внезапным порывом, осторожно собрала щепотку темного пепла в маленький мешочек из сверхпрочной ткани, который нашла в своей нише. Пепел был холодным и невесомым.

Они вернулись в Бастион. Настроение было мрачным. Обрывки фраз, сказанные осколком, витали в воздухе. Аэлиндрейя сидела в своей нише, сжимая в руке мешочек с пеплом и думая о том, что сказало существо. «Оно меня вырвало». Значит, возвращение возможно? Но какою ценой? И что такое «зеркало», которое знает имена?

Она вздрогнула, почувствовав чей-то взгляд. Это была Силь. Парящая женщина медленно приблизилась к ее нише.

– Дай руку, – сказала Силь.

Аэлиндрейя, после секундного колебания, протянула руку с печатью. Силь дотронулась до нее холодными, почти неосязаемыми пальцами. Белые глаза женщины заволокла мутная дымка.

– Твоя нить… она переплетена с другой. Очень старой. И очень темной. Будь осторожна, Аэлиндрейя. Не все, что зовет, хочет помочь. Некоторые зовут, чтобы съесть.

Силь отплыла, оставив Аэлиндрейю с ледяным комом в груди. Она смотрела на свою печать, которая теперь казалась не просто клеймом, а частью какой-то чудовищной, непонятной схемы.

Ночью, если это можно было назвать ночью, Аэлиндрейя снова почувствовала тот тихий зов. Теперь он был чуть громче. И в нем сквозь пелену тоски проступало что-то знакомое. Очень знакомое. Как эхо ее собственного голоса, но искаженное временем и болью.

Она поняла, что должна будет пойти на этот зов. Рано или поздно. Но сначала – Склад Артефактов. И ответы, которые могут оказаться страшнее любого молчания.

Перед тем как погрузиться в подобие сна, она еще раз мысленно произнесла имя матери. «Лиора». И добавила про себя: «Я найду дорогу домой. Даже если мне придется разорвать все зеркала и разрушить все башни в этом проклятом месте».

А где-то в глубине Пустоши, в месте, которого не было на картах, в Башне из Слоновой Кости, огромное разбитое зеркало тихо дрожало, показывая в своих осколках не отражение, а тысячи разных миров. И в одном из самых маленьких, самых темных осколков мелькнуло лицо Аэлиндрейи. И что-то по ту сторону стекла… улыбнулось.

Глава 3 Склад артефактов и осколки прошлого

Сон в Бастионе не был отдыхом. Это было погружение в омут чужих воспоминаний, просачивавшихся через камни, пропитанные страхом и отчаянием веков. Аэлиндрейя видела обрывки: вспышки битв с тварями, чьи формы не поддавались описанию; момент появления в Пустоши – всегда шок, всегда боль; и тихое, медленное угасание тех, кто сдался. Она проснулась с головной болью и вкусом металла на языке, но чувствовала себя странно отдохнувшей. Ее тело адаптировалось, даже к этому.

У источника уже собралась группа. Калхан, Горган, Силь и Локк. Рядом с ними стояла еще одна фигура – та самая женщина с чешуйчатой кожей и змеиными глазами. Вблизи она выглядела еще более необычно: чешуйки переливались всеми оттенками серого и сизого, а движения были плавными, почти бесшумными.

– Аэлиндрейя, – кивнул Калхан. – Это Верея. Наш лучший следопыт и знаток ловушек. Она поведет нас через внешний периметр Склада.

Верея оценивающе посмотрела на новичка, ее раздвоенный язык на мгновение мелькнул в воздухе, словно пробуя его на вкус.

– След яркий, – сказала она голосом, похожим на шелест песка. – Но шаг легкий. Хорошо. Сможешь не наступить на то, что взорвется. Идем.

Они покинули Бастион, оставив других стражей на его защите. Воздух снаружи был, как всегда, холодным и мертвым. Калхан задал направление – на восток, где на горизонте виднелись очертания чего-то, напоминавшего гигантский, полуразрушенный термитник из ржавого металла и черного стекла. Это и был Склад Артефактов.

По дороге Верея, двигавшаяся впереди, время от времени останавливалась, прикладываясь ухом к земле или проводя рукой по воздуху.

– Активность низкая, – докладывала она. – Но свежие следы. Не наши. Мелкие, цепкие. Скрабберы.

– Падальщики, – пояснил Локк, идущий рядом с Аэлиндрейей. – Питаются остаточной энергией сломанных артефактов. Сами по себе не опасны, но стаей могут обглодать до костей за минуту. И привлекают крупных хищников.

Через час ходьбы пейзаж начал меняться. Земля стала более твердой, покрытой не пеплом, а осколками хрусталя и металла, которые хрустели под ногами. В воздухе висел едкий запах окисления и статического электричества. Впереди выросла стена Склада – не монолитная, а собранная из миллионов обломков, сплавленных вместе какой-то невообразимой силой. В ней зияли десятки входов – черных, как пустые глазницы.

Верея подвела их к одному, более узкому, почти незаметному.

– Здесь ловушки проще. Но тише. Входим по одному. Повторяй мои шаги точно.

Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь слабым свечением странных грибовидных наростов на стенах. Воздух был густым и тяжелым. Аэлиндрейя чувствовала, как ее печать вибрирует, реагируя на близость множества заряженных объектов. Это было похоже на хор приглушенных голосов, говорящих на забытых языках.

Они двигались по лабиринту коридоров, где груды артефактов лежали прямо под ногами: сломанные устройства с неясным назначением, кристаллы, тускло мерцавшие изнутри, оружие причудливой формы, металл которого был теплым на ощупь. Локк то и дело нагибался, что-то подбирал, взвешивал в руке и с довольной гримасой прятал в складках одежды.

– Не увлекайся, – буркнул Горган, чьи доспехи с трудом протискивались по узким проходам. – Мы за конкретной деталью. Сердечником стабилизатора. Без него новые щиты Бастиона не запустятся.

– Знаю, знаю, большой человек, – отозвался Локк. – Но кто знает, что еще может пригодиться…

Внезапно Верея замерла, подняв руку. Ее зрачки сузились в тонкие вертикальные щели.

– Тишина. Слишком тихая. Скрабберы замолчали.

В ту же секунду из бокового прохода, заваленного обломками, вырвался сноп синих, искрящихся щупалец. Они стремительно обвили ногу Вереи и рванули ее к себе. Она не крикнула, лишь издала резкий шипящий звук и вонзила когти в пол, замедляя движение. Из ее свободной руки выстрелило что-то вроде тонкой, как леска, проволоки, которая с хрустом разрезала несколько щупалец.

Но из прохода показалось еще больше. Существо, напоминавшее гигантского слизня цвета окисленной меди, с десятками щупалец, каждое из которых заканчивалось жалом или клешней. Оно заполнило собой весь проход.

– Охотник на скрабберов, – выдохнул Калхан. – Слизнекор. Верея, назад!

Горган уже рванулся вперед, его меч взметнулся, описывая дугу. Руны на лезвии вспыхнули, и удар рассек воздух с воющим звуком. Но меч лишь глухо стукнул о металлическую оболочку слизнекора, оставив лишь неглубокую вмятину. Щупальца тут же обвили его руку, и доспехи зашипели, на них появились пятна коррозии.

– Кислота! – крикнул Горган, отрывая щупальца с усилием.

Аэлиндрейя действовала на инстинкте. Щит уже был у нее на руке. Она бросилась вперед, прикрывая Горгана, и подставила щит под бьющее щупальце. Удар был страшной силы, он отбросил ее на несколько шагов, и по щиту поползли трещины, но он выдержал. Кислота шипела на поверхности, но не разъела его мгновенно.

– Его броня гасит чистую энергию! – крикнул Локк. Он что-то метнул в слизнекора – маленький блестящий шарик. Тот прилип к твари, и пространство вокруг нее на мгновение исказилось, будто сжалось. Щупальца замедлились. – Физические атаки! Ищите слабое место!

Силь парила позади, ее белые глаза были широко раскрыты.

– Паттерн энергии смещен. Ядро… под передним краем, в углублении. Защищено подвижной пластиной.

Калхан ударил посохом о землю. От точки удара по полу побежала сеть черных трещин, которые стремительно добрались до слизнекора. Из трещин вырвались тени, обхватившие тварь, пытаясь сковать ее движения. Но слизнекор был слишком массивен. Он рванулся, разрывая тени, и одно из щупалец, длинное и тонкое, как копье, пронзило воздух, целясь прямо в Аэлиндрейю.

У нее не было времени думать. Она сбросила треснувший щит, и в ее руке, в ответ на яростное желание выжить, выросло новое оружие – не плеть и не клинок, а тяжелая, короткая булава с шипастой головкой, сотканная из сгущенной тьмы. Она сделала шаг навстречу удару, парировала щупальце древком, чувствуя, как кости рук трещат от напряжения, и с разворота, вложив в удар всю свою силу и весь накопленный страх, обрушила булаву прямо на указанное Силь углубление.

Раздался звук, похожий на лопнувший барабан. Медьеподобная пластина прогнулась, треснула. Из-под нее брызнул фонтан сизой, мерцающей энергии. Слизнекор взревел – звук, от которого задрожали стены и посыпалась пыль. Его щупальца затрепыхались в конвульсиях. Горган, воспользовавшись моментом, всадил меч в ту же трещину и, с рыком, провернул его. Энергия хлынула рекой.

Через несколько секунд тварь обмякла, ее тело начало быстро темнеть и рассыпаться в груду ржавой стружки и слизи. Тишина, наступившая после битвы, была оглушительной.

Аэлиндрейя стояла, тяжело дыша, все еще сжимая булаву. Руки горели, в висках стучало. От щита остались лишь осколки, таявшие в воздухе.

– Неплохо, – хрипло сказал Горган, вытирая с меча слизь. – Для второго боя. Ты взяла на себя удар.

– Булава, – пробормотал Локк, подбирая уцелевший кусок брони слизнекора. – Физический удар плюс концентрация силы. Интересная эволюция. Боль от щита перешла в агрессию.

Калхан подошел к груде мусора и что-то поднял – небольшой, все еще пульсирующий синим светом кристалл.

– Ядро. Пригодится для щитов. Иди сюда, новичок.

Аэлиндрейя подошла. Печать на ее руке жадно потянулась к кристаллу.

– Положи руку, – приказал Калхан.

Она послушалась. В тот момент, когда ее пальцы коснулись холодной поверхности кристалла, печать полыхнула. Сила хлынула в нее потоком, куда более мощным, чем после Отраженницы. Она вскрикнула от неожиданности и боли, которая быстро сменилась ощущением переполнения, перегрева. В глазах потемнело. Она упала на колени, слыша приглушенные голоса.

– Слишком много для ее уровня!..

– Отдерни ее!..

– Нельзя, процесс пошел!..

Аэлиндрейя плыла в потоке чужих воспоминаний. Но на этот раз это были не обрывки. Это был целый сюжет.

Она видела не Пустошь. Она видела город, но не свой. Город из белого камня и серебра, парящий над морем облаков. Маги в длинных одеждах обсуждали что-то у карты, светящейся изнутри. Они говорили о «нестабильности границ», о «протечках из Иного». И о проекте «Страж». Они создавали печати. Не как клейма, а как инструменты, ключи, которые должны были стабилизировать барьеры между мирами. Первые носители были добровольцами. Героями. Их звали…

Имя уплыло, затянутое водоворотом.

Потом что-то пошло не так. Один из миров за барьером оказался не пустым. Он был жив. И враждебен. Он ударил в ответ. Катастрофа. Белый город пал, погрузившись в облака, как корабль. Печати, предназначенные для защиты, стали ловушками, затягивающими новых носителей уже не в буферную зону, а прямо в эпицентр чужого мира – в Пустошь. Проект «Страж» провалился. Но механизм, однажды запущенный, уже не мог остановиться. Он работал, вырывая души по всему миру живых, чтобы скармливать их Пустоши, сдерживая ее расползание ценой вечного рабства избранных.

Аэлиндрейя пришла в себя, держась за голову. Она лежала на холодном полу, над ней склонились лица Калхана и Локка.

– Что ты увидела? – спросил Калхан, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме привычной усталости. Напряжение.

– Они… создали нас, – прошептала Аэлиндрейя. – Печати. Это был эксперимент. Попытка залатать дыру в реальности. Но дыра оказалась… чьей-то стороной.

– Древняя история, – проворчал Горган. – Все это знают. Или догадываются.

– Нет, – Аэлиндрейя села. Ее голова прояснялась. – Они не просто «создали». В ядре… есть связь с тем белым городом. С его падением. Это не просто энергия. Это память о катастрофе.

Силь медленно покачала головой.

– Это объясняет резонанс. Ты увидела источник. Первоисточник наших печатей. Твоя способность адаптироваться… возможно, это отголосок изначальной функции печати – быть ключом, а не замком.

– Прекрасная теория, – сказал Локк, помогая Аэлиндрейе подняться. – Но сейчас нам нужен сердечник стабилизатора. Он должен быть в центральном зале. И, судя по нашему другу-слизняку, мы здесь не одни такие умные.

Дальнейший путь был отмечен следами недавних битв – разбросанными обломками, пятнами высохшей слизи, следами когтей на стенах. Они явно были не первыми, кто сегодня искал артефакты здесь.

Центральный зал Склада открылся перед ними неожиданно: огромное пространство под высоким, темным куполом, с которого свисали гигантские, замерзшие капли какого-то вещества, светящиеся мягким желтым светом. В центре зала возвышался пьедестал, а на нем, под куполом из силовых полей, которые уже потрескались и мигали, покоился тот самый сердечник – кристалл размером с человеческую голову, внутри которого пульсировали золотые и алые молнии.

И они были не одни.

У противоположного входа стояли трое стражей. Аэлиндрейя сразу узнала одного – того, кто был завернут в бинты, с которых пахло травами. Двое других были новыми: высокий, тощий мужчина с кожей, покрытой татуировками, которые постоянно двигались, как живые, и женщина, чье тело, казалось, состояло из сгущенного тумана, сквозь который проглядывали звезды.

– Герим, – процессил сквозь зубы Горган, сжимая рукоять меча. – Отравитель. И его прихвостни.

Завернутый в бинты страж – Герим – повернул к ним свою бесформенную голову. Из-под повязок послышалось бульканье.

– Калхан. Горган. Компания подобралась. И новое лицо. Как мило.

– Сердечник наш, Герим, – сказал Калхан, его голос стал ледяным. – Уходи.

– Ваш? – засмеялся тощий мужчина с живыми тату. Его голос был шипящим. – Мы здесь раньше. И заплатили кровью, очищая путь. Так что, по праву находки, он наш. Можете попробовать отобрать.

Напряжение в воздухе нарастало, как перед грозой. Аэлиндрейя почувствовала, как печати в зале начинают реагировать друг на друга, создавая звенящий диссонанс. Она увидела, как Локк незаметно рассыпал по полу несколько своих монеток. Верея присела на корточки, готовая к прыжку. Силь парила неподвижно, ее белые глаза были прикованы к женщине-туману.

– Третий вариант, – сказала женщина-туман голосом, похожим на далекий перезвон колоколов. – Мы забираем сердечник. А вы получаете беспрепятственный выход. Никто не гибнет. Сегодня.

– Не верю я твоим колокольчикам, Астра, – проворчал Горган. – В прошлый раз твой «беспрепятственный выход» закончился ловушкой в коридоре с кислотослюнами.

– Тогда значит… – Герим медленно поднял руку, и с его биндов потянулись тонкие, ядовито-зеленые нити, – придется вас удобрить.

Он не договорил. Локк щелкнул пальцами. Монетки на полу вспыхнули, и пространство между группами исказилось, создавая иллюзию множества зеркал, отражающих их в искаженном виде. В ту же секунду Астра, женщина-туман, растворилась в воздухе и появилась уже рядом с пьедесталом, протягивая сквозь слабеющее силовое поле руку из тумана, чтобы схватить сердечник.

Но Силь была быстрее. Белый свет хлынул из ее глаз, ударив в Астру. Туманная женщина вскрикнула – звук, похожий на разбитое стекло, – и ее форма на миг распалась, прежде чем снова собраться, но уже дальше от пьедестала.

Горган с рёвом ринулся на мужчину с татуировками, тот, шипя, вытянул из своих движущихся тату когтистые тени. Калхан скрестил посох с ядовитыми нитями Герима, которые шипели и разъедали древко.

Для Аэлиндрейи все замедлилось. Она видела поле боя, как шахматную доску. Локк управлял иллюзиями, сбивая с толку. Верея, используя свою скорость, пыталась обойти Герима с фланга, но ядовитые испарения от него заставляли ее отступать. Силь и Астра сошлись в странной, безмолвной дуэли – туман против чистого ментального давления. Горган и татуированный страж, которого звали Зерек, обменивались грубыми, мощными ударами, но ни один не мог пробить защиту другого.

Сердечник оставался незащищенным. Силовое поле треснуло окончательно.

Аэлиндрейя не думала. Она действовала. В ее руке булава снова сменила форму – теперь это был длинный, гибкий кнут с крюком на конце. Не для удара. Для захвата. Она метнула его через зал, целясь не в сердечник, а в основание пьедестала. Крюк впился в камень. Она рванула на себя, используя весь свой вес и импульс.

Пьедестал, древний и хрупкий, с грохотом рухнул. Сердечник подпрыгнул и покатился по полу прямо к… Гериму.

Отравитель, отбросив Калхана, ухватился за кристалл своими бинтами. Его тело затрепетало от жадности.

– Мое!..

Но он не учел Локка. Тот появился прямо из-за его спины, будто вышел из отражения в одном из иллюзорных зеркал, и резким движением выбил сердечник из бинтов. Кристалл полетел по дуге.

– Аэлиндрейя! – крикнул Локк.

Она уже бежала. Булава в ее руке снова стала щитом, большим и вогнутым, как чаша. Она подставила его под падающий сердечник, поймала, и по инерции, кувыркнувшись, приземлилась за грудами хлама, укрываясь от прямого обзора.

– У нее! – завопил Зерек.

Все смешалось. Герим, в ярости, выпустил облако ядовитого газа, которое начало заполнять зал. Астра материализовалась прямо перед Аэлиндрейей, ее туманные руки протянулись, чтобы вырвать кристалл. Аэлиндрейя прижала сердечник к груди и, отчаянно желая защитить его, почувствовала, как щит на ее руке не просто закрывает ее, а начинает… втягивать ее внутрь. Тьма сгустилась вокруг, и она на миг оказалась в крошечном, абсолютно черном кармане реальности, размером с ее тело.

Она слышала приглушенные крики, звуки борьбы. Потом – оглушительный треск, крик Астры, и ядовитое облако начало рассеиваться, будто его всосало в воронку.

Когда тьма вокруг нее рассеялась, она увидела, что стоит все там же, за грудой хлама. Но в зале было тихо. Герим, Зерек и Астра отступали к своему входу. Перед ними стоял Калхан, но не тот, которого она знала. Его плащ развевался в незримом ветру, а из-под капюшона лился настоящий мрак, в котором мерцали, как далекие звезды, крошечные точки света. Его посох был воткнут в пол, и от него расходились круги абсолютной тишины, подавляющие любое волнение энергии.

– Уходите, – сказал Калхан, и его голос был голосом самой Пустоши – древним, холодным и беспощадным. – Или останетесь здесь навсегда. В виде пыли.

Герим что-то булькнул, но развернулся и скрылся в проходе. За ним последовали другие.

Когда последний след чужой энергии исчез, Калхан пошатнулся. Мрак вокруг него рассеялся, и он с трудом оперся на посох, будто этот короткий выход силы стоил ему лет жизни. Горган подошел к нему, чтобы поддержать, но Калхан отмахнулся.

– Сердечник? – спросил он, обращаясь к Аэлиндрейи.

Она вышла из-за укрытия, все еще прижимая к груди теплый, пульсирующий кристалл. Силовое поле вокруг него окончательно погасло.

– Здесь.

Локк присвистнул, разглядывая место, где она только что пряталась.

– И что это было? Мини-фаза? Карманное пространство? Девушка, ты полна сюрпризов.

– Защита, – просто сказала Аэлиндрейя, передавая сердечник Горгану. Ее руки дрожали от перенапряжения. – Я просто очень хотела его спрятать.

Верея, вернувшаяся с осмотра периметра, кивнула.

– Ушли. Но оставили следы-маяки. Они вернутся. С подкреплением.

– Значит, нам нужно быть быстрее, – сказал Калхан, выпрямившись. Его голос снова стал обычным, скрипучим. – Берите все, что может пригодиться для защиты Бастиона. У нас есть полчаса, не больше.

Пока они собирали артефакты под чутким руководством Силь, определявшей их ценность, Аэлиндрейя подошла к тому месту, где стоял пьедестал. Среди обломков лежал небольшой, невзрачный металлический диск. Он не светился. Но когда она потянулась к нему, печать на руке не отозвалась ни теплом, ни холодом. Полная нейтральность. Это было странно. Она подняла диск. Он был тяжелым для своего размера, на одной стороне был выгравирован едва заметный узор – спираль, расходящаяся из центра.

– Что нашел? – Локк возник рядом, как тень.

– Не знаю. Кажется, ничего.

– Дай-ка. – Локк взял диск, повертел, поднес к уху, постучал по нему ногтем. – Глухой. Не резонирует. Странно. Обычно даже булыжник здесь имеет какую-то энергетическую подпись. Это либо абсолютный мусор, либо нечто очень хорошо замаскированное. Бери. На всякий случай.

Аэлиндрейя положила диск в мешочек рядом с пеплом павшего стража. Интуиция подсказывала, что это важно.

Их уход со Склада был стремительным и осторожным. По пути назад они наткнулись на следы – группа Герима явно двигалась параллельным курсом, не скрываясь. Это был вызов.

Вернувшись в Бастион, они передали сердечник и другие артефакты стражу, выполнявшему роль инженера, – тому самому соляному человеку по имени Криг. Тот, молча кивнув, принялся за работу.

Аэлиндрейя отправилась к Источнику. Серебристый туман на этот раз показался ей не просто пищей, а бальзамом. Он успокоил дрожь в руках, прояснил мысли. Сидя у чаши, она чувствовала на себе взгляды. Не все были довольны ее возвращением с ценным грузом. Некоторые смотрели с откровенной завистью. Другие – с подозрением.

Вечером, если это слово здесь имело смысл, Калхан вызвал ее к центральному столу, где уже сидели основные члены их группы.

– Ты проявила себя, – сказал он без предисловий. – Но и создала проблему. Герим теперь знает о тебе. И о твоих способностях. Он из тех, кто либо подчинит, либо уничтожит. Ты стала мишенью.

– Что мне делать? – спросила Аэлиндрейя.

– Стать сильнее. Быстрее всех. Завтра мы начинаем тренировки. Горган будет учить тебя основам боя. Силь – контролю над ментальным щитом. Локк – чувствованию ловушек и скрытых угроз. А я… я попытаюсь помочь тебе понять твою связь с печатью. И с тем, что ты увидела в ядре.

– А что с тем зовом? С севера? – не удержалась она.

Калхан и Силь обменялись взглядом.

– Это твой личный путь. И твоя личная опасность. Сначала научись выживать здесь. Потом ищи ответы там.

Аэлиндрейя кивнула. Она понимала. Но в глубине души знала – рано или поздно она пойдет на этот зов. Потому что в нем было что-то не просто знакомое. В нем было что-то родное.

Перед сном она достала металлический диск. При свете кристаллов Бастиона узор на нем едва угадывался. Она провела по спирали пальцем. И тогда диск согрелся. Не сильно. Едва заметно. И на секунду, короткую, как удар сердца, ей показалось, что она слышит далекий, знакомый голос. Голос матери. Но не спокойный и ласковый, а полный ужаса, выкрикивающий одно слово:

«Беги!»

Диск снова остыл. Аэлиндрейя сидела, застыв, сжимая его в ладони, пока холод металла не начал жечь кожу. Это было не воспоминание. Это было сейчас. Мать была в опасности. Мир живых напоминал о себе. И напоминал ужасом.

Теперь у нее был не просто мотив выжить. У нее был срок. Она должна была стать сильнее, найти способ вернуться или повлиять на ту сторону, и сделать это быстро. Потому что там, дома, время текло своим чередом. И оно, судя по всему, истекало.

Она спрятала диск, легла на шкуры и уставилась в темноту свода. Динамика событий захлестывала. Битва со слизнекором, схватка с другими стражами, видение прошлого, таинственный диск… Все это кружилось в голове, складываясь в мозаику, где не хватало самых важных фрагментов. Но один кусочек она теперь знала точно: ее появление здесь не было случайностью. И, возможно, не было несчастьем. Это было частью чего-то большего. Игрища сил, о которых она не имела понятия.

«Хорошо, – подумала она, и впервые за все время в ее душе зажглась не надежда, а холодная, стальная решимость. – Если это игра, я выучу правила. И изменю их».

Снаружи, в вечных сумерках Пустоши, где-то далеко на севере, в Башне из Слоновой Кости, разбитое зеркало снова дрогнуло. В его осколках замелькали образы быстрее: лица стражей, битвы, серые поля. И снова лицо Аэлиндрейи. На этот раз оно было сосредоточенным и твердым. И что-то по ту сторону отражающей поверхности… перестало улыбаться. Оно наклонилось ближе, словно разглядывая добычу. И миллион осколков прошептали в унисон одно слово, которое затерялось в пустоте:

«Скоро…»

Глава 4 Глаз бури

В Бастионе не было утра, но был цикл пробуждения. Кристаллы в потолке начинали светиться чуть ярче, издавая едва слышное гудение, пробуждающее стражей от тревожных видений. Аэлиндрейя открыла глаза с чувством, что не спала вовсе. Слово «Беги!», прозвучавшее из диска, все еще отдавалось эхом в ее костях. Она сжала кулаки, чувствуя, как под кожей пульсирует энергия семи искр и новой, второй отметины уровня, заработанной вчера.

К ней подошел Горган, его доспехи скрипели от ссохшейся слизи и пыли.

– Вставай. Площадка за руинами. Сейчас. – Его тон не терпел возражений.

Она встала, размяла онемевшие конечности и последовала за ним. Вчерашняя булава не появлялась по желанию. Она сконцентрировалась, представила ее вес в руке, ощутила призрачное эхо удара по слизнекору. В ладони что-то дрогнуло, потеплело, но оружие не материализовалось. Только легкое, темное свечение вокруг кулака.

Площадка оказалась плоским, гладким плато, окруженным кольцом острых кристаллических образований. Здесь уже были другие. Силь парила в центре, абсолютно неподвижная. Локк сидел на одном из кристаллов, жонглируя тремя горящими угольками. Верея, свернувшись калачиком в тени, казалось, спала, но ее змеиные глаза были прищурены, следя за всем вокруг.

– Первое правило выживания, – начал Горган, не глядя на Аэлиндрейю, уставившись куда-то за горизонт. – Знай свое оружие. Не то, что ты хочешь, а то, что у тебя есть. Покажи.

Аэлиндрейя выдохнула и позволила инстинкту взять верх. Вспышка страха от крика матери, смешанная с решимостью защитить то, что важно. Из тьмы, сгустившейся вокруг ее руки, вырос не щит, не булава и не кнут. Выросло нечто среднее: прочный, но гибкий наруч-браслет на левое предплечье, от которого тянулась длинная, живая цепь с тяжелым, шипастым ядром на конце. Оружие защиты и захвата, способное и блокировать, и атаковать на расстоянии.

Горган кивнул, как будто что-то подтвердил для себя.

– Цепь. Инструмент контроля. Пытаешься удержать мир от распада. Понятно. Теперь атакуй меня.

– Что?

– Атакуй. Полной силой. Не беспокойся, ты меня не зацепишь.

Аэлиндрейя колебалась секунду, потом взмахнула рукой. Цепь со свистом понеслась к массивной фигуре стража. Горган даже не пошевелился. За полфута до его груди ядро цепи ударилось о невидимый барьер с глухим стуком и отскочило. От барьера пошли круги синего свечения.

– Слишком прямо, – пробурчал он. – Предсказуемо. Тварь умнее тебя – увернется. Еще.

Она атаковала снова и снова. Цепь описывала дуги, пыталась зайти сбоку, снизу. Каждый раз – барьер. Горган стоял, как скала. Его учительская методика была простой до жестокости: исчерпать, заставить понять бесполезность очевидных путей.

Через двадцать минут Аэлиндрейя уже тяжело дышала, рука горела, цепь в ее пальцах стала вязкой, непослушной.

– Думай, – сказал Горган. – Ты не только атакующая. Ты – точка. Точка, вокруг которой вращается цепь. Где еще ты можешь быть?

И тогда она поняла. Она не дернула цепь на себя. Она рванула себя к ядру, использовав цепь как якорь. Ее тело метнулось вперед, к Горгану, а в правой руке, в ответ на потребность в сокрушительном ударе вблизи, выросла короткая, тяжелая палица. Она вложила в удар всю накопленную усталость и раздражение.

Палица обрушилась на барьер. На этот раз он дрогнул, затрещал, и Горган отступил на полшага. В его вертикальной прорези-глазнице мелькнуло что-то вроде одобрения.

– Лучше. Нестандартно. Теперь – Силь.

Парящая женщина медленно повернула к ней свое безликое лицо.

– Защити свои мысли, – сказала Силь, и ее голос прозвучал прямо в голове Аэлиндрейи, обойдя уши.

Атака была не физической. Это было чувство ледяного щупальца, входящего в разум, липкого и бесцеремонного. Оно рылось в воспоминаниях, выискивая самое слабое, самое болезненное: лицо матери в последний миг перед исчезновением, ощущение падения в Пустошь, холодную тоску одиночества. Боль была острой, реальной. Аэлиндрейя вскрикнула, упав на колени, цепь рассыпалась.

– Соберись, – прозвучало в голове безжалостно. – Твои эмоции – дверь. Закрой ее.

Как? Как закрыться от этого вторжения? Она попыталась оттолкнуть щупальце силой воли – бесполезно. Оно пробивалось сквозь любую мысленную стену. И тогда она вспомнила диск. Металлический, нейтральный, не резонирующий ни с чем диск. Она представила его. Не как предмет, а как состояние. Абсолютную нейтральность. Отсутствие отклика. Пустоту, которая не отражает, а поглощает.

Она стала этим диском. Не пыталась сопротивляться, а просто… перестала быть интересной. Ее страх, тоска, боль – все это она мысленно свернула и спрятала в тот самый черный карман, куда прятала сердечник. Ее разум стал гладким, скользким и безжизненным, как полированный металл.

Ледяное щупальце Силь замерло, заскользило по поверхности и отступило. Давящее присутствие ушло.

– Необычно, – произнес вслух голос Силь. Она выглядела слегка озадаченной. – Большинство строит крепости. Ты сделала себя несуществующей. Опасный путь. Можно забыть, как вернуться.

Локк спрыгнул с кристалла, угольки исчезли у него в рукаве.

– Моя очередь. Видишь эту площадку? – он широко развел руками. – Она чиста. Наверное. Твоя задача – дойти до меня, не активировав ни одной из моих игрушек.

Он сделал несколько легких, небрежных шагов в сторону, рассыпая по пути невидимые глазу зернышки энергии. Аэлиндрейя напрягла зрение. Печать на ее руке слабо вибрировала, указывая на области искажения. Но их было слишком много. Локк установил не просто ловушки, а целую паутину.

Она сделала первый шаг, и камень под ногой слегка подался. Она отпрыгнула назад как раз в тот момент, когда из земли вырвался сноп искр, обжегший подол ее одежды. Второй шаг – и воздух перед ней сгустился, пытаясь схватить. Она проскользнула, использовав цепь как шест для прыжка. Третий, четвертый… Каждый шаг был минным полем. Локк наблюдал, слегка улыбаясь.

Она была в полутора метрах от него, когда печать вдруг забилась тревогой, указывая на опасность… сверху. Она задрала голову. Казалось, ничего. Но инстинкт кричал. Она не стала раздумывать. Вместо того чтобы отпрыгнуть, она рванулась вперед, к Локку, обхватив его за талию и падая вместе с ним на землю.

Над их головами с шипением пронеслась и растворилась тень, похожая на огромную бритву.

– Ого, – сказал Локк, лежа под ней. – Рисково. А если бы я и был ловушкой?

– Но ты же не был, – отдышавшись, сказала Аэлиндрейя и откатилась в сторону.

Локк рассмеялся, поднимаясь.

– Чутье есть. И готовность к нестандартным решениям. Принимается. Но запомни: в Пустоши иногда спасает только паранойя. Доверяй только тому, что можешь проверить. И то не всегда.

Тренировки продолжались весь цикл. Калхан не принимал в них прямого участия, наблюдая со стороны. Он смотрел, как Аэлиндрейя из последних сил пытается совместить цепь и палицу, как учится чувствовать ментальные атаки и ловушки, как ее тело, подгоняемое волей и печатью, начинает двигаться быстрее, точнее.

Вечером, когда она, едва живая, пила свой паек тумана у Источника, к ней подошел Калхан.

– Доволен? – хрипло спросила она.

– Доволен – не то слово. Ты учишься. Выживаешь. Теперь вторая часть. То, что ты увидела в ядре. Ты готова увидеть больше?

Она кивнула, хотя внутри все сжалось от страха.

– Что мне делать?

– Дай мне руку.

Она протянула руку с печатью. Калхан обхватил ее своими холодными, костлявыми пальцами. Он не смотрел на нее, его взгляд был обращен внутрь, в глубину памяти.

– Печать – это не только ключ в тюрьму. Это и нить, связывающая всех нас. Нить, уходящая в прошлое. Я помню… обрывки начала. Я был среди вторых. Не среди создателей, но среди первых пойманных. Я видел белый город в его последние дни. Попробуй увидеть его через меня.

Боль была иной. Не ледяной, как у Силь, а древней, выжженной. Печать Аэлиндрейи вспыхнула, и сознание провалилось в чужую память.

Она снова была в белом городе, но теперь он был охвачен паникой. Небо, прежде ясное, было изрезано черными, дымящимися шрамами. С башен падали кристаллы, которые не разбивались, а растворялись в воздухе, оставляя после себя воронки мерцающего ничто. Маги в разорванных одеждах кричали, пытаясь удержать колоссальные щиты, трескавшиеся под ударами невидимых сил.

Калхан, но молодой, с лицом, еще не скрытым капюшоном, с ужасом смотрел на центральный шпиль, где сиял огромный, сложный механизм – источник всех печатей. Вокруг него метались фигуры в золотых мантиях – создатели.

«Оно сознательно! – кричал один из них, старый маг с бородой, белой как снег. – Мир за гранью не пуст! Он мстит за вторжение!»

«Надо отключить матрицу!» – вопил другой.

«Нельзя! Без сдерживания разрыв поглотит все миры! Печати должны держаться! Они должны запечатать разлом изнутри!»

И тогда главный из создателей, женщина с лицом, источенным горем и решимостью, обернулась к ним, к первым носителям. Ее голос прозвучал в каждой голове: «Простите нас. Мы искали защиту для всех. Но защита требует жертв. Вы будете якорями. Вы будете держать дверь закрытой, пока мы не найдем иной путь. Или пока… пока не кончатся миры».

И Калхан почувствовал, как что-то вцепляется в его душу, как крюк. Боль. Падение. И первый взгляд на бесконечную серость Пустоши. Но в тот миг, в момент перехода, он увидел нечто еще. Увидел, как из разлома, в самую сердцевину белого города, врывается не тень, а луч ослепительного, чужого света. И в этом свете – силуэт. Человеческий, но состоящий из хрусталя и ярости. И этот силуэт смотрел прямо на него, на Калхана, и губы его шептали слово, которое стало первым законом Пустоши: «МОЁ».

Аэлиндрейя вырвалась из хватки, задыхаясь. Ее терзал сухой кашель.

– Силуэт… – выдохнула она. – Кто это?

– Хозяин, – тихо ответил Калхан. Его голос дрожал. – Или один из них. Тот, чью территорию мы нарушили. Он не просто враждебная среда. Он – разум. Мстительный, могущественный. Возможно, именно он искажает печати, превращая их из якорей в насосы, выкачивающие души для поддержания своей… своей реальности. А может, и он сам – жертва, прикованная к этой стороне разлома. Мы не знаем. Но он есть. И иногда… он смотрит.

– А белый город? Он пал?

– Он исчез. Скорее всего, был стерт с лица реальности или отброшен в другую ветвь. Мы, стражи, – все, что от него осталось. Живые памятники величайшей ошибки.

Он замолчал, и в тишине между ними повисло тяжелое знание. Они были не просто узниками. Они были симптомом болезни мироздания, бандажем на ране, которая гноилась.

– Зачем ты мне это показал? – спросила Аэлиндрейя.

– Чтобы ты поняла масштаб. Твоя борьба за возвращение, наша борьба за выживание – это песчинка в буре. Но иногда, – он посмотрел на нее, и в глубине его капюшона, казалось, мелькнула искра, – одна песчинна может изменить направление ветра. Особенно если она не такая, как все.

На следующий «день» тренировки продолжились, но с добавлением теории от Калхана. Он рассказывал о структуре Пустоши: о «тихих» зонах, где почти нет тварей, но время течет иначе, и можно состариться за час; о «блуждающих местах силы», которые могут дать невероятную мощь или безумие; о других Бастионах, редких и далеких, где царили иные, чуждые законы.

Аэлиндрейя училась жадно. Каждый новый навык, каждая крупица знания были кирпичиками в стене, отделявшей ее от безумия и гибели. Ее цепь стала послушнее, она научилась создавать простые ментальные щиты (хотя метод «диска» оставался ее козырем), начала чувствовать ловушки не только по вибрации печати, но и по малейшим искажениям воздуха, по аномалиям в рисунке пыли.

Прошло несколько циклов. И однажды, когда она отрабатывала комбинацию с цепью, пытаясь одновременно блокировать воображаемую атаку с двух сторон, тишину Бастиона прорезал пронзительный, леденящий душу звук. Не крик, а скорее вой – высокий, чистый, полный такой нечеловеческой тоски, что у Аэлиндрейи кровь застыла в жилах.

Все в Бастионе замерли. Силь, которая обычно была невозмутима, вдруг схватилась за голову.

– Тишина… – прошептала она. – Нарушена. На глубинном уровне. Это не атака. Это… пробуждение.

Калхан уже был на ногах, его посох в руке.

– Все к входу! Горган, усиль барьеры! Силь, сканируй периметр на максимум!

Они высыпали наружу. Небо Пустоши, вечно серое и статичное, изменилось. Вдалеке, на севере, именно оттуда, откуда шел зов, теперь висела черная воронка. Она медленно вращалась, затягивая в себя тусклый свет и даже, казалось, саму субстанцию реальности. Из ее центра и доносился тот самый вой. А вокруг, по земле, расходились круги. И там, где они проходили, Пустошь… оживала. Камни начинали двигаться, складываясь в подобия скелетов. Песок сбивался в рои агрессивных насекомоподобных тварей. Тени отрывались от поверхности и начинали ползти к Бастиону, становясь гуще и злее.

– Шторм реальности, – хрипло сказал Калхан. – Одна из худших вещей здесь. Он ломает местные законы. Пробуждает спящую хаотическую материю. Это надолго.

– Источник? – крикнул Горган, уже стоявший у главных ворот, его меч был готов.

– Север. Башня. Что-то произошло. Что-то, что потревожило самого Хозяина или его сны.

В этот момент земля под ногами дрогнула. Из трещин прямо перед стенами Бастиона полезли существа, которых они никогда не видели. Они были похожи на ожившие геологические формации – глыбы базальта с горящими рубиновыми щелями вместо глаз, кристаллические пауки, со звоном режущие воздух острыми конечностями.

– К бою! – рявкнул Горган и первым ринулся навстречу волне. Его меч, на этот раз без обычного свечения рун, обрушился на ближайшего базальтового голема. Раздался оглушительный треск, и голем разлетелся на куски, но из трещин уже лезли новые.

Закипела битва. Локк метал свои иллюзии, создавая двойников и отвлекая тварей. Верея, словно тень, скользила между кристаллическими пауками, оставляя за собой глубокие порезы на их конечностях. Силь, парившая над полем боя, сжигала сгустки агрессивных теней лучами чистого ментального света.

Аэлиндрейя стояла рядом с Калханом, цепь готова в ее руке. Первый кристаллический паук бросился на нее. Она отступила, послав ядро цепи ему в «голову». Удар отскочил со звоном, лишь отколов осколок. Паук продолжал движение, его острые ноги-лезвия пронзили воздух у ее лица. Она рванула цепь, обвив ею одну из конечностей, и изо всех сил дернула на себя. Паук потерял равновесие, и в этот момент она метнула палицу в другую ногу. Хруст, паук рухнул. Она добила его, вогнав шипастое ядро цепи в рубиновый глаз.

Но их было слишком много. Волна пробуждающейся Пустоши нарастала. Бастион дрожал под ударами големов.

– Мы не удержим! – крикнул Локк, отскакивая от сгустка живой тени, обжегшей ему руку.

– Надо увести их! – закричала Аэлиндрейя. – Отвлечь от стен!

Калхан посмотрел на нее, потом на черную воронку на севере.

– Слишком рискованно. В эпицентре шторма законы физики отказывают.

– У меня есть идея! – это была Верея. Она указывала на восток. – Ущелье Разбитых Зеркал! Там резонирующая энергия. Если заманить их туда и обрушить своды, резонанс может их раздробить!

– Это в километре! Мы не дойдем! – возразил Горган, отбивая удар каменной кулачищи голема.

– Дойдем, – сказал Калхан. Он ударил посохом о землю. – Я проложу тенью тропу. Она продержится несколько минут. Быстро! Все за мной! Горган, Локк – арьергард! Аэлиндрейя, Силь – с нами!

От его посыха побежала по земле черная, как смоль, река. Она растекалась, образуя узкий мост над бушующей землей. Они бросились по нему. Твари пытались атаковать, но тень, казалось, пожирала их, замедляла, делала невесомыми. За ними, громя все на своем пути, двигалась орда пробудившейся Пустоши.

Ущелье Разбитых Зеркал получило свое название неспроста. Его стены были покрыты миллионами плоских кристаллических пластин, которые отражали и искажали свет, создавая бесконечный, сумасшедший лабиринт отражений. Даже в спокойном состоянии здесь кружилась голова. Сейчас же, под воздействием шторма реальности, отражения ожили. В них мелькали чужие лица, силуэты несуществующих тварей, обрывки кошмаров.

– Силь! – крикнул Калхан. – Найди точку резонанса!

Парящая женщина закрыла глаза. Ее ленты трепетали. – В центре! Трещина в самой большой плите! Но она охраняется… отражениями нас самих.

И тут Аэлиндрейя увидела их. Из зеркал выходили… они сами. Точные копии, но с пустыми глазами и искаженными, жестокими гримасами. Зеркальный Горган с окровавленным мечом. Зеркальный Локк с лицом, полным злобного любопытства. Зеркальная Верея, чей язык был настоящим клинком. И ее собственная копия – с цепью из светящегося льда и глазами, полными ненависти ко всему живому.

– Они бьют по нашей сути! – предупредила Силь. – Не поддавайтесь на провокации! Их сила – в нашем признании их реальными!

Но это было легче сказать, чем сделать. Зеркальный Горган атаковал первым, и настоящему Горгану пришлось скрестить с ним мечи. Удар был абсолютно реальным, и отбрасывал с той же силой. Зеркальный Локк засыпал настоящего Локка градом иллюзий, которые кусались и жгли.

Аэлиндрейя оказалась лицом к лицу с самой собой. Ее двойник смотрела на нее с холодным презрением.

– Жалкая, – прошипела копия ее голосом, но искаженным, как плохая запись. – Цепляешься за призраки. Зачем? Чтобы снова испытать боль потери? Давай, я освобожду тебя. От всего.

Ледяная цепь двойника метнулась к ней. Аэлиндрейя парировала своей, темной. Металл и лед столкнулись с визгом. Удар был точной копией ее собственного стиля, но более опытным, более жестоким. Она отступала, едва успевая блокировать удары. Двойник знала каждое ее движение, каждую слабость.

– Ты думаешь, ты особенная? – насмехалась копия. – Ты просто еще одно звено. Еще одна ошибка. Твоя мать уже мертва. Твой мир забыл тебя. Останься здесь. Стань частью Пустоши. Это единственный покой.

Слова били больнее цепей. Они находили отклик в самом темном углу ее души, в том месте, где жил страх, что все усилия напрасны. Аэлиндрейя споткнулась, и ледяное ядро цепи хлестнуло ее по плечу. Боль была обжигающе-холодной, парализующей.

Она упала на колени, глядя в глаза своему отражению. И в них, в этих пустых, ненавидящих глазах, она вдруг увидела не себя. Она увидела страх. Такой же животный, всепоглощающий страх, который грыз ее саму. Но у двойника не было имени «Лиора», за которое можно было бы зацепиться. У нее не было ничего, кроме ненависти к тому, что имело хоть каплю надежды.

И Аэлиндрейя поняла. Это не просто иллюзия. Это ее собственная тень. Часть ее, отраженная и усиленная безумием этого места. И с ней нельзя сражаться как с врагом. Ее нужно… принять.

Она опустила оружие. Цепь в ее руке рассыпалась. Она смотрела в глаза двойнику.

– Ты права, – тихо сказала Аэлиндрейя. – Я боюсь. Я тоскую. Я не знаю, выйду ли отсюда. Но у меня есть то, чего нет у тебя. У меня есть то, за что стоит бороться, даже если шансов нет. И это делает меня сильнее тебя.

Ледяная цепь двойника замерла в воздухе. Пустые глаза отразили смятение. Искаженное лицо дрогнуло. И тогда Аэлиндрейя не атаковала. Она сделала то, чего отражение не ожидало. Она шагнула вперед и обняла его.

Лед обжег ее кожу, но она не отпускала. Она вложила в этот жест не силу, а понимание. Признание этой части себя – темной, отчаявшейся, жестокой.

– Я тебя не отвергаю, – прошептала она. – Но ты – не вся я.

Ледяная цепь рассыпалась в мелкую снежную пыль. Двойник задрожал, его форма поплыла, исказилась и с тихим звоном разбитого стекла вернулась в зеркало, оставив после лишь холодное пятно на стене.

Вокруг нее битва с другими отражениями тоже подходила к концу. Горган, поняв, что не может победить копию силой, просто опустил меч и повернулся к ней спиной, доверив свою защиту Силь, чье ментальное давление заставило двойника замереть и рассыпаться. Локк перехитрил самого себя, создав иллюзию, что он уже побежден, и когда копия наклонилась над «трупом», настоящий Локк ударил сзади. Верея просто растворилась в тенях, оставив своего двойника в замешательстве.

– Трещина! – указала Силь.

В центре ущелья зияла глубокая расселина в самой большой зеркальной плите. Из нее исходило мощное, пульсирующее свечение.

– Нужно что-то в нее вложить! Что-то, что вызовет резонанс на нужной частоте! – крикнул Локк.

Орда пробужденных тварей уже врывалась в ущелье. Времени не было. Аэлиндрейя вспомнила о диске. Нейтральном, не резонирующем диске. Что, если его нейтральность – это и есть ключ? Абсолютный ноль в мире хаоса.

– Держите их! – крикнула она и бросилась к трещине.

Она выхватила диск из мешочка. Печать на руке молчала. Он был инертным, как и прежде. Подбежав к краю трещины, она увидела, что в глубине бушует сгусток искаженной энергии – само сердце аномалии. Она занесла руку, чтобы бросить диск.

И в этот момент из трещины вырвалась… рука. Не каменная, не энергетическая. Человеческая. Женская. Изнанка кожи была покрыта мерцающими рунами. Она схватила Аэлиндрейю за запястье с диском. Хватка была ледяной и железной.

Из трещины, преодолевая сопротивление энергии, стало появляться существо. Оно было похоже на женщину, но сотканную из осколков зеркал и теней. Ее лицо постоянно менялось, показывая то знакомые, то совершенно чужие черты. На ее груди, прямо на месте сердца, сияла печать. Но не синяя, как у стражей, а черная, поглощающая свет. И в центре печати был тот самый узор – расходящаяся спираль.

– Ключ… – прошипело существо миллионом голосов, звучавших из каждого осколка ее тела. – Наконец-то… ключ пришел… чтобы открыть… или закрыть навеки…

Аэлиндрейя попыталась вырваться, но хватка была невероятной. Существо тянуло ее в трещину, в самый эпицентр бушующей энергии.

– Кто ты? – выдохнула она.

– Я – Эхо, – ответило существо. – Первое. ТО, что ОСТАЛОСЬ от того, кто должен был стать Стражем, но застрял между мирами. Я – печаль белого города. Я – боль разлома. И я знаю твое имя, Аэлиндрейя. Я знаю имя твоей матери. И я знаю, что с ней происходит. Отпусти диск… и я покажу тебе.

Сердце Аэлиндрейи упало. Искушение было огромным. Узнать правду. Увидеть мать. Но что-то в этом существе, в его черной печати, кричало об опасности. Это была ловушка.

– Нет, – прошептала она. – Ты не покажешь. Ты поглотишь.

И тогда она не стала вырываться. Она рванулась навстречу, в трещину, увлекая за собой Эхо. И в полете, из последних сил, она не бросила диск, а прижала его, той стороной со спиралью, прямо к черной печати на груди Эхо.

Произошла тишина. Абсолютная. Словно все звуки мира были выключены. Потом – тонкий, высокий звон, как от самого хрупкого стекла. Черная печать на груди Эхо треснула. Спираль на диске засветилась белым, чистым светом. И этот свет пошел по трещинам в теле Эхо, заливая осколки, из которых оно состояло.

– Нет… – прошептало Эхо уже одним, жалким, почти детским голосом. – Не закрывай… меня снова… в темноту…

– Я не закрываю, – сказала Аэлиндрейя, все еще держа диск. – Я отпускаю.

Белый свет полыхнул, ослепив всех. Когда он погас, Эхо исчезло. Трещина в плите затянулась, оставив лишь гладкую поверхность. А в воздухе медленно падали, тихо звеня, два предмета. Первый – тот же металлический диск, но теперь спираль на нем светилась мягким, постоянным светом. Второй – маленький, прозрачный кристалл, внутри которого мерцало, как в капле воды, отражение белого города в его былом величии.

Шторм на окраине ущелья стих так же внезапно, как и начался. Ожившие твари, лишившиеся подпитки, замерли на месте и начали рассыпаться в обычный песок и камни. Тишина, звенящая и хрупкая, вернулась в Пустошь.

Аэлиндрейя стояла на коленях, дрожащими руками подбирая диск и кристалл. К ней подбежали другие.

– Что это было? – спросил Локк, ошеломленно глядя на затянувшуюся трещину.

– Эхо, – сказала Аэлиндрейя. – Первый страж. Тот, кто не смог пройти до конца. Он застрял. И стал… этим.

– А диск? – Калхан взял его из ее рук. Спираль светилась. – Это… стабилизатор. Один из ключей от первоначального механизма. Он не просто скрывал свою суть. Он ждал правильного носителя. Того, чья печать еще не окончательно искажена. Тебя.

– И что он делает?

– Догадываюсь, что суживает.– сказал Калхан, глядя на светящуюся спираль. – Он стабилизирует связь. Делает ее… двусторонней. Возможно, с ним… можно не только получать видения из прошлого. Можно… отправлять сигналы. В мир живых. Очень слабые. Очень короткие.

Надежда, острая и болезненная, как удар ножа, пронзила Аэлиндрейю.

– Мама… Я могу дать ей знак? Что я жива?

– Возможно. Но один раз. И это привлечет внимание. И сюда, и там. Ты готова к последствиям?

Аэлиндрейя сжала кристалл с отражением белого города. Он был теплым, почти живым.

– Нет. Но я сделаю это.

Они вернулись в Бастион. Шторм отступил, оставив после себя опустошение, но стены устояли. Эхо первого стража было побеждено, но цена оказалась высокой – они узнали, что их проклятие имеет лицо, голос и невероятную, искаженную болью мощь.

Аэлиндрейя сидела в своей нише, держа в одной руке теплый диск, а в другой – холодный кристалл с пеплом. Она смотрела на светящуюся спираль и думала о матери. О том единственном слове, которое она должна передать. Не «беги». Не «помоги». А нечто, что будет понятно только им двоим. Кодовое слово их маленького, уничтоженного мира.

Она прижала диск к печати, закрыла глаза и, вложив в мысль всю свою любовь, всю тоску и всю надежду, прошептала:

«Незабудка».

Цветок, который мать сажала каждый год под ее окном. Символ памяти. Символ того, что их связь не разорвана.

Диск дрогнул в ее руке. Спираль вспыхнула так ярко, что свет просочился сквозь ее веки, а потом погасла, оставив после себя лишь тусклое, едва заметное свечение. Энергия, огромная волна энергии, вырвалась из нее и ушла… в никуда. Сквозь барьеры миров.

Аэлиндрейя почувствовала страшную усталость, как будто отдала часть своей души. Она рухнула на шкуры, едва успев спрятать диск и кристалл.

А далеко-далеко, в мире, где было солнце, дождь и запах земли, в маленьком домике на окраине Вериндара, женщина по имени Лиора внезапно проснулась среди ночи от острого, сладкого запаха, которого не могло быть в это время года. Запаха незабудок. И в ту же секунду она с абсолютной, неопровержимой уверенностью узнала – ее дочь, ее Аэлиндрейя, жива. И борется. И помнит.

Лиора заплакала. Но это были слезы не отчаяния, а ярости и решимости. Если ее дочь борется там, то и она будет бороться здесь. Она встала, подошла к окну и посмотрела на спящий город. Ей внезапно пришло в голову, что она не одна. Другие, наверное, тоже теряли близких таким же таинственным образом. И если существует сила, которая забрала Аэлиндрейю, значит, должна существовать и сила, которая может вернуть ее. И Лиора поклялась себе, что найдет ее. Или создаст сама.

А в Пустоши, в Башне из Слоновой Кости, в разбитом зеркале, один из осколков, тот, что показывал лицо Аэлиндрейи, вдруг покрылся тончайшей паутиной трещин. И свет, который лился из него, стал немного ярче. И тот, кто смотрел из-за стекла, впервые за долгие эпохи… отступил на шаг, прикрыв глаза от неожиданной вспышки.

Игра изменилась. Игроки наконец-то увидели друг друга.

Глава 5 Битва за сердце и бездну

В Бастионе началась новая эра – эра трещин. После шторма и явления Эхо напряжение витало в воздухе гуще пепла. Артефакты, добытые на Складе, Криг, страж-инженер, встроил в защиту убежища. Теперь над руинами дрожал сине-золотой купол, отражающий случайные выбросы хаотической энергии. Но безопасность была иллюзорной. Все знали: раз Герим и его банда ушли ни с чем, они вернутся. И Эхо не было последним сюрпризом Пустоши.

Аэлиндрейя восстанавливалась после передачи сигнала. Использование диска вычерпало из нее не только энергию, но и что-то глубинное – будто часть ее жизненной силы ушла вместе с посланием. Она была слаба, ее руки дрожали, а тени под глазами стали похожи на синяки. Но внутри горел новый огонь – хрупкая, но несгибаемая надежда. Мать получила знак. Значит, связь есть. Значит, борьба имеет смысл.

Именно в этот период уязвимости к ней стали приходить.

Первым был Локк.

Он появлялся будто случайно – то с порцией сконцентрированной энергии, вкус которой он «случайно» улучшил, добав туда, по его словам, «щепотку ностальгии из глубин памяти». То с парой заточенных обсидиановых клинков, идеальных для скрытого ношения.

«На, пригодятся, пока твоя фантазия отдыхает».

Его забота была ненавязчивой, обернутой в фольгу иронии и бравады. Он шутил, подкалывал, но его глаза, эти слишком быстрые, слишком наблюдательные глаза, постоянно отслеживали ее состояние.

Как-то раз, после изнурительной тренировки с Горганом, когда Аэлиндрейя сидела, прислонившись к стене, и пыталась заставить дрожь в ногах утихнуть, он уселся рядом, не спрашивая разрешения.

– Ну что, звездочка, как ощущения после свидания с собственным отражением?

– Как будто меня переехали каменным катком, – честно ответила она, не открывая глаз.

– Знакомое чувство, – он усмехнулся. – У меня было похожее, когда я впервые попытался украсть эхо у Тишины. Кончилось тем, что я неделю слышал в голове белый шум и голоса, предлагавшие мне вступить в клуб любителей разложения. Но ты справилась изящнее. Обняла свою тьму. Красиво. Рискованно, но красиво.

Она посмотрела на него. При призрачном свете Бастиона его черты казались менее острыми, более уставшими.

– А как ты… справляешься? Со всем этим? С вечной охотой, с предательствами, с тем, что дома тебя, наверное, уже не помнят?

Локк перестал улыбаться. Он перебирал монетку в пальцах, заставляя ее исчезать и появляться.

– Я помню одну вещь. Не место. Не лицо. Ощущение. Тепло солнечных лучей на коже в тот миг, когда ты выиграл у уличного шулера его же краплеными картами. Восторг от того, что перехитрил систему. Это мое. Это никому не отнять. А все остальное… – он пожал плечами. – Игра. Очень сложная, очень опасная игра. И я намерен в ней выиграть. А ты, я смотрю, тоже записалась в чемпионы.

Его взгляд был пристальным, оценивающим, но в нем не было привычной насмешки. Было что-то вроде уважения. И чего-то еще. Какого-то интереса, который выходил за рамки простого любопытства к ее необычным способностям.

– Локк, почему ты помогаешь мне?

– Потому что ты – самый интересный артефакт, который я встречал за последнюю сотню лет, – ответил он легко, но в его глазах промелькнула искренность. – И потому что в этой игре неплохо иметь на своей стороне дикую карту. А ты, милочка, именно она.

Он встал, потянулся, кости затрещали.

– Отдыхай. Завтра Калхан хочет поговорить с тобой о диске и о том, что ты там натворила. Готовься к допросу с пристрастием.

Он ушел, оставив после себя легкий запах озонa и что-то еще – чувство, что за его маской циничного пройдохи скрывается человек, который так же глубоко устал и так же отчаянно цепляется за любую соломинку.

Разговор с Калханом состоялся на следующий цикл, но не в общем зале, а в маленькой боковой камере, которую старый страж использовал как хранилище знаний. Стены здесь были испещрены выцарапанными символами и картами, которые постоянно менялись, словно дышали.

Калхан сидел на грубом каменном сиденье, его посох лежал поперек колен. Он смотрел на Аэлиндрейю тем проницательным, древним взглядом, от которого хотелось спрятаться.

– Расскажи. Все. Что почувствовала, когда использовала диск.

Она рассказала. О том, как представила мать, цветок незабудки, вложила все в один образ. О волне энергии, которая вырвалась из нее. О страшной опустошенности после.

– Ты отдала часть своей искры, – сказал Калхан, когда она закончила. – Не накопленной силы. Часть самой сути, которая делает тебя стражем. Это было безрассудно.

– Оно того стоило.

– Пока – да, – он кивнул. – Сигнал, отправленный с таким фокусом, мог пробить барьер. Твоя мать, если у нее есть хоть капля чувствительности, его получила. Но теперь ты уязвима как никогда. И не только для тварей. Герим почувствует твое ослабление. Другие тоже. А еще… тот, кто по ту сторону. Он мог почувствовать всплеск.

– Что нам делать?

– Тебе – восстанавливаться. Быстрее, чем когда-либо. И осваивать диск. Он не просто передатчик. Силь изучила его колебания после… инцидента. Она считает, что он может работать как стабилизатор твоей собственной печати. Не давать Пустоши искажать ее дальше. А возможно, и очищать уже нанесенные искажения.

Он встал и подошел к стене, коснулся ладонью хаотичных линий.

– Я показывал тебе начало. Пора показать настоящее. Ты готова увидеть, что такое Пустошь на самом деле? Не пейзаж. Не твари. А ее суть?

Аэлиндрейя кивнула, хотя сердце екнуло. Калхан положил руку ей на лоб. На этот раз не было боли. Был… полет. Падение в бездну.

Она не видела образов. Она воспринимала напрямую. Пустошь была не местом. Она была существом. Огромным, раненым, спящим существом. Его тело – бескрайние серые поля. Его сны – твари и аномалии. Его боль – разлом в реальности, который когда-то нанесли маги белого города, пытаясь пробурить туннель в иное измерение за ресурсами, за знанием, за бессмертием. Они не нашли ресурсов. Они разбудили Хозяина. И он, в агонии и ярости, схватил их мир и… прижал к своей ране, как пластырь. Печати стали иглами, скрепляющими эти две реальности. Стражи – клетками иммунной системы, которые борются с инфекцией, собственной жизнью Хозяина, пытающейся просочиться в мир людей. Они не герои. Они антитела в теле спящего титана. Их борьба, их уровни, их искры – всего лишь побочный продукт метаболизма чудовищного существа, пытающегося залечить дыру, через которую в него ворвались.

А белый город? Он был не уничтожен. Он был… поглощен. Втянут в самую сердцевину раны. Он до сих пор там, в самом центре Пустоши, в состоянии вечного, мучительного распада. И оттуда, из этого ядра боли, до сих пор исходит сигнал бедствия, который печати интерпретируют как «призыв новых стражей». Это не зов на помощь. Это агония, приманивающая новых жертв, чтобы подпитать систему.