Эпоха заката империи: Корона из костей и пепла

Пролог

Воздух застыл густой взвесью пепла и гари — каждый вдох обжигал лёгкие, словно глотаешь раскалённые угли.Под сапогами хлюпала мерзкая жижа: грязь, кровь, ошмётки плоти — не разберёшь, чья. Монстров? Людей?

Какая, к чёрту, разница. Все мёртвые одинаково воняют.

Я провела рукавом по лицу, смазывая липкую струйку крови, что ползла от виска к подбородку. Брезгливо сплюнула — вкус железа въелся в язык. Поморщилась, глядя на багровые разводы на ткани.

Привыкнуть к этому аду было невозможно. Хотя три года — срок немалый.

* * *

Три гребаных года назад эта столица утопала в цветах и смехе. Дети носились по мощёным улицам, их визг разносился между белокаменными особняками. Матроны прятались от солнца под кружевными зонтиками, обсуждая последние сплетни на лавочках у фонтанов. Торговцы зазывали покупателей, расхваливая украшения с бархатных подносов. Из кофеен и пекарен тянуло ванилью, корицей и свежим хлебом — так, что слюнки текли.

А теперь?

Теперь здесь пахло только гарью, кровью и разложением. Сладковатый тошнотворный смрад смерти, въевшийся в каждый камень. Столица Империи стала преисподней на земле — и никакие молитвы уже не помогут.

За время, что из разломов повалили орды тварей, полегло столько народу, что счёт сбился. Целые города стёрты с лица земли. Деревни сожжены дотла.

Моя семья... тоже.

Лицо отца всплыло перед глазами — мертвенно-бледное, с запекшейся кровью в уголках губ. Он умирал на моих руках, хрипел что-то, пытаясь улыбнуться. Я сжала рукоять меча так, что костяшки побелели, загоняя воспоминание обратно в самый тёмный угол сознания.

Нет. Нет времени на это дерьмо.

Нельзя размякнуть. Нельзя остановиться. Мир ещё не сдох окончательно — и пока я дышу, эти твари получат по заслугам.

Каждая. Сука. Из них.

— Тут чисто, — пробурчала я себе под нос, оглядывая квадрат. Трупы монстров дымились, разлагаясь с неестественной скоростью. — Можно валить на следующий участок. Говорили, здоровенный разлом вскрылся у Храма. Да чтоб вас разорвало разломом, мрази…

Я смачно плюнула в лужу крови у своих ног. Слюна зашипела, будто на раскалённой сковороде.

Но сначала — заправиться. Без глотка чего-нибудь крепкого я просто не подниму этот чёртов меч снова. Руки уже тряслись от усталости, в плече ныла старая рана, а в голове гудело, как в колоколе. Нужно было срочно вылить в себя хоть что-то горячительное, иначе следующий бой станет последним.

* * *

Я развернулась и поплелась к входу в подземелье.

Катакомбы.Кто бы мог подумать, что эта клоака станет последним убежищем человечества? Раньше здесь мутили тёмные делишки — работорговля, нелегальные бои, притоны для азартных игр. Аристократы спускались сюда за острыми ощущениями, прикрываясь капюшонами.

А теперь тут прячутся все, кто ещё жив.

Впрочем, ненадолго. Скоро твари и сюда доберутся. Это лишь вопрос времени.

Я с силой пнула тяжеленную железную дверь — та распахнулась с протяжным скрежетом. В лицо ударило волной затхлости, гнили и сырости.

Прелесть катакомб во всей красе.

Фонари мерцали тускло, отбрасывая длинные уродливые тени на каменные стены. Метров через триста наткнулась на торговую точку — жалкую тележку, рядом с которой сидели двое мужиков. Здоровые лбы, каждый с мечом величиной с мою ногу. Оба в грязи и запёкшейся крови — явно с передовой. Сейчас они безучастно пялились в деревянные кружки, будто надеясь найти на дне ответы на все вопросы.

Глаза мёртвые, пустые.

Видела я такой взгляд сотни раз.

Интересно, кем они были до этого кошмара? Может, аристократами — те самые, что ходили в накрахмаленных сюртуках, задирали нос перед простолюдинами, рассуждали о высоком искусстве за бокалом вина?

— Д'рази его за душу.

Я мотнула головой, отгоняя ненужные мысли. Похер. Абсолютно не важно.Главное — они живы. Всё ещё сражаются. Не сдались. А значит, есть смысл продолжать этот спектакль.

Подошла к старику за тележкой. Тот дремал, привалившись к бочонку.

— Эй, дедуль, — окликнула я. — Что там у тебя из горячительного? Кровавая трещина мне в глотку, если не найдётся хоть капли.

Старик вздрогнул, открыл глаза — мутные, усталые.

— Выдохшееся пиво и сидр, милочка, — хрипло проговорил он, кивнув на бочонки. — Больше ничего нет.

— Эх, не густо. — Я почесала грязный немытый затылок. Когда я последний раз мылась? Неделю назад? Две?— Давай сидр. Что за него нужно? На хлеб махнёшь?

Деньги давно потеряли смысл. Теперь всё менялось на еду, оружие, лекарства. Бартер — как в древности.

— Погоди-ка, — старик прищурился, вглядываясь в меня. — Ты ведь воин? За нас кровь проливаешь?

— Ну допустим.

— Тогда бесплатно. — Он улыбнулся — жалкое подёргивание губ, за которым пряталась бездонная печаль. — Для воинов и магов — даром. Вы кровью платите, милая. Это дороже любого золота.

Дедок нырнул за тележку, зачерпнул сидр из бочонка и протянул мне кружку — деревянную, щербатую, но чистую.

— Ничего, дедуль, — усмехнулась я, приняв кружку. — Мы справимся. Всех этих тварей перебьём и заживём по-новому. Как герцогиня Эккард заявляю — я этим мордалыхам яйца в узелки позавязываю! Пусть Король демонов им снится каждую ночь!

Выкрикнула это так громко, что эхо покатилось по тоннелю. Залпом опрокинула кружку — кислятина, но сойдёт. Приятное тепло разлилось по груди, в мышцах появилась хоть какая-то живость.

Мужики на полу дёрнулись, подняли головы. На мгновение в их мёртвых глазах мелькнул огонёк — почти незаметный, но он был. Губы дрогнули в подобии улыбки.

— Герцогиня Эккард? — старик замер, кружка чуть не выпала у него из рук. — Так это вы... Простите, госпожа, не узнал сразу. Рад, что вы живы...

Он попытался поклониться, но я резко перехватила его плечо.

— Эй-эй, дедуль, о каких манерах речь? — фыркнула я. — Мир в огне, а ты реверансы разводишь. Тьфу!

Смачно сплюнула — гулкое эхо разнеслось по катакомбам.

— Спасибо за сидр, — проговорила я, слащаво изобразив реверанс, как на балу. — Он был восхитителен, милорд.

Развернулась на каблуках, хихикая. Пора было двигать к Храму — к мясорубке, к крови, к очередной порции ночных кошмаров, которые потом будут снова и снова прокручиваться в голове.

* * *

Добралась как раз к закату.

Небо наливалось кровавыми оттенками — зловещее предзнаменование. Спряталась в полуразрушенном доме, метрах в ста от Храма. Отсюда уже было слышно: вой, рык, предсмертные крики. Металл звенел о металл, плоть хрустела под когтями, кости ломались.

Симфония апокалипсиса.

С наступлением темноты у людей шансы падают почти до нуля. Монстры видят в темноте, как днём. А мы — нет.

Но над Храмом то и дело вспыхивали сполохи магии — синие, зелёные, багровые. Значит, маги там есть. Хорошо. С магами у меня больше шансов выжить. Да и сама я могу поднять купол огня — пусть ненадолго, но этого хватит, чтобы выровнять шансы.

Я злорадно ухмыльнулась, представляя, как моё то синее, то красное пламя пожирает одну тварь за другой. Как они извиваются, визжат, сгорают заживо.

Красивая картинка.

Ладно. Прибухнули — проверено. Пофантазировали — тоже. Пути отступления засекла — есть подземный ход под тем домом слева, прямо в катакомбы. Если что, смоюсь туда.

Пора идти яйца монстрам выкручивать.

Выхватив меч из-за пояса, я рванула вперёд, пересекая площадь перед Храмом.

* * *

Картина была будто из самого худшего ночного кошмара.

Храм Солара — величественный, белоснежный, с золотыми куполами — теперь представлял собой руины. Стены изрыты когтями и магией, витражи выбиты, колонны обрушены. По полуразрушенным стенам ползали монстры — химеры, гарпии, гончие Бездны. Они словно нарочно демонстрировали своё презрение, показывая, что боги бросили нас.

Что никакие молитвы не помогут.

Но это только подстёгивало ярость.

Справа от меня святой рыцарь — весь в сияющих доспехах, с мечом, пылающим божественным светом — увидел, как химера оторвала голову у статуи бога Солара. Голова с короной упала к ногам твари, раскололась. Химера расхохоталась — гнусный, булькающий звук.

У рыцаря в глазах вспыхнул огонь — слепой, безумный. Он заорал боевой клич и ринулся на химеру, забыв обо всём.

И не увидел гарпию, что пикировала на него сбоку.

Она снесла ему голову одним ударом когтей. Голова в шлеме отлетела в сторону, покатилась по камням. Тело рыцаря рухнуло, из шеи фонтаном хлестала кровь.

Я даже не моргнула.

Привыкла.За три года насмотрелась на такое, что любой кошмар покажется детской сказкой.

Вместо этого собрала всю свою магию — она откликнулась горячей волной в груди — и швырнула её в небо.

Красное пламя взметнулось ввысь, взорвалось ослепительной вспышкой и разлилось куполом над площадью, освещая каждый камень, каждое существо в радиусе тысячи метров. Люди ахнули, обретя надежду. Монстры завизжали, на мгновение ослеплённые и дезориентированные.

Этого мгновения хватило.

Воины ринулись в атаку с удвоенной яростью. Маги обрушили на тварей залпы заклинаний. Площадь превратилась в кровавую мясорубку.

Я билась, как одержимая. Меч в правой руке рассекал плоть, магия в левой сжигала всё, до чего дотянется. В каждом убитом монстре я видела того, кто убил моего отца. Того, кто разорвал Эдвина. Того, кто выпотрошил младшего братишку Лорена — озорного мальчишку, который мечтал стать капитаном корабля.

Я не плакала по ним. Не было времени.

Не было права на слабость.

— ЧЁРТОВЫ КРЫСОЛИСЫ! СМЕРДЯЩИЕ ОГРЫЗКИ ОГРА! СЕЙЧАС Я ВАМ ЖОПЫ ПОРАЗРЫВАЮ! — взревела я, швыряя сгусток пламени в пасть гончей Бездны.

Тварь взвыла, когда огонь прожёг ей глотку изнутри. Я не дала ей упасть — подскочила и всадила меч прямо в череп. Лезвие прошло сквозь кость с хрустом, мозги брызнули на руку. Выдернула клинок, развернулась — удар справа. Заблокировала. Ещё один. Ещё.

Меч пел в воздухе, кровь летела веером, обдавая лицо горячими каплями.

Рядом маг призвал ледяные копья — они с визгом пронзили трёх гарпий разом, пригвоздив к стене Храма. Другой воин — здоровенный детина с секирой — раскроил химеру пополам. Внутренности выплеснулись наружу с мерзким чавкающим звуком.

Но монстров не убывало. На место одного приходило двое.

Разлом изрыгал их бесконечным потоком.

* * *

Время шло. Солнце село окончательно. Взошла луна — огромная, кроваво-красная.

Неестественная.

Над руинами Храма возникла тень — нет, не тень. Фигура.Человеческая по силуэту, но... иная. Словно сотканная из самой темноты, из ночного кошмара, обретшего плоть.

Он парил в воздухе, и воздух вокруг него дрожал, искажался. Длинные волосы струились, будто живые. Два рога — витые, чёрные, с красными прожилками — венчали голову. Лица не было видно — только тьма и два глаза.

Пылающие. Кроваво-красные, как та луна над нами.

Все — люди, монстры — замерли, глядя вверх.

Я почувствовала это нутром, каждой клеткой тела. Ужас. Первобытный, животный ужас, который заставляет хотеть упасть на колени, зарыться в землю, исчезнуть. Это была не просто сила — это было нечто запредельное, что не должно существовать в этом мире.

Король Демонов.

Его запечатали тысячу лет назад. Шесть величайших героев той эпохи бились с ним месяц без перерыва — и не смогли убить. Святая Ясмина Маркун потратила всю свою божественную силу, чтобы запечатать его в Бездне. После этого она осталась обычным человеком до конца своих дней.

А теперь он здесь.

Свободен.

Как?

Мой рот открылся раньше, чем мозг успел что-то сказать.

— Слышь, дитя Нергала рогатое! — заорала я, задирая голову. — Это дерьмо твоих рук дело?!

Тишина была оглушительной. Все головы повернулись ко мне. Я почувствовала на себе десятки взглядов — недоумевающих, испуганных, восхищённых безумием.

«Веста, да чтоб тебя мордалыха потопчила! Не язык у тебя, а гребаное помело! Когда ты, сырой мертвяк конченый, научишься сначала ДУМАТЬ, а потом рот открывать?!»

Я больно стукнула себя рукояткой меча по башке. Но поздно. Ляпнула — не проглотишь обратно. Внимание привлекла? Да так, что все в шоке.

Теперь разгребай это дерьмо, умница.

— Ну что же ты повис там, как сопля? — продолжила я, изображая наглую усмешку. — Поговори хоть со мной. Или с муравьями принципиально не общаешься?

Нужно было вывести его на разговор. Узнать, как он вырвался из печати. Может, есть способ загнать обратно. И главное — выиграть время, чтобы люди успели свалить. И самой смыться, конечно.

Жить-то ещё хочется.

Я незаметно скосила взгляд в сторону — дом слева, под ним проход в катакомбы. Если что, рвану туда. План идеален в своей простоте.

А потом я почувствовала его взгляд.

Это было физическое ощущение — будто два раскалённых клинка уперлись тебе в грудь, выжигая дыры. Тяжесть навалилась на плечи, колени подогнулись. Воздуха не хватало.

Монстры замерли. Люди не шевелились, как статуи.

— Человеческому дитя страх невидан, как я посмотрю? — голос прокатился по площади.

Он не кричал. Даже не повышал тона. Но звук вибрировал в костях, отдавался в черепе, словно кто-то бьёт по нему изнутри. Загробный, мёртвый голос. Без эмоций.

Абсолютно пустой — и от этого ещё страшнее.

— Ты либо невероятно отважна, — продолжил он, — либо безнадёжно глупа.

Я сглотнула. Горло пересохло. Сердце колотилось, как бешеное.

— Скорее глупа, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но это не важно. Давай опустим формальности, ладно?

Я развела руками, изобразив показную расслабленность, хотя мускулы были напряжены до предела.

— Мы оба понимаем, что все, кто здесь находится, сдохнут в ближайшие пять минут. Так утолите же моё любопытство перед смертью, милорд. Будете ли вы столь милостивы?

Сарказм капал с каждого слова. Не знаю, знакомо ли этому чудовищу понятие иронии, но сейчас я могла брызгать только ей. Это помогало не завизжать от ужаса и не обоссаться прямо здесь.

Он молчал.

А потом произнёс:

— Твои сородичи меня заточили. Они же и освободили…

Люди?! Мы сами его...

Не дав ему закончить, я резко вскинула руку, собирая магию. Нужно было отвлечь его, дать остальным шанс бежать. Пламя вырвалось из ладони — огромный огненный шар синего цвета, с меня ростом. Воздух задрожал от жара.

Я швырнула его в Короля Демонов изо всех сил.

Шар взмыл вверх, оставляя за собой пылающий след.

Пять метров.

Десять.

Пятнадцать.

И начал рассеиваться. Растворяться в воздухе как дым.

Моих сил не хватило, чтобы даже достать до него.

«Бля».

Я развернулась, чтобы бежать — но замерла.

Потому что увидела пламя Короля Демонов.

Чёрное. Абсолютно чёрное, но одновременно пылающее. И холодное — я чувствовала этот леденящий жар даже на расстоянии. Оно двигалось, извивалось, как живое.

Голодное. Жадное.

Пламя поглотило остатки моего огня за секунду. И устремилось ко мне.

Я даже не успела крикнуть.

Чёрное пламя накрыло меня целиком — и мир превратился в боль.

Я горела.

Каждая клетка тела выла от агонии. Кожа пузырилась, плавилась, облезала. Мышцы корёжило. Кости трещали от жара. Но при этом — холод. Леденящий, мёртвый холод, который вгрызался внутрь, замораживал кровь в венах.

Я горела заживо и замерзала одновременно.

Не знаю, сколько это длилось.

Секунды? Минуты?

Вечность?

Каждое мгновение тянулось бесконечно. Я хотела кричать — но голоса не было. Хотела умереть — но смерть не приходила.

Я проклинала себя. За слабость. За тупость. За то, что открыла рот. За то, что не смогла защитить их — отца, братьев, всех тех, кто полагался на меня.

«Простите. Прости, отец. Эдвин. Лорен. Я оказалась недостаточно сильной. Я не смогла...»

Тьма поглотила меня.

Глава 1. Веста

21 июня 1216 года

— ААААААААА!

Я рывком распахнула глаза — и замерла, не веря тому, что вижу.

Огонь исчез. Боль исчезла. Я лихорадочно осмотрела руки, поднося их к лицу, вертя ладонями перед собой. Ничего. Ни единого шрама от бесчисленных боёв. Ни ожогов. Ни слезшей, обугленной плоти, которую чёрное пламя Короля Демонов превратило в кровавое месиво. Лишь крошечные, едва заметные следы — лёгкие ожоги от собственной магии огня, которые я получала на тренировках.

А сами руки… Они будто помолодели. Кожа гладкая, упругая, без мозолей от рукояти меча, без грубых наростов на костяшках.

Сорвавшись с кровати, бросилась к туалетному столику, припадая к зеркалу.

«Господи…»

Кожа чистая, почти бледная, с россыпью веснушек на носу и щеках. Ни единой морщины. Ни шрама от когтей химеры, что полоснула по лбу в битве за императорский дворец. Ни рваной отметины на подбородке от гарпии.

Ничего.

Я судорожно ощупывала лицо руками, не веря глазам. Пальцы искали привычные рельефы, неровности, следы войны — но находили лишь гладкую, девичью кожу. Будто тех трёх лет ада не было вовсе.

Волосы… Мои волосы. Огненно-рыжие, густые, с медными и золотистыми переливами, рассыпались по плечам. Длинные — чуть ниже лопаток. Я обрезала их коротко на второй год войны, когда гончая Бездны чуть не задушила меня, намотав пряди на когти. После этого носила стрижку по-мужски: коротко, практично, удобно под шлемом.

А сейчас они снова длинные. Растрёпанные после сна, непослушные, торчат во все стороны — точно такие, какими были тогда.

Лицо юное. Скулы чёткие, но мягкие. Подбородок упрямый, но без той жёсткости, что выточила война. Нос прямой, чуть длинноват.

Глаза — янтарно-золотистые, как у отца. Но в них горел иной огонь. Не тлеющие угли опыта, пережжённые болью и потерями. А яркое, беспокойное пламя молодости.

Я медленно выдохнула, вглядываясь в своё отражение.

Резко обернувшись, принялась осматривать комнату — и сердце подпрыгнуло.

Моя спальня. В замке герцогства Эккард. Такая, какой была… давно. Очень давно.

Огромное помещение — метров пятнадцать на двенадцать, залитое утренним светом. Массивная кровать с балдахином из белого шёлка, расшитого красными розами. Я всегда настаивала на светлом оформлении этой комнаты, в отличие от мрачных тёмных тонов остального замка. Отец уступил — единственный раз, когда он прислушался к моим желаниям.

Огромное окно во всю стену, с видом на сад. Туалетный столик, заваленный флаконами духов, шкатулками с украшениями, гребнями — весь этот дамский арсенал, который презирала. Книжные полки вдоль стены, мольберт у окна. Я увлекалась живописью — тогда, в прошлой жизни, когда было время на такую роскошь, как хобби.

Гобелен на восточной стене — я кинулась к нему, и да, за ним скрытая ниша, где прятала дневники и запрещённые книги по боевой магии, которые тайком таскала из библиотеки отца.

И балкон. Маленький балкон с видом на Сад Пламенной Розы.

Всё на месте. Всё цело. Не разрушено. Не сожжено. Не залито кровью.

— Неужели этот ублюдок поместил меня в какую-то иллюзию? — пробормотала я.

Тьфу.

Машинально сплюнула — и тут же осознала, что это не земля боевого лагеря, а роскошный шёлковый ковёр посреди моей комнаты. Персидский. Ручной работы. Стоит как три боевых коня.

— Вот же ты, Веста, чудила, — бурчала я, стягивая покрывало с кровати. — Совсем одичала, блять.

Упала на колени, яростно вытирая плевок тканью. Руки тряслись. В голове бушевал хаос — мысли налетали, сталкивались, разлетались осколками.

Иллюзия? Предсмертная галлюцинация? Или…

Или хуже. Гораздо хуже.

— Госпожа Вестия, вы в порядке?

Я замерла.

Этот голос.

До боли знакомый. До тошноты ненавистный. Голос человека, который просто обожал стучать на меня отцу, превращая и без того несладкую жизнь в настоящий ад.

Но сейчас — именно сейчас — я была безумно рада его слышать.

Дверь тихо приотворилась, и в комнату скользнула Агата Шварц.

Женщина сорока лет, сухощавая, будто вобрала в себя всю строгость мироздания. Тёмные волосы стянуты в тугой пучок, ни единого выбившегося волоска. Карие глаза — холодные, осуждающие, полные вечного неодобрения. Поджатые губы — казалось, она родилась с этим выражением лица. Серое платье, белый воротничок, связка ключей на поясе.

Идеальная слуга технически. Эмоционально — ледышка. Отец назначил её моей старшей камеристкой специально — следить, докладывать о каждой «странности». Агата считала меня позором рода. Я её ненавидела. Взаимная антипатия в чистом виде.

Её взгляд скользнул по мне, задержался на одеяле в моих руках, на мокром пятне на ковре.

— Леди Вестия, — голос стал вызывающе осуждающим, — что вы уже натворили?

Мне было плевать.

— Агата! — я бросила одеяло и кинулась к ней. — Я так рада тебя видеть!

Повисла на шее ошарашенной женщины. Та чуть не рухнула от неожиданности, попятилась, пытаясь сохранить равновесие.

— Л-леди Вестия! — она задыхалась, будто я душила её. — Ваше поведение… кхм-кхм… совершенно недопустимо для леди вашего ранга!

— Да-да-да, — отпустив её, отступила на шаг. — Бла-бла-бла, недопустимо, неприлично, позорище. Знаю-знаю.

Вся моя радость испарилась за секунду. Эта женщина одной фразой магическим образом убила любые тёплые чувства. Впрочем, ничего нового.

Я схватила её за руки — Агата вздрогнула, глаза расширились.

— Какой год, Агата? — выпалила я, сжимая её запястья. — Какой, блять, год?!

— Э-м… — на лице камеристки отразилось искреннее недоумение. Наверняка решила, что взбалмошная младшая дочь герцога окончательно спятила. — 21 июня 1216-й год Эры Могущества, госпожа.

1216-й.

За четыре года до моей смерти.

За год до начала апокалипсиса.

— Спасибо, Агата, — выдохнула я, разжимая пальцы. — Можешь идти.

— Но, леди, вам нужно…

— Я СКАЗАЛА ИДИ!

Рявкнула так, что женщина физически отпрянула, побледнела. На секунду в её глазах мелькнул неприкрытый страх. Она развернулась и поспешно вышла, плотно прикрыв дверь.

Тишина.

Я стояла посреди комнаты, тяжело дыша. Сердце колотилось, как бешеное. В ушах звенело.

1216-й год.

Я вернулась. Не иллюзия. Не галлюцинация. Я реально вернулась на четыре года назад.

— Как ты это провернул, рогатый ублюдок? — выдохнула я в пустоту.

Ответа, разумеется, не последовало.

Ноги подкосились. Я опустилась на край кровати, уткнулась лицом в ладони.

Чёрное пламя Короля Демонов. Та нечеловеческая боль. Смерть — я умерла, я это точно знаю. А потом… пустота. И пробуждение здесь.

Магия времени? Но это невозможно. Все великие маги утверждали, что время нельзя повернуть вспять. Можно замедлить, ускорить, заморозить на мгновение — но не отмотать назад.

Или… месть? Его месть? Король Демонов мог…

— Ладно. — Я стёрла ладонью влагу с глаз. — Механизм не важен. Важно только, что у меня есть фора. И я её не просру.

Я медленно выпрямилась, сжала кулаки.

1216-й год. В течение этого года монстры начнут появляться всё чаще. Сначала единичные случаи на окраинах — будут списывать на диких зверей. Потом участятся. Начнут пропадать люди, особенно маги и эльфы — их похищают целенаправленно, используют как жертвы для ритуалов открытия разломов.

А ровно через год, в день летнего солнцестояния 1217-го, откроются сотни порталов по всей Империи.

И мир захлебнётся в крови.

— Фух… — я упала спиной на кровать, раскинув руки. Уставилась в шёлковый балдахин. — Время ещё есть.

В прошлый раз я не смогла никого защитить. Потому что была слабой. Неопытной. Глупой девчонкой, которая играла в войну.

Отец погиб, прикрывая отступление. Эдвин — разорван химерой. Маленький Лорен… его даже хоронить было нечего.

Я сжала зубы, загоняя воспоминания обратно.

Сейчас у меня есть время. Знания. Опыт трёх лет войны. Я знаю, когда откроются разломы. Знаю слабости монстров. Знаю, кто выживет, кто предаст, где найти союзников.

Я стану сильнее. Намного сильнее.

И не дам никому погибнуть.

— Тренировки, — пробормотала я, глядя в потолок. — Мне жизненно необходимо начать тренироваться. Прямо сейчас.

Но тут же вспомнила — осознание обрушилось, как ушат ледяной воды.

Сейчас ещё важны манеры. Отец не даст мне полноценно тренироваться с мечом и магией. Для младшей дочери герцога это неприлично. Я должна вышивать, танцевать, учиться управлять хозяйством. Боевая подготовка — только базовая, для самообороны, раз в неделю.

— Этот сраный этикет! Да чтоб его разорвало разломом! — взревела я, вскакивая. — Святошья гниль, а не манеры! В будущем они никак не помогают мочить монстров! Благодаря им я смогу лишь пощекотать их вилочкой за ушком, перед тем как они отгрызут мне голову!

Плюнула от злости — и тут же виновато вытерла слюну носком.

— Давай, Веста, думай, — я прошлась по комнате, нервно теребя прядь волос. — Не будь туманной головой. Стандартной утренней тренировки хватит, чтобы проверить уровень моих навыков сейчас. А основные… основные буду проводить тайком. В восточной башне. На рассвете или после заката.

План начал формироваться.

Я глянула на часы — огромные напольные, с маятником.

Половина девятого.

— Чёрт! Опаздываю!

Схватила колокольчик со столика, яростно зазвонила. Через минуту в дверь просунулась голова молоденькой горничной — перепуганная, с круглыми глазами.

— Тренировочный костюм! Живо! — рявкнула я.

Девчонка пулей вылетела из комнаты.

* * *

Минут через десять я уже пересекала внутренний двор замка, направляясь к внешнему — туда, где располагался магический полигон.

Тренировочный костюм сидел непривычно свободно — тёмные штаны, туника, кожаный корсет для поддержки спины. Моё тело ещё не закалено войной. Не набрало той мускулатуры, тех мозолей, той жилистой силы. Сейчас я просто юная девушка, которая раз в неделю машет мечом для галочки.

Но это изменится. Очень скоро.

Выйдя на внешний двор, увидела магический полигон. Квадрат пятьдесят на пятьдесят метров, окружённый мерцающими защитными барьерами. Земля оплавлена и покрыта трещинами от постоянных магических атак — здесь тренируются огненные маги дома Эккард.

В центре полигона стоял капитан Рауль Железная Рука.

Сорок два года, коренастый, мускулистый, с телосложением боевого быка. Огромные руки — прозвище он заслужил силой хвата. Поговаривали, что он может сломать меч голыми руками. Я видела это однажды — впечатляет.

Тёмные волосы с сединой, коротко стриженные. Густая борода, тоже с проседью. Карие глаза — прямые, честные, без намёка на хитрость. Правая рука от запястья до локтя покрыта шрамами от ожогов — он спас отца от магической атаки пятнадцать лет назад, приняв удар на себя.

Фанатично предан герцогу Рейнхарду. Готов умереть за него без колебаний. Характер прямолинейный, грубоватый, с юмором не дружит. Но надёжен как скала.

Сейчас на его лице читалось лёгкое раздражение. Я опоздала на пять минут.

Раньше это меня расстраивало — я пыталась угодить, извинялась, оправдывалась.

Сейчас? Мне плевать. Важно только одно — проверить собственное тело, понять, на что я способна.

— Леди Веста, — голос гулкий, командирский. — Вы готовы?

Он вытащил меч из ножен — длинный полуторный, боевой, не тренировочный. Указал на центр полигона приглашающим жестом.

— Сегодня посмотрим, как вы комбинируете магию огня и клинок в бою. Стандартное упражнение: защита, контратака, использование заклинаний для создания преимущества.

— С удовольствием, капитан Рауль, — я прошла к стойке с оружием.

И замерла.

Мечи. Тренировочные — облегчённые, затупленные, для благородных девиц. Я взяла один, взвесила в руке.

Лёгкий. Очень лёгкий.Будто держу не меч, а деревянную палку.

Раньше постоянно жаловалась, что они тяжёлые. Просила капитана дать мне облегчённую версию. Ныла, что руки устают.

А сейчас… Сейчас я физически не смогу сражаться этой зубочисткой. Мышечная память требует веса, баланса, настоящего клинка.

— Прошу простить мою грубость, капитан, — проговорила я, стараясь подбирать слова аккуратно, — но этой зубочисткой я сражаться не могу. Позвольте сменить оружие.

Как же тяжело подбирать слова.Отвыкла от всей этой помпезности. За три года войны речь огрубела — матом, приказами, короткими фразами. Светские обороты вылетели из головы.

На лице капитана отразилось искреннее изумление. Брови полезли на лоб, рот приоткрылся.

Ещё бы. Избалованная дочка герцога, которая вечно хныкает о тяжёлых мечах, вдруг просит что-то потяжелее.

Так и хотелось ляпнуть что-нибудь едкое, добавить сарказма. Но я стойко держалась, повторяя про себя мантру:

«Веста Эккард, спрячь яйца, они тебе не по рангу. Ты леди. Ле-ди. Пока что.»

— Возьми мой.

Голос за спиной.

Глубокий баритон с лёгкой хрипотцой.

Отец.

Я замерла. Кожей почувствовала тепло его тела в трёх шагах позади. Услышала размеренное дыхание. Биение сердца — сильное, ровное, живое.

Биение того самого сердца, которое остановилось в моих окровавленных руках.

Глаза защипало. Комок встал в горле. Я сжала зубы изо всех сил, загоняя эмоции обратно.

Не плакала, когда отец умирал. Тем более не заплачу, когда он жив.

Медленно развернувшись на каблуках, узрела отца — именно таким, каким он остался в моей памяти.

Герцог Рейнхард Эккард.Пятидесятилетний мужчина. Высокий — под метр девяносто. С широкими плечами, мощной грудью, крепкого телосложения. Военная выправка сохранилась с молодости, хотя талия стала чуть шире — возраст берёт своё.

Лицо изборождено морщинами опыта. Глубокие складки у рта, «гусиные лапки» у глаз, две вертикальные морщины между бровей — след постоянного напряжения и ответственности, груза власти.

Волосы когда-то были иссиня-чёрными, как ночь. Теперь — седая сталь, особенно на висках. Короткая борода, тронутая сединой, которую он отрастил пять лет назад, после смерти матери. С тех пор не сбривал.

Глаза — та же янтарно-золотистая гамма, что у меня. Но с красноватым отблеском, будто в глубине тлеют угли. Когда он использует магию огня, радужка вспыхивает буквально. Взгляд тяжёлый, проницательный, властный — тот, что заставляет опускать глаза даже опытных придворных.

Руки крупные, жилистые, с выступающими венами. Шрамы — одни от боевых ран юности, другие от магических ожогов. Цена освоения стихии огня. На правой руке массивный золотой перстень с гербом дома Эккард. На левой — простое обручальное кольцо. Не снимал ни разу с момента смерти мамы.

Одет строго, практично. Тёмно-синий камзол из дорогой ткани, минимум золотого шитья. Чёрные брюки, высокие сапоги. На поясе короткий церемониальный меч — семейная реликвия, хотя в бою он давно предпочитает магию.

Сейчас он стоял у края защитного барьера, протягивая мне свой меч.

Я задержала взгляд на его глазах. Живых. Полных силы. В них горел огонь — не угасающий пепел умирающего, а яркое пламя.

Губы сами дрогнули в улыбке — едва заметной, на долю секунды.

— Благодарю, отец, — проговорила я, принимая меч.

Тяжёлый. Длинный — полуторный боевой клинок. Идеальный баланс, рукоять удобно ложится в ладонь. Настоящее оружие, не игрушка.

Я развернулась, возвращаясь к капитану Раулю. Приняла боевую стойку — ноги на ширине плеч, вес на носках, меч в правой руке, левая свободна для магии.

— Ну что, — выпалила я, ухмыляясь, — попляшем, петушок? Тьфу.

И снова мой язык смолол раньше, чем мозг успел включиться.

Повисла тишина.

Сзади раздался громкий, тяжёлый вздох отца.

Капитан Рауль покачал головой, лицо стало каменным.

«Молодец, Веста. Отличное начало. Леди, мать её.»

— Приношу извинения, — я постаралась изобразить смущение, — но мы пришли сражаться или языком молоть?

Не дав капитану шанса ответить, ринулась вперёд.

Рауль среагировал мгновенно — опыт сработал. Вскинул меч, заблокировал мой удар. Металл звякнул о металл, искры брызнули.

Обернувшись вокруг своей оси, отскочила в сторону — и тут же атаковала снова. Диагональный удар справа налево, целясь в шею.

Блок. Он легко отбил атаку, контратаковал — быстрый выпад в корпус.

Отклонилась, лезвие просвистело в сантиметре от груди. Отступила на два шага, меняя дистанцию.

— Неплохо, леди Веста, — голос капитана ровный, спокойный. — Но предсказуемо. Классическая школа Эккард. Попробуйте добавить…

Я не стала слушать.

Рванула вперёд, замахнулась горизонтальным ударом — он приготовился блокировать. В последний момент я присела, ушла в подсечку. Нога прошла по голеням капитана, подкосив его.

Рауль охнул, теряя равновесие, начал падать. Я использовала этот миг — вскочила, развернулась, ударила рукояткой меча ему по запястью. Его клинок выпал из ослабевших пальцев.

Наставила остриё ему под горло.

Три секунды. Бой закончился за три секунды.

Капитан замер,глядя на меня снизу вверх. В глазах читался шок, недоумение, искра злости.

— Подсечка? — выдавил он. — Это… это не благородная техника. Это дворовая драка, леди Веста!

— Но эффективная, — парировала я, убирая меч. Протянула руку, помогая ему подняться. — Мёртвому рыцарю плевать на благородство, капитан.

— Леди Веста! — он вскочил, отряхивая штаны, лицо покраснело. — Ваш отец…

— Продолжайте, капитан, — голос герцога прозвучал властно.

Я обернулась. Отец стоял у края барьера, скрестив руки на груди. Лицо непроницаемое.

— Но, милорд, — Рауль растерянно посмотрел на него, — это грязный приём! Леди Веста использовала…

— Эффективный приём, — перебил его отец. — Продолжайте.

Капитан открыл было рот, но промолчал. Кивнул, поднял меч.

— Как прикажете, милорд.

Развернулся ко мне. Теперь в глазах горела злость. Задетое самолюбие. Его только что уложила на лопатки шестнадцатилетняя девчонка позорным приёмом.

Это надо исправить.

— Ещё раз, леди Веста, — процедил он сквозь зубы. — И на этот раз я не буду церемониться.

— Отлично, — я усмехнулась, приняла стойку. — Мне так больше нравится.

Он атаковал первым — яростно, напористо. Серия быстрых ударов, один за другим. Вертикальный, горизонтальный, диагональный, выпад. Без пауз и передышки.

Я блокировала, отступая по кругу. Руки ещё слабые — непривычно. За три года войны мышцы окрепли, удары стали мощнее. Сейчас я ощущала каждый блок — вибрация отдавалась в костях.

Но мышечная память была жива. Опыт никуда не делся.

Рауль замахнулся вертикальным ударом сверху — пытался расколоть мне череп. Я не стала блокировать — ушла в сторону, шагнув влево. Лезвие просвистело мимо, ударилось о землю, подняло фонтан оплавленной пыли.

Я развернулась, ударила коленом в бок капитану. Он охнул, согнулся. Не давая опомниться, провела мечом по его клинку — резкий удар сбоку, выбивающий. Оружие полетело в сторону.

Левой рукой собрала магию — горячая волна откликнулась мгновенно, жадно. Огонь всегда был моей стихией. Оранжевое пламя вспыхнуло на ладони, я швырнула небольшой сгусток прямо в лицо Раулю.

Он инстинктивно шарахнулся назад, прикрывая глаза рукой. Пламя рассеялось в сантиметре от лица — я контролировала силу, не хотела реально калечить.

Но этой секунды хватило.

Подскочив, ударила ногой в грудь — не сильно, но достаточно. Капитан потерял равновесие, рухнул на спину, и я наставила меч ему на горло.

Снова.

— Бой окончен, — проговорила, тяжело дыша.

Рауль лежал, глядя в небо. Грудь вздымалась. На лице застыло выражение абсолютного недоумения, смешанного с чем-то похожим на страх.

— Как… — выдавил он. — Как вы это сделали, леди Веста?

Опустив меч, протянула руку. На этот раз он принял помощь молча, поднялся. Отряхнулся, покосился на меня с опаской.

— Магия плюс ближний бой, — пожала плечами. — Вы же сами просили показать комбинацию, капитан.

— Но вы… вы никогда раньше не сражались так. Это не техника дома Эккард. Это…

— Импровизация, — перебила я. — Разве не этому учат воинов? Адаптироваться, использовать любое преимущество.

— Использовать — да. Но не грязные приёмы! Подсечки, удары коленом, пламя в лицо — это методы уличных бандитов, а не благородной леди!

— Мёртвой благородной леди эти методы не помогут, капитан, — повторила я холодно. — А живой бандитке — помогут.

— Леди Веста! — он побагровел. — Вы…

— Достаточно, Рауль.

Голос отца прозвучал тихо, но властно.

Капитан мгновенно замолчал, развернулся, опустив голову.

— Простите, милорд. Я забылся.

— Ничего, — герцог Рейнхард медленно пересёк барьер, шагнул на полигон. — Уйди. Мне нужно поговорить с дочерью наедине.

— Слушаюсь, милорд.

Рауль поднял свой меч, поклонился и быстро удалился, явно довольный возможностью сбежать.

* * *

Я осталась одна с отцом.

Он подошёл ближе, остановился в трёх шагах. Долго смотрел на меня молча. Изучающе.

Но взгляд я выдержала. Не отвела глаза, как раньше. Не опустила голову, как положено послушной дочери.

Смотрела прямо. По-воински. По-равному.

Брови отца приподнялись на миллиметр.

— Где ты научилась так сражаться? — спросил он наконец.

Прямо. Без обиняков. Он всегда был таким — не тратил слова впустую.

Я задумалась. Что сказать? Правду? «Отец, я вернулась из будущего, где ты умер на моих руках, а мир сожгли демоны»?Он решит, что я сошла с ума.

— Книги, — соврала я. — Читала трактаты по боевому искусству. Из вашей библиотеки. Тайком, — добавила честно.

Не совсем ложь. Я действительно таскала книги.

— Книги, — повторил он медленно. — Книги не научат подсечкам. Книги не дадут рефлексы. То, что ты продемонстрировала — опыт. Реальный боевой опыт.

Он подошёл вплотную, склонился, вглядываясь в моё лицо.

— У тебя глаза изменились, Веста.

Я сглотнула. Сердце бешено колотилось.

Он видел.Конечно, видел. Герцог Рейнхард Эккард не зря считался одним из величайших воинов Империи. Он чувствовал бой, чувствовал людей.

— Я просто… — начала было я.

— Не ври, — оборвал он. — Я не требую объяснений, если ты не готова. Но не ври мне в лицо, дочь.

Я замолчала.

Он выпрямился, скрестил руки на груди. Долго смотрел куда-то вдаль, за стены полигона. Думал.

— Мы вернёмся к этому разговору.

И, не проронив больше и слова, ушёл.

А я стояла как заколдованная и смотрела на широкую удаляющуюся спину отца.

Глава 2. Беатрис

21 июня 1216 года

Я проснулась раньше, чем это треклятое солнце полезло резать мне глаза тысячей ножей.

Я была одна — так проще. Так легче помнить, какая у меня миссия. Ради чего я терплю рядом всех этих жалких, подобострастных извращенцев с их лживыми улыбками. Ради чего вообще приходится жить и просыпаться, каждое утро глядя в зеркало и напоминая той странной девушке в отражении, кто она, что она и зачем это всё.

Воздух в спальне был неподвижным, застоявшимся, будто его выдохнули неделю назад и с тех пор не меняли. Он пах воском, сушёными травами в саше и… пылью. Пылью веков, осевшей на позолоте. Пылью чужих жизней, растёртых в прах этой Империей.

Я лежала, уставившись в темноту балдахина, и слушала тишину. Она была не мирной. Она была выжидающей. Как пауза между ударом сердца и приливом крови. Как затишье перед тем, как с грохотом рухнет подгнившая балка.

Эта тишина знала.Знала, что я здесь, знала, что я задумала, и молчаливо одобряла. Или просто ждала своего часа, чтобы поглотить и меня тоже.

В этой тишине иногда проскальзывали шёпоты. Не слова, а обрывки ощущений, тени звуков. Может, это шелестели крысы за стенами. А может, это ползали по краям реальности те твари, что ждут, когда Разлом распахнётся пошире.

Я не боялась их. Я их пригласила.

Я никогда толком не спала в одних покоях с Кассианом. Не выношу даже его сопения. Он похрапывает — тихо, почти мило. Но нет, Императрица Беатрис может спать только в своих покоях. Одна.

Пусть с Кассианом и вполне можно поразвлечься — он не так уж плох в постели, этот убийца. В его объятиях я чувствовала не близость, а власть. Власть над тем, кто уничтожил мою жизнь.

Каждая его ласка была маленькой победой, каждое его удовлетворённое рычание — доказательством его глупости. Он думал, что владеет мной. А я владела моментом его слабости.

С головой завернувшись в одеяло, чтобы хоть во сне быть защищённой от всего этого нарочито-пафосного великолепия.

Великолепие.Они так его называют. Я называю его позолоченным гнильём.

Для всех, абсолютно для всех, я — эталон. Идеал. Влиятельная фигура и верная супруга Его Величества Кассиана Конрада. И только здесь, в четырёх стенах, пока даже фрейлины спят, размазывая слюни по подушкам, я могу хоть немного побыть сама собой.

Если эта странная, жалкая «сама собой» ещё где-то осталась.

Осталась ли? Иногда, в полусне, мне кажется, что я чувствую её — ту девчонку с распущенными волосами, которая верила в сказки и в честность отцовской улыбки. Она сидит где-то в самом дальнем уголке сознания, прижав колени к груди, и плачет. Тихо, чтобы никто не услышал.

Я ненавижу её слабость. Её веру. Её надежду. Я бы выцарапала её из себя ногтями, если бы знала, как добраться до той глубины, где она затаилась.

Но иногда, в особенно чёрные ночи, я прислушиваюсь к этому тихому всхлипу. Потому что это единственный звук, который по-прежнему честен. И потому что, уничтожая этот мир, я уничтожу и её. И это будет последним, самым сладким актом милосердия.

Но надо начинать день.

Пока прислуга продирает сонные глаза, я уже подошла к своему роскошному столу из массива дарги— редкий и дорогой материал, который днём с огнём не сыщешь — и торопливо открыла записи.

Сегодня встреча с хозяином зверолюдей. Он давно обещал одного из «лучших» своих экземпляров.

Поверхность стола была холодной и идеально гладкой, отполированной до зеркального блеска. В его тёмной, почти чёрной глубине отражались бледные очертания моего лица, искажённые волнистой структурой дерева.

Как будто я уже тону в нём.Как будто дарга — это не дерево, а окаменевшая тень, готовая поглотить всё, что к ней прикоснётся.

Я провела ладонью по столешнице. Холод просочился сквозь кожу, пробежал по венам до самого локтя. Хорошо. Холод будит. Холод напоминает. Напоминает, что роскошь — это тоже оружие. Оружие, которое они дали мне в руки, не подозревая, что я обращу его против них.

Стол, за которым я веду свои истинные записи, стоил баснословных денег. Денег, выжатых из нищих провинций, выменянных на жизни солдат, добытых предательством. Каждый сантиметр этого чёрного зеркала был оплачен кровью.

И теперь он служил мне.

Ирония.Я обожала иронию. Она была последней специей в этом пресном блюде под названием «жизнь».

Хотя, конечно, явиться на встречу в таком виде нельзя. В помятой ночной рубашке, с неприбранными волосами, без платья и корсета. И без «Иглы»— она всегда лежит под подушкой ночью и всегда при мне днём, пока тянется этот мучительно-липкий, странный в своей неотвратимости день.

Под подушкой… Я сунула руку под шёлк и холодную льняную простыню. Пальцы наткнулись на знакомую рукоять, обтянутую кожей ската. Шероховатую, надёжную. Я не вытащила её, а просто обхватила, чувствуя, как от стали исходит слабый, едва уловимый толчок, словно сердцебиение.

Спокойно,— мысленно сказала я клинку, и себе заодно. Твой час придёт. Сначала нужно надеть другие доспехи. Доспехи из бархата и лжи. Они были тяжелее лат, но так же необходимы. Без них меня раскусят. Без них я не пройду первый же коридор.

«Игла» была моей истинной силой, но маска Императрицы — моим пропуском в самое сердце вражеской крепости. Нужно было облачиться в оба этих панциря.

На полях дневника, где было пусто, красовались чужие буквы, будто выведенные твёрдой рукой каллиграфа:

«Зверолюди — инструмент грубый, но эффективный. Не увлекайся. Красота разрушения — в тонкости. Твой А.»

Буквы казались не написанными, а выжженными. Бумага вокруг них слегка потемнела, стала хрупкой, будто от возраста или от жара. Я провела подушечкой пальца по строке. Шероховатость. Лёгкое покалывание, будто от статического электричества, пробежало по коже.

Он всегда оставляет след.Невидимый шрам на реальности.

Это одновременно бесило и успокаивало. Значит, он наблюдает. Значит, план в силе. Значит, я не одна в этой игре, хоть и являюсь главной фигурой на доске. Пешкой, которую готовят к превращению в королеву… королеву Разрушения.

Его почерк был безупречным, холодным, лишённым всякой человеческой дрожи. Таким и должен быть почерк того, кто старше человеческих царств. Иногда мне хотелось вырвать эту страницу, смять её и сжечь. Просто чтобы доказать, что могу.

Но я не делала этого. Потому что он был прав. Зверолюди были грубы. Но иногда грубая сила нужна, чтобы расчистить площадку для тонкой, ювелирной работы гибели.

Ох, какая предусмотрительность. Какое внимание к деталям. Король Демонов, каким ему ещё быть. И когда это всё уже закончится…

Нет. Надо довести начатое до конца.

«Довести до конца». Что это значит? Конца не будет. Будет прекращение. Взрыв, после которого не останется даже воспоминаний о том, что здесь что-то было.

Иногда я ловлю себя на мысли, что жажду не столько мести, сколько именно этого — абсолютного, финального молчания. Чтобы даже эхо от криков моей семьи наконец смолкло. Чтобы не осталось ничего, что могло бы причинить боль. Чтобы эта вечная, ноющая пустота внутри меня наконец совпала с пустотой снаружи.

Это и будет покой.Не мирный, а окончательный. И ради этого стоит прожить ещё семнадцать дней. Или семнадцать лет.

Я закрыла дневник и повернулась к зеркалу. Огромное, в филигранно-резной раме из чего-то очень дорогого. Позолота отливает звёздочками даже в утреннем сумраке. Я осторожно касаюсь кулона — капли авантариса, «Слеза демона», как зовут его ювелиры.

В зеркале моё отражение было бледным пятном в полумраке. Глаза — слишком большие, слишком тёмные. Как дыры, проделанные в реальности, ведущие в никуда. Кулон лежал на груди, чуть ниже ключицы, холодный и тяжёлый.

Камень казался глубже, чем должен быть. Если долго в него всматриваться, начинало казаться, что в его золотистых прожилках что-то шевелится. Медленно, вязко, как лава. Или как кровь под кожей.

Он был живым. Или, скорее, не-мёртвым.

Он был каналом, шлюзом, открытой раной в мире, куда сочилась тьма иного измерения. Я носила эту рану на себе, как клеймо. Как орден за предательство человечества.

Нужно снять. Ненадолго. И это каждый раз как маленькое преступление против самой себя.

Преступление.Да. Потому что без него я чувствую себя… голой. Не в физическом смысле. А разоружённой. Он — мой якорь в этой безумной реальности, мой доказанный факт того, что существует нечто большее, чем эта позолоченная клетка. И большее это — хаос.

Но снять его необходимо. Это часть ритуала. Чтобы помнить, кто я без этой посторонней силы. Чтобы ненавидеть эту слабость ещё сильнее. Чтобы вновь ощутить ту самую, первородную ярость, которая привела меня к нему, а не наоборот.

Ярость была моей.Демон лишь дал ей форму и направление.

Я сняла кулон и положила на туалетный столик, прикрыв ладонью, будто пряча. Кожа столешницы была холоднее камня. Камень под ладонью пульсировал — глухой, медленный ритм, не совпадающий с биением моего сердца. Он был недоволен разлукой.

Хорошо. Пусть потерпит.

Власть всё ещё должна оставаться за мной, даже в этом союзе. Я не рабыня. Я — союзник по необходимости. Партнёр в преступлении. И я буду диктовать условия этого странного танца, даже если мой партнёр — сама Тьма.

Наклонилась над раковиной. Набрала полные ладони ледяной воды и ополоснула лицо. Вода такая холодная, что лицо и руки немеют.

То, что нужно. Просыпаемся.

Императрице Беатрис пора готовиться к выходу на сцену.

Вода стекала по щекам, по шее, затекала за воротник ночной рубашки. Капли, словно ледяные слёзы, которые я не могу позволить себе пролить. Я вдохнула, и холод спазмом сжал лёгкие.

Идеально.Боль. Чёткая, конкретная, управляемая. Не та размытая, грызущая боль воспоминаний, а вот эта — острая, моментальная. Она возвращает в тело. В настоящее. В миссию.

Она смывает остатки снов, где иногда, в изменах подсознания, я видела не пламя, а зелёные поля своего детства. Предательские сны.Их тоже нужно было уничтожить.

Ледяная вода была моим экзорцизмом. Моим маленьким, ежедневным очищением огнём, который был холоднее льда.

Смыв остатки сна и кошмаров — и заодно «заморозив» в себе приемлемую для всех остальных маску, — я позвонила в колокольчик.

Звонок прозвучал резко, нагло разрывая утреннюю тишину. Я представила, как где-то в девичьих, в тёплых, пропахших сном и немытыми телами постелях, дёргаются две фигурки.

Просыпайтесь, твари. Вашей госпоже нужен её фасад.

Их страх, их спешка, их потные ладони — всё это было частью спектакля. И я была и режиссёром, и главной актрисой, и зрителем, который с холодным презрением наблюдает за пошлостью происходящего.

«Опять развлекались всю ночь, дочери огров»,— думаю я, пока жду этих двух неторопливых фрейлин.

Я слышала их ещё за дверью — торопливое, спотыкающееся шарканье, сдавленный шёпот, полный паники. Они вечно опаздывали. Вечно были не готовы.

Как и весь этот мир.

Когда они являются, заспанные и помятые, я тут же приказываю одной подать платье — чёрный бархат с фиолетовым лифом из шёлка, и побыстрее. Моартаторопливо кивает своей наспех причёсанной головой и уносится, как демоном укушенная.

Её волосы, собранные кое-как, развевались за ней, словно жалкие жгуты. Я следила за ней взглядом, пока она не скрылась за дверью.

Бежит, чтобы услужить. Бежит, чтобы выжить.

Ни капли достоинства. Ни намёка на бунт. Просто инстинктивное подчинение более сильному хищнику. В этом есть какая-то отвратительная чистота.

Они — часть системы, которую я ненавижу, но они же — её самые совершенные продукты. Идеальные винтики. Уничтожая систему, я уничтожу и их. И в этом не будет ни капли сожаления.

Я бы, наверное, могла их предупредить. Отправить куда-нибудь подальше в день икс. Но зачем? Чтобы они прожили ещё несколько лет в своём жалком, тупом существовании? Чтобы родили таких же глупых детишек для новой Империи?

Нет.Милосердие — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Оно для тех, у кого есть будущее.

Вторая, Кармина, помогает надеть корсет. Пока она пыхтит, затягивая шнуровку, я ловлю последние полные вдохи. Скоро они станут мелкими глотками воздуха, а удары сердца будут отдаваться во всём теле, мешая думать.

Ткань корсета была жёсткой, неподатливой. Он не обнимал, а схватывал. Каждая косточка впивалась в рёбра, напоминая о границах, о пределах, о том, что даже дышать можно только с позволения. С позволения этикета, платья, положения.

Я смотрела в стену, чувствуя, как Кармина тянет шнуры, её пальцы, тёплые и влажные от усердия, скользят по моей спине. Каждое движение было грубым, лишённым изящества. Она делала свою работу, как дровосек рубит дерево.

Смотрю, как Кармина старательно затягивает шнуры.

Ещё сильнее стяни — может, получится придушить меня. О, да, давай. Убей императрицу, и тебя казнят. А потом встретимся в Аду, за Разломом. Я тебя буду так же шнуровать вечность напролёт.

Поднимаю голову и вижу на стене своих покоев портрет той, что прежде была женой Кассиана.

Светлая, кроткая, добрая, наивная… Во имя Разлома, какая же она наивная! Нет, ни в коем случае нельзя уподобляться той, прежней. Её просто выкинули, когда она разменяла свою жизнь на жизнь уже 4 ребёнка… Достойно, конечно, но я не могу позволить, чтобы у меня, Беатрис, появились дети.

Никогда.

Её глаза на портрете смотрели куда-то вдаль, с мягкой, всепрощающей улыбкой. Она, наверное, верила, что её жертва что-то значит. Что спасение детей искупит её собственное ничтожество, её жизнь, прожитую в тени Кассиана.

Очередной рывок шнуровки вернул меня в реальность. Пора было надевать это тяжеленное платье — красивое, вычурное, тёмное, похожее на самые настоящие доспехи.

Мои доспехи.Каждая складка подола должна быть вымерена с точностью даты следующего аукциона — иначе я просто их казню, этих «мясных» девок.

Моарта вернулась, неся платье, как знамя. Бархат поглощал свет, отливая глубоким, почти небытийным чёрным. Фиолетовый шёлк лифа переливался, как синяк на мраморе. Я подняла руки, и они накинули на меня эту тяжесть.

Ткань осела на плечах с ощутимым, почти осязаемым весом. Не граммы и килограммы, а бремя. Бремя лжи, которую придётся нести сегодня. Бремя улыбок, которые придётся растягивать на лице. Бремя ожидания, которое с каждым днём становилось всё невыносимее.

Когда платье было надето, нужно было приступать к причёске.

Вес волос, ещё распущенных, чувствовался на спине. Живой, тёплый груз. Последний остаток чего-то естественного, не подконтрольного до конца. Сейчас и это отнимут. Превратят в архитектуру, в символ, в часть доспехов.

Эти две дурочки позвали хоть кого-то поумнее — цирюльника Боггарта— как ни крути, этот слащавый блондин-переросток умел обращаться с моими волосами. Точнее, с тем, что осталось от них.

Он вошёл, кланяясь, с ящиком инструментов в руках. От него пахло розовой водой и чем-то химически-сладким, словно он пытался задушить собственный запах страха дорогими духами. Его глаза, бледно-голубые, бегали по комнате, избегая встречаться с моими.

Он боялся. Все они всегда боялись.

Но его страх был особенным — острым, животным. Он понимал, что одно неверное движение — и его искусство, его руки, его жизнь превратятся в ничто. И это понимание делало его идеальным инструментом.

Страх — лучший мотиватор.

На мгновение, пока в голову не вонзали шпильки, мне вспомнилось, как мы играли с отцом. Он меня всегда кружил в танце, пока не запыхаемся оба, и потом, распуская мне косы на ночь, гладил меня по ним, и говорил, что «цвета тёмной ночи волосы потекли ручьями по плечам. Храни свои волосы, дочка, в твоих волосах спрятана огромная сила. Спи, моя маленькая принцесса».

А потом уходил, нежно задув три свечи в канделябре у моего небольшого столика, там, дома…

А потом его просто прирезали, как оголтелого зверолюда, выпустив кишки наружу…

Первая шпилька воткнулась мне в голову так, будто этот Боггарт хотел продырявить мне череп насквозь. Я подавила вскрик, тихо сказав:

— Драгоценный, Вам следует быть очень осторожным. Вы же не хотите своей казни, не так ли?

И я посмотрела на него. В его водянистых глазах факелом полыхнули искры ужаса, и он прошептал, что такого больше не повторится. Его руки весьма ощутимо и даже слышно задрожали, а на бледном виске проступила испарина.

«Что же, будешь думать, прежде чем что-то делать с моей головой, дитя моё…»

Капля пота скатилась с его виска и упала на перламутровую ручку одной из шпилек. Он замер, глядя на неё с таким ужасом, будто это была капля его собственной крови.

Забавно.Он боится не столько меня, сколько последствий своей ошибки. Его мир прост и понятен: большие деньги, большие риски.

Пытка со шпильками продолжалась около часа. Волосы постепенно укладывались в чёткую, строгую и тугую до боли причёску. Отлично, почти готово. Теперь может идти, он свою работу выполнил — уложил мои волосы так, чтобы я до конца дня не вспоминала о том, что они вообще есть.

В зеркале возникла чужая женщина. Её волосы были закованы в сложную, геометрически безупречную конструкцию. Ни одна прядь не выбивалась. Ни один намёк на мягкость, на податливость.

Это была причёска-крепость. Причёска-гроб.Каждая шпилька — гвоздь в крышку. Я повернула голову. Конструкция не дрогнула. Она была частью меня теперь. Или я — частью её.

Голова гудела от напряжения, от сотни точек, в которые впились металлические острия. Эта боль будет моим тихим, личным саундтреком на весь день.

Напоминанием.

Напоминанием о том, что даже моё тело — не моё. Оно — территория, за которую идёт война. И пока что побеждают они, заковывая его в бархат и шпильки. Но последнюю битву выиграю я. Я превращу эту территорию в эпицентр взрыва.

Выпроводив цирюльника из комнаты, я не стала сразу звать фрейлин. Нужно было надеть ножны и понадёжнее их спрятать. И этого не должны видеть.

Никто.

Тишина, наступившая после его ухода, была густой, как масло. Я осталась наедине с этим новым, закованным в броню отражением.

Я взяла из ящика стола кожаные ножны, из чёрной толстой, дублёной — но они не тяжёлые, скорее, приятные, и потом приподняла подушку, чтобы вытащить свою «Иглу».

Лишь прикоснувшись к её рукояти, моя ладонь приятно нагрелась, и «Игла» будто сама просилась побыстрее повиснуть у меня на бедре. Разве я могу отказать в этой безмолвной просьбе той единственной вещи, которая готова меня защитить и при этом не рассыпаться, не заплакать, не убежать?

Этот небольшой меч стал продолжением моей руки.

«Хоть сейчас не надо через себя переступать».

Рукоять идеально легла в ладонь, будто её вырезали по слепку с моей руки. Сбалансированный вес, точёная форма. Это было оружие не для войны, а для точечного удара. Для тихого дела в тёмном коридоре. Для последнего аргумента в споре, который нельзя проиграть.

Я провела большим пальцем по гарде, чувствуя под кожей тончайшую насечку.

Мастера Эккарда знали своё дело.

Они создали не клинок, а продолжение воли. И они сделали это, не задавая вопросов.

Мелькнув розовым бликом в лучах восходящего солнца, меч почти бесшумно встал в ножны, и я закрепила эту конструкцию у себя на поясе. Тяжесть меча приятно толкнула по левой ноге, будто бы подбадривая. Я сделала шаг, и ножны мягко шлёпнули по бедру.

Тихий, секретный звук, который слышу только я.

Это был звук моего преимущества. Пока все вокруг видели императрицу в бархате, я знала, что под складками прячется меч. Это знание придавало походке твёрдость, взгляду — скрытую насмешку.

Попробуйте тронуть. Попробуйте.

Прикрыв ножны складкой подола, я ещё раз посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на меня ответно смотрела Императрица: прямая, высокая, стройная, точёная, достойная стоять рядом с Императором. Та, которой кланяются, только увидев, и расплываются в улыбках и благоговейном шёпоте при встрече, произнося на восхищённом выдохе: «Доброго дня Вам, Ваше величество».

Оставался только последний штрих — надеть кулон.

Отражение было безупречным. И совершенно пустым. Глаза смотрели, но не видели. Губы были сложены в нейтральную, готовую к любезности линию, но за ними не таилось ни одной искренней мысли.

Это была маска, вырезанная изо льда.

Я взяла его в руки и медленно обвела цепочку из серебра вокруг шеи и щёлкнула застёжкой. Кулон упал мне на грудь, сверкнув золотистыми вкраплениями. Я осторожно прикоснулась к нему безымянным пальцем правой руки — он был прохладным, но уже начинал нагреваться.

Прекрасно. Связь есть.

Можно было выходить из покоев и направляться на завтрак с Императором Кассианом и его отпрысками.

* * *

Завтрак прошёл спокойно, на удивление тихо и быстро. Кассиан что-то бормотал о новых налогах. Его отпрыски, два мальчика и девочка, аккуратно пережёвывали яйца, изредка бросая на меня робкие, любопытные взгляды.

Они боялись меня. И были правы.

Я видела в них миниатюрные копии их отца. Те же черты, тот же взгляд. В них уже была заложена программа: властвовать, брать, использовать. Они были семенами нового поколения паразитов.

Мне хотелось взять вилку и вогнать её кому-нибудь из них в глаз. Просто чтобы посмотреть, как потечёт кровь по белой скатерти. Просто чтобы нарушить эту идиотскую, сытую тишину.

Но я лишь отпила глоток чая, вежливо кивая в ответ на что-то сказанное Кассианом.

Терпение, Беатрис. Всему своё время.

* * *

Я отправилась по своим делам.

Фраза звучала так невинно. «По своим делам».Как будто я собиралась проверить запасы в кладовой или обсудить с садовником посадку новых роз. Никто не знал, что мои «дела» вели в подпольный зверинец к торговцу живым товаром. Что каждое утро я просыпалась с мыслью не о благе Империи, а о её конце.

Эта двойная жизнь была моим воздухом.Без неё я бы задохнулась в этой позолоченной гробнице.

Коридоры дворца были не просто путём. Они были сияющей, безжалостной, приятно пахнущей ароматами духов и пряностей, но самой настоящей клоакой Империи, по которой я шла к очередной порции отравленной пищи под названием «дело».

Каждый ковёр, каждый факел, каждый стражник у двери — всё это было частью одного гниющего организма, в теле которого я застряла, как осколок.

Недолго этому организму осталось, мне ли не знать.

Каблуки отбивали на мраморе чёткий, ровный ритм. Тук-тук. Тук-тук.Звук пульса у расчленённого трупа.

Миновала галерею предков — ряд выхоленных, самодовольных рож, взиравших на мир с портретов. Один, с бакенбардами и взглядом заплывшего удава, особенно напоминал Кассиана.

«Скоро и твоё лицо, мой дорогой муж, будет висеть здесь просто как памятник вымершей породе. Буду плевать в тебя, проходя мимо. И сожгу их всех, как только открою последний, тот самый Разлом»— подумала я и даже немного улыбнулась. Ровно настолько, чтобы моё лицо могло показаться почти живым.

Улыбка была крошечной, всего лишь лёгким подёргиванием уголков губ. Но внутри она была огромной, зубастой, жаждущей. Я представляла, как пламя лижет краску на этих портретах, как холсты коробятся и чернеют, как с рам стекает расплавленное золото.

Представляла запах горящего лака и древней пыли.

Это будет прекрасный запах. Запах очищения.

Широкие окна заливали всё потоками поддельного, наглого света. Он лез в глаза, выставлял напоказ позолоту, выявлял каждую пылинку на бархате драпировок.

Свет был соучастником.Он освещал этот спектакль, не давая ничему спрятаться в благородной тени. Я ненавидела этот свет почти так же, как тьму в покоях графа Торнхилла.

Почти.

Потому что и свет, и тьма служили одной системе. Свет — чтобы выставлять напоказ её величие. Тьма — чтобы скрывать её грязь. Не было места, где можно было бы спрятаться от неё самой. Разве что в собственной голове. И в планах по её уничтожению.

Это было моё единственное убежище.

Мои фрейлины, Моарта и Кармина, семенили сзади, стараясь не отставать и не приближаться. Я чувствовала их дыхание у себя за спиной, как дуновение от двух перепуганных мышей.

Бегите, глупышки. Скоро в этих коридорах будут бежать совсем другие твари.

Я почти слышала этот будущий гул — топот когтистых лап, рёв, крики. Это будет музыка. Музыка расплаты. А эти две мышки… Что с ними будет? Растопчут в первую же минуту.

Жалко. Но не сильно.

Поворот. Ещё один. Дверь в Западное крыло, где размещалась «коллекция» нынешнего владельца. Здесь пахло по-другому. Не воском, духами и страхом. Здесь пахло деньгами. Грубыми, неутончёнными. Пахло кожей, металлом и чем-то кисловатым, звериным, пробивающимся сквозь дорогие ароматические свечи.

Воздух был гуще, тише. Здесь не смеялись. Здесь считали.

Я сделала глубокий вдох. Этот запах был отвратителен, но честен. Он не притворялся благородным. Он говорил: «Здесь покупают и продают боль». И в этом была своя мерзкая чистота. Я предпочитала его сладковатой вони двора.

Здесь я знала, где стою. Я была покупателем. Покупателем разрушения.

Я приказала своим двум фрейлинам заняться делами, не бегать за мной по пятам. Но, так как думать сами они не умели, пришлось подумать за них. Моарту я отправила к шеф-повару, пусть скажет ему, что на ужин мне бы хотелось отведать стейка средней прожарки с салатом из свежих овощей, и пусть подадут мне моё вино и сыр бри. Кармину я отправила на рынок — пусть подберёт и возьмёт образцы новых тканей у торговцев, может быть, получится подобрать что-то стоящее, ведь впереди ещё торжественные события — нужно новое платье.

Они поклонились и ушли, явно обрадованные тем, что избежали моего присутствия на какое-то время.

Идиоты.Они думали, что получили передышку. На самом деле они получили отсрочку приговора. Пусть наслаждаются последними днями своей тупой, безмятежной жизни. Пусть думают о стейках и тканях.

Скоро они будут думать только о том, как спасти свою шкуру. И не спасут.

Как только они скрылись по разным сторонам коридоров за разными поворотами, я накинула на себя капюшон так, чтобы не было видно лица — ни к чему, чтобы про Императрицу распускали слухи — и двинулась прямиком к потайному ходу, который вёл в катакомбы.

Капюшон из тонкой, но плотной шерсти скрыл не только лицо, но и периферийное зрение. Мир сузился до полоски мрамора перед моими ногами. Я шла быстрее, мои шаги теперь отдавались эхом в узком, сыром проходе.

Здесь не было позолоты.Здесь был голый камень, потёки влаги на стенах, запах плесени и земли. Реальность. Та самая, которую так тщательно прячут под коврами наверху.

Катакомбы были кишками дворца.По ним текли отходы, секреты, трупы.

* * *

У входа к Торнхиллу стояли двое его людей. Не рыцари в сияющих латах, а что-то приземистое, в тёмных кожаных одеждах, с глазами, как у сторожевых псов. Они оценивающе скользнули по мне взглядом — они видели во мне не Императрицу, а покупателя.

Очередного клиента.

В их взгляде не было подобострастия, только холодный расчёт. На мгновение мне это даже понравилось. Честная грязь лучше лживого глянца.

Я не сказала ни слова. Просто кивнула в сторону двери. Они обменялись быстрыми взглядами. Очевидно, меня ждали. Очевидно, Торнхилл предупредил их о визите «важной особы». Но даже он, наверное, не сказал им, кто я.

Для них я была просто богатой стервой в капюшоне, пришедшей купить экзотического питомца. Это устраивало всех.

Один из них молча отворил массивную дверь, обитую тёмным деревом.

— Вас ожидают внутри, милости просим.

Я кивнула, не удостоив их взглядом, и перешагнула порог. За моей спиной дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком.

Ловушка захлопнулась. Но я была той, кто держал капкан.

Воздух внутри был ещё гуще. Пахло ладаном, пылью, потом и… зверем. Не просто животным, а чем-то большим, диким, запертым. Я почувствовала этот запах на языке, едкий и возбуждающий.

Так пахла сила. Грубая, необузданная, но сила.

Торнхиллуже ждал меня. Деланно улыбнувшись, он произнёс:

— Моё почтение, Ваше Высочество. Как добрались?

Я метнула в него холодный яростный взгляд, скинув капюшон:

— Сносно. Ближе к делу, мой расчётливый друг, моё время очень дорого стоит.

Торнхилл чуть не подпрыгнул от чего-то, что было похоже на азарт:

— Смею заверить, госпожа, что у меня есть то, что Вам точно придётся по нраву. Касиэль. Очень сильный зверолюд — пантера, сильнее и крупнее обычных, знает, что такое арена, но есть одна деталь… Он немного не готов, мне ещё нужно с ним поработать, моя госпожа…

На мгновение меня захлестнула ярость.Как он, этот жалкий торговец нечистотами, может предлагать мне что-то, что не готово?! Но нет, казнить его пока нельзя, он ещё нужен.

Думай, Беатрис…

Я вздохнула и ответила:

— Пантера — это хорошо. Извольте объяснить, граф Торнхилл, в чём будет заключаться эта работа? И сколько нужно времени, чтобы эта пантера стала моей? Помните, что цена — не важна.

Он замялся на секунду и слащаво произнёс:

— Моя госпожа, не стоит Вам знать, что это за работа… Вы ведь пришли за товаром…

Достал, выкидыш крысолиса.Я не дала ему договорить:

— Вы смеете предлагать мне то, чего у Вас самого ещё нет. Ни зверолюда, ни кого-либо ещё. Видно, мне стоит поискать другого, более ответственного торговца, у которого есть товар и он сам хочет получить оплату…

Торнхилл замахал руками:

— Нет, он есть. Но мне нужно немного времени, чтобы он стал более… послушным. Вы же не хотите, чтобы он разорвал Вас в клочья, потому что у него плохое настроение?

О, а вот это интересно.С этим можно работать. Сильный и безрассудный зверолюд-пантера, который и правда может разорвать меня в клочья. Что ж, у меня есть дела поважнее, чем воспитывать эту зверушку. Так и быть, пусть делает всю грязную работу за меня:

— Так вот как… Хорошо. Тогда у Вас есть двадцать пять дней. Если не успеете его подготовить — к вечеру двадцать пятого к Вам придут не гонцы с авансовым платежом, а… Ну, скажем, мои посланники, которые не терпят проволочек даже на минуту. И у них… Свои методы, граф. Смею надеяться, дражайший мой торговец, что Вы уловили суть. У Вас двадцать пять дней. Двадцать шестого дня для Вас лично не случится, если не справитесь, граф.

Я ушла, оставив его думать. Это иногда полезно. Пусть попробует. И направилась обратно, в свою тюрьму, которую вынуждена называть «домом».

Мысль о том, что сделка заключена, что в мире теперь есть существо, которое двадцать пять дней может стать орудием хаоса, согревала изнутри. Кулон на груди отозвался на эту мысль лёгким, тёплым пульсированием.

Неплохо,— словно сказал он. Но не увлекайся грубой силой.

Я мысленно фыркнула. Не учи учёного. Но внутри понимала — он прав. Касиэль был инструментом. Важным, но не конечным. Конечным инструментом была я сама. И Разломы, которые я должна была открыть.

* * *

Вернуться в свои покои после той комнаты с клеткой было всё равно что нырнуть из кипящей сковороды в стоячую, болотную воду. Тишина здесь была иной — не деловой, а трупной. Воздух, напоённый ароматами моих духов, казался теперь удушающим.

Я стояла посреди комнаты, дыша этой мёртвой роскошью, и чувствовала, как контраст душит. Там, внизу, — грубая, пахнущая жизнью (пусть и изуродованной) реальность сделки, силы, риска. Здесь — выхолощенная, стерильная красота, за которой ничего нет.

Кроме ненависти.

Моя ненависть была единственным, что связывало эти два мира. Она была мостом между болотом и склепом.

Я отцепила кулон и швырнула его на туалетный столик. Камень звякнул о поверхность, сверкнув на прощанье ядовитым золотым глазком.

Пусть полежит. Пусть остывает его демоническая болтовня.

Мне не хотелось слышать его одобрение или советы. Мне нужна была тишина. Своё решение. Свой страх, который я никогда не признаю даже перед собой. Страх, что двадцати пяти дней не хватит. Страх, что Торнхилл обманет. Страх, что я не успею.

Но страх был слабостью. А слабость нужно давить.Я давила его ненавистью. Ненависть была надёжнее.

Платье снималось с сопротивлением, будто не желая отпускать дневной гнёт. Каждый крючок, каждую шнуровку я расстёгивала сама, не желая звать фрейлин. Их пальцы, их дыхание были бы сейчас осквернением. Они не видели того, что видела я. Сама переоденусь к ужину.

Ткань, тяжёлая и инертная, наконец сползла с плеч и упала. Я стояла в корсете и нижней юбке, чувствуя, как кожа дышит после долгого заточения. Свобода была относительной. Корсет всё ещё сжимал рёбра.

Но это было уже что-то. Маленькая победа над днём.

Наконец, бархат с шелестом упал к ногам, тяжёлая, фиолетово-чёрная лужа. Корсет последовал за ним. Ничего, поужинают без моего присутствия, а свой стейк я могу съесть и в своих покоях. Императрица — мне можно… Я вдохнула полной грудью, и воздух, ворвавшись в лёгкие, показался едким.

Слишком много воздуха для такого дня.

Я стояла почти нагая перед огромным зеркалом. Тело было белым, почти прозрачным на фоне тёмного паркета. Следы от шнуровки корсета красными полосами пересекали кожу на талии и спине. Кожа была горячей, чувствительной.

Боль напоминала, что я жива. Что я всё ещё могу чувствовать.

«Игла» лежала у моих ног, тихо, недвижно. Даже как-то жалко, как будто её выбросили, посчитав швейной принадлежностью. Я бережно подняла её и положила рядом с кулоном.

Сталь и камень. Два моих союзника. Один — холодный и верный. Другой — тёплый и предательски манящий.

Я смотрела на них, лежащих рядом на тёмном дереве столика. Два источника силы. Одна — простая, честная, смертоносная. Другая — сложная, двусмысленная, ведущая в пропасть.

Мне были нужны обе.Без «Иглы» я была бы беззащитна в мире людей. Без кулона — бессильна против самого мира. Мы подходили друг другу.

Я подошла к окну. На дворе сгущались сумерки, окрашивая сады в грязно-лиловые, синеватые тона. Где-то там, за этими стенами, ехал в новую клетку Касиэль.

Мой будущий инструмент хаоса.

Мне показалось, что мы с ним должны были стать союзниками. Он тоже, судя по всему, не очень любил людей.

Уголок губ дрогнул в подобии улыбки. Не радости.

Предвкушения.

Сделка была заключена. Цена — астрономическая, но не деньгами. Ценой был ещё один шаг вглубь той трясины, из которой уже не выбраться. Ценой было знание, что теперь у меня есть не просто «зверь».

У меня есть сообщник в самоубийстве мира.

Сообщник.Да, пусть будет так. Не орудие, а сообщник. Так легче. Так… честнее. Мы оба были жертвами этой системы. И мы оба собирались её уничтожить. Разными путями, с разными целями, но уничтожить.

В этом был странный, извращённый родственный дух братства.

Я потушила все свечи, кроме одной. Легла в холодную постель. Прижалась лбом к прохладной шёлковой подушке.

Пламя единственной свечи отбрасывало на стены и потолок гигантские, пляшущие тени. Я закрыла глаза, прислушиваясь к треску свечи.

Это была лучшая колыбельная.

За стеной послышалось сдержанное покашливание — Кассианвозвращался к себе. Мило похрапывать. Мечтать, наверное, о том, чего он пока не мог сделать в плане Империи, о том, как его Императрица нежна и покорна.

Его шаги за стеной были тяжёлыми, уверенными. Шаги хозяина. Шаги того, кто думает, что контролирует мир.

Пришлось встать — негоже встречать Императора в постели, отвернувшись в стенку носом. Даже если ты — Императрица.

Конечно же, он заглянул в мои покои. Увидев, что я стою, почти нагая, он тихо и с уважением произнёс:

— Моя Императрица, Вы порадуете меня сегодня своим вниманием? Или Вам нездоровится? Позвать лекаря или жрецов, моя дорогая?

Ох, ни тех, ни других мне не надо.

— Мой благородный Император, мне нездоровится… но не стоит обременять этим пустяком лекарей или жрецов. Я немного устала, только и всего. Прости меня, мой нежный зверь, но я лучше сегодня побуду у себя, если мне позволено, конечно…

Он смотрел на меня и на моё платье у ног, раскинувшееся фиолетово-чёрными волнами, и я видела, слышала и чувствовала, как он желает моего тела.

«Пусть видит то, чего не получит сегодня. Пусть помнит, что даже нагое тело Императрицы — неприкосновенно, если на то её воля»— какая хорошая мысль…

Император Кассиан тяжело вздохнул и, пожелав мне ясных снов, ушёл в свои покои, тихо затворив за собой дверь.

Глава 3. Веста

22 июня 1216 года

Весь вчерашний день прошёл как в тумане — я словно призрак бродила по замку, вспоминая. Тайные ходы, потайные комнаты, лазейки в стенах. Каждый проход, дверь, подземный туннель, о котором знали только старшие члены семьи. В прошлой жизни эти знания пришли слишком поздно — когда замок уже горел, когда уже некого было спасать.

Сейчас я методично прочёсывала все уровни, отмечая маршруты эвакуации. Когда всё начнётся, я выведу отсюда всех, кто дышит. Никто больше не умрёт из-за моей слабости или незнания.

К счастью, братья уехали в столицу вчера утром и вернутся только к вечеру. Я точно не была готова к встрече с ними. Эдвин с его проницательным взглядом, Лорен с его бесконечной болтовнёй и объятиями...

Нет. Не вчера.

Сегодня я проснулась по привычке прошлой жизни — за полтора часа до рассвета.

Тело дёрнулось, глаза распахнулись в полной темноте, сердце забилось в боевом ритме. Три года такого пробуждения — когда каждое утро может быть последним, когда тревога звучит в любой момент — выработали рефлекс. Организм просыпается мгновенно, готовый драться или бежать.

Пролежала несколько секунд, тяжело дыша, вслушиваясь в тишину. Никаких криков. Никакого запаха гари.

Только тиканье часов, шорох ветра за окном, далёкое уханье совы.

Мир. Покой. Затишье перед бурей.

Скинув одеяло, встала. Ноги сами понесли к окну. Выглянула — небо чернильно-чёрное, усыпанное звёздами. До рассвета ещё час, может, чуть меньше. Замок спит.

Идеальное время.

Недолго думая, переоделась в тренировочный костюм — тёмный, удобный, не стесняющий движений. Прихватила перчатки — пригодятся.

И направилась в восточную башню.

* * *

Покои нашей семьи располагались на третьем этаже западного крыла — отец занимал целый сектор, мы с братьями жили по соседству. Восточная башня находилась на противоположной стороне замка, соединялась с основным зданием крытым переходом на уровне четвёртого этажа.

Идеальное место для скрытых тренировок.Туда почти никто не ходит — разве что отец, когда проводит эксперименты с магией. Но в такую рань? Нет, он ещё спит.

Я крадучись двигалась по коридорам, держась в тени, избегая факелов. Старые рефлексы вернулись сами — лёгкая походка на носках, дыхание ровное и бесшумное, тело прижато к стене. Разведка, проникновение, скрытность — навыки, которым меня научила война с монстрами.

Миновала поворот, прошла мимо портретной галереи (предки смотрели с полотен строго и осуждающе), спустилась по служебной лестнице на второй этаж, потом поднялась по другой — на четвёртый.

Переход в башню охранялся магическим замком — сложное заклинание, реагирующее только на кровь рода Эккард. Я приложила ладонь к двери, выпустила каплю маны. Замок щёлкнул, дверь беззвучно отворилась.

Внутри царил полумрак. Узкая винтовая лестница уходила вверх, теряясь во тьме. Я зажгла небольшой огонёк на кончике пальца — ровно столько, чтобы видеть ступени.

Начала подъём.

Первый уровень— лаборатория огненной магии. Большое круглое помещение с высокими потолками. Алхимические столы вдоль стен, заваленные колбами, ретортами, мензурками. Магические печи для экспериментов — в них отец проверяет новые формулы заклинаний, плавит кристаллы, создаёт артефакты. Полки забиты реагентами — порошки, настойки, сушёные травы, минералы.

Запах специфический — серы, пепла, чего-то сладковато-едкого. Я поморщилась и ускорила шаг.

Второй уровень— библиотека магических гримуаров. Моя любимая комната в прошлом. Около пятисот редчайших книг по магии огня, собранных за триста лет существования рода. Некоторым фолиантам больше тысячи лет — страницы пожелтевшие, переплёты ветхие, но содержание бесценно.

Запертые шкафы с опасными знаниями — запретные техники, кровавые ритуалы, некромантия огня. Доступ только для магов семьи, и то с разрешения отца.

Я задержалась на секунду, провела пальцами по корешкам. Эти книги спасли мне жизнь не раз. Теперь спасут снова — я перечитаю их все, вспомню все заклинания, все техники.

Но потом. Сейчас нет времени.

Третий уровень— медитационная комната. Круглое помещение с высоким куполом. На полу выложен магический круг из серебра и огненных кристаллов — он фокусирует энергию, усиливает заклинания. Здесь проводятся ритуалы усиления силы, здесь отец практикует сложнейшие техники.

Воздух плотный, насыщенный маной. Дышать тяжело — будто вдыхаешь не воздух, а чистую энергию.

Я пройду сюда позже, когда освою базовый контроль. Пока рано.

Четвёртый уровень— верх башни. Астрономическая обсерватория. Телескоп стоит в центре, направленный в открытый купол. Звёзды сияют над головой — яркие, холодные, равнодушные.

Открытая площадка под куполом — метров десять в диаметре. Каменный пол, невысокие перила по краю. Ветер гуляет свободно, треплет волосы, остужает разгорячённую кожу.

Идеальное место.

Я вышла на площадку, огляделась. Темнота начала отступать — на востоке небо посветлело, окрасилось серо-синими тонами. До рассвета минут двадцать.

Достаточно.

Я стянула перчатки, скинула лёгкую куртку. Размялась — руки, ноги, шея, спина. Мышцы затёкшие, слабые. Это тело ещё не знает войны. Не знает изматывающих маршей, бессонных ночей, бесконечных битв.

Но научится. Очень скоро.

— Ладно, Веста, — пробормотала я себе под нос, — покажи, на что способна эта тушка.

Приняла стойку — ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, вес на носках. Руки свободно опущены вдоль тела.

Глубокий вдох. Выдох.

Концентрация.

Закрыв глаза, нырнула внутрь себя. Там, в центре груди, пульсировал источник — ядро маны, средоточие моей силы. Сейчас оно маленькое, тусклое, слабо пульсирующее. В прошлой жизни, на пике, оно разрослось до размера кулака, пылало ярко-синим светом.

Нужно снова достичь того уровня. И превзойти.

Я потянулась к источнику мысленно, коснулась. Тепло разлилось по венам, мана откликнулась жадно, радостно. Огонь — моя стихия, моя суть. Мы с ним одно целое.

Вытянула правую руку вперёд, раскрыла ладонь.

— Зажгись, — прошептала.

Пламя вспыхнуло над ладонью — небольшое, красно-оранжевое, танцующее. Обычное пламя рода Эккард. Температура около тысячи градусов. Достаточно, чтобы поджечь дерево, расплавить свинец.

Но недостаточно для настоящей битвы.

В прошлой жизни я достигла синего пламени. Температура от тысячи шестисот градусов и выше, на пике концентрации — две тысячи. При такой температуре плавится сталь, испаряется плоть, рушатся магические щиты.

Мастера вроде отца достигают бело-золотистого пламени — до тысячи четырёхсот градусов. Это считается вершиной для огненных магов.

Но синее — выше. Опаснее. Смертоноснее.

И я уже достигала его однажды.

Значит, достигну снова.

— Контроль, — пробормотала я, глядя на огонёк. — Концентрация. Слияние.

Техника основана на сверхконцентрации маны и кислорода. Нужно создать локальную область с повышенным содержанием кислорода, затем поджечь сверхсжатой маной.

Эту технику открыла только на третий год войны — случайно, в бою, когда я оказалась прижата к озеру. Задыхалась, хватала ртом воздух, собирала последние остатки сил. И тогда что-то щёлкнуло в голове — вода содержит кислород. Если разложить её магией, высвободить кислород, сжать его вокруг пламени...

Результат превзошёл ожидания. Виверна, что пыталась меня убить, сгорела за три секунды. От неё остался только обугленный скелет.

После этого я тренировалась, совершенствовала технику. На момент смерти владела ею почти идеально.

Почти.

Ошибка — и огонь пожирает заклинателя. Я видела, как это случилось с Рутом, одним из магов нашего отряда. Он попытался создать синее пламя, не рассчитал концентрацию. Огонь вспыхнул, вырвался из-под контроля, поглотил его целиком. Мы даже не успели закричать. Через пять секунд от него осталась горстка пепла.

С тех пор я была предельно осторожна.

Сейчас нужно вспомнить ощущения. Вернуть контроль.

Я сосредоточилась на пламени в ладони. Медленно начала сжимать ману, уплотнять её. Огонь становился ярче, жарче. Красный переходил в оранжевый, оранжевый в жёлтый...

Но дальше не шло.

— Кровавая трещина мне в глотку, — выдохнула я сквозь зубы. — Давай, Веста. Ты делала это сотни раз!

Сжала сильнее. Пламя затрепетало, начало менять оттенок — жёлто-белый, почти...

Рассыпалось.

Я охнула, качнулась. Мана откатила болезненной волной, ударила изнутри. В висках застучало, перед глазами поплыли чёрные точки.

— Сука! — рявкнула я, ударяя кулаком по перилам. — Слабая! Жалкая!

Недостаточно маны. Недостаточно контроля. Это тело ещё не готово.

Но я не сдамся.

— Ещё раз, — прорычала я. — Марш, Эккард! Не будь копьём без острия! Задание не выполнено!

Снова вытянула руку. Снова зажгла пламя.

Сжимала. Уплотняла. Пот выступил на лбу, руки задрожали.

Жёлтый... белый... почти...

Рассыпалось.

Боль пронзила ладонь — кожа обожглась. Я зашипела, но не отступила.

— Ещё!

Снова.

И снова.

И снова.

— Давай, Рэйчел, ты справишься! Не будь щитогрызом! — прокричала я в пустоту, не замечая, что назвала несуществующее имя. Рэйчел, воин из моего отряда, погибла полтора года назад.— Держи строй! Концентрация!

Пламя вспыхивало и гасло. Вспыхивало и гасло.

Руки покрывались ожогами — волдыри вздувались, лопались, кожа краснела, облезала.

Боль. Яркая, жгучая, честная.

И приятная.

Потому что это доказательство. Доказательство, что я двигаюсь вперёд.

— Последний раз, — прохрипела я. — В последний раз, Веста. Давай. Вспомни.

Закрыла глаза. Отпустила всё лишнее — боль, усталость, разочарование. Осталась только суть.

И тогда всплыло воспоминание.

Чёрное пламя Короля Демонов.

То, что пожрало меня. Убило. Уничтожило.

Я вспомнила не цвет. Не форму. Не жар или холод.

Вспомнила суть.

Пламя — это не просто химическая реакция. Не просто выделение тепла. Это трансформация. Преобразование материи в энергию. Это разрушение одного и рождение другого. Это смерть и жизнь одновременно.

Нужно не управлять огнём.

Нужно становиться им.

Я открыла глаза.

Вытянула обе руки вперёд, сплела пальцы в особый жест — техника, которую я видела в одном из гримуаров второго уровня. Тогда не поняла смысла. Теперь понимаю.

Вдохнула глубоко, набирая не просто воздух, а сам кислород. Мысленно разложила его, отделила от азота, сконцентрировала вокруг рук.

Выпустила ману — не потоком, а тонкой, сверхплотной нитью. Игла, а не молот.

И подожгла.

Пламя вспыхнуло.

Красное. Оранжевое. Жёлтое. Белое.

И синее.

Синее.

Оно горело между моими ладонями — маленький сгусток, размером с орешек, но яркий как солнце. Воздух вокруг искажался от жара. Камень под ногами задымился, начал плавиться.

Температура — тысяча семьсот. Может, больше.

Я держала его. Секунда. Две. Три.

Руки горели. Кожа обугливалась, мясо шипело. Запах жареного мяса ударил в ноздри — моя собственная плоть.

Но я держала.

Четыре секунды.

Пять.

Шесть...

Контроль дрогнул. Пламя вырвалось, метнулось вверх.

Я отпустила заклинание, упала на колени, хватая ртом воздух.

Руки... мои руки.

Ладони обожжены. Кожа слезла лоскутами, обнажив красную, сочащуюся плоть. Пальцы дрожали, не слушались.

Боль была невыносимой.

И прекрасной.

— Получилось, — прохрипела я, глядя на свои изуродованные руки. — Блять... получилось.

Шесть секунд. Всего шесть секунд я смогла удержать синее пламя.

В прошлой жизни, на пике, я держала его минутами. Формировала сгустки размером с человека. Швыряла их, как снаряды, сжигая монстров десятками.

Но это было потом. После трёх лет тренировок, боёв, отчаяния.

А сейчас я вернулась к началу.

И прошла первый шаг.

— Шесть секунд, — повторила я, медленно поднимаясь. Ноги подкашивались, голова кружилась от боли и истощения маны. — В следующий раз будет десять. Потом двадцать. Потом минута.

Я посмотрела на восток. Небо окрасилось розово-золотистыми оттенками. Солнце вставало, разгоняя тьму.

Рассвет.

Новый день. Новая жизнь. Новый шанс.

Я подняла обожжённые руки к небу, сжала их в кулаки, не обращая внимания на вспышки боли.

— Я вернулась, — прошептала. — И на этот раз всё будет иначе.

Ветер подхватил мои слова, понёс их над замком, над городом, над миром, который ещё не знал, что грядёт.

Но я знала.

И я была готова.

* * *

Спустилась обратно осторожно, прижимая руки к груди. Нужно было добраться до своих покоев, обработать ожоги, наложить повязки. К завтраку раны должны выглядеть как лёгкие бытовые ожоги — случайность при работе с магией. Ничего необычного для мага рода Эккард.

В коридорах уже начали появляться слуги — готовились к новому дню. Я проскользнула мимо них незамеченной, благо научилась ходить тихо.

Добралась до комнаты.

Достала из тайника мазь — алхимический состав для заживления ожогов. Отец делал её сам, держал в лаборатории. Я стащила баночку ещё вчера, предвидя, что понадобится.

Намазала руки — мазь обожгла ещё сильнее, я стиснула зубы, чтобы не закричать. Потом завернула ладони в чистые бинты.

Посмотрела на себя в зеркало.

Растрёпанные волосы. Бледное лицо. Тёмные круги под глазами. Забинтованные руки.

Но в глазах горел огонь.

Синий огонь.

— Ничего, — сказала я своему отражению. — Это только начало.

Впереди были месяцы тренировок. Боль. Кровь. Пот. Слёзы.

Но я пройду через это.

Потому что у меня нет выбора.

Я усмехнулась своему отражению — хищно, по-волчьи.

— Давай, Веста. Покажи этому миру, на что способна Огненная Ведьма.

Так меня называли в последний год войны. Огненная Ведьма. Безумная герцогиня, что сжигала монстров сотнями, что смеялась в лицо смерти, что плевала на правила.

* * *

Лёгкий стук в дверь — и в комнату просочилась молоденькая горничная. Лет шестнадцати, круглолицая, с вечно испуганными глазами.

— Леди Веста, завтрак подадут через час, я уже набрала ванную...

Я даже не дала ей договорить. Встала и направилась в соседнюю комнату — мою личную ванную. Нечего слушать, что она там ещё выпалит. Я и так знала предстоящий ритуал. До мельчайших деталей. Каждый мучительный этап.

И ненавидела его до глубины души.

Сначала ванная с ароматическими маслами — потому что блядская леди должна благоухать, как сраный цветок. Потом макияж — румяна, пудра, помада, вся эта дребедень. Потом причёска — эти упёртые женщины будут пытаться укротить мои кудри шпильками. Пустая трата времени и сил, потому что они по обыкновению всё равно повылезают к обеду. Строптивые, как хозяйка.

Я невольно усмехнулась своим мыслям.

А после — самое весёлое. Изнурительное запихивание моего тела в тиски корсета и натягивание тяжелённой, неудобной юбки. Не дай бог сегодня меня утянут так, что сиськи будут в миллиметре от свободного выгула. В этот раз точно поубиваю этих безмолвных болванок.

* * *

Так всё и происходило. Точно в том порядке, что я помнила.

Ванная— горячая, ароматная, расслабляющая. Я лежала в воде, пытаясь не думать о том, что через год такая роскошь станет невозможной. Что я буду мыться из ведра холодной водой раз в неделю, если повезёт.

Макияж— горничные колдовали над моим лицом, тыкали кисточками, мазали какой-то хренью. Я сидела с каменным лицом, мысленно считая до ста, чтобы не схватить одну из них за руку и не сломать.

Причёска— две девицы атаковали мои волосы с двух сторон. Гребни, шпильки, ленты. Кудри сопротивлялись героически. Я мысленно болела за них.

А потом началась экзекуция.

Корсет.

— Если ты ещё раз коснёшься моей титьки, я тебе руку отгрызу, катакомбная мразь! — рявкнула я, когда одна из горничных в очередной раз попыталась утрамбовать мою грудь в корсет.

Они перетянули шнуровку так, что дышать было невозможно. Рёбра трещали. Лёгкие требовали воздуха. А эти дуры пытались ещё и грудь запихнуть так, чтобы она не выскакивала.

Горничная побледнела, попятилась.

— Госпожа Веста, — голос Агатыпрозвучал ледяным укором, — ваше поведение недопустимо. Если вы продолжите в том же духе, я вынуждена буду сообщить об этом герцогу.

Я медленно развернулась к ней.

— Тогда пусть расслабят корсет, — процедила я сквозь зубы, — вместо того чтобы лапать мою грудь, как на скотном рынке.

Агата не дрогнула. Даже бровью не повела. Просто смотрела своими холодными карими глазами, полными осуждения.

И проигнорировала замечание.

Горничные продолжили затягивать корсет.

Я стиснула зубы, чтобы не заорать матом на всю комнату.

* * *

Как только пытки закончились, мне пришлось почти бежать в столовую. Отец ненавидел опозданий. Моветон, чтоб его за ногу.

Хорошо, что семейная столовая располагалась на третьем этаже — не пришлось тащиться через весь замок в этом чёртовом корсете и юбке, которая весила, как мешок с камнями.

Я влетела в коридор — и почти столкнулась с ним.

Себастьяном Вайсс.Мажордом замка Эккард.

Шестьдесят семь лет, высокий, худощавый, абсолютно прямой — будто вместо позвоночника у него стальной прут. Седые волосы зачёсаны назад, аккуратная седая бородка клинышком, серые глаза за тонкими очками в золотой оправе. Безупречный чёрный фрак с серебряными пуговицами, белоснежная рубашка, белые перчатки.

Он двигался бесшумно как призрак. Появлялся из ниоткуда. Всегда в нужном месте в нужное время.

Служил Эккардам сорок лет — начинал ещё слугой при деде отца. Знал все секреты замка, всю грязь семьи. И хранил абсолютно. Характер невозмутимый, педантичный до маниакальности, с тонкой иронией, которую он тщательно скрывал.

Управлял замком железной рукой в бархатной перчатке.

Сейчас он стоял у дверей столовой, держа руку на ручке. Видел, что я задыхаюсь, что мне нужна секунда перевести дыхание.

И всё равно открыл дверь.

Сука.

Когда я поравнялась с ним, невзначай наступила каблуком ему на ногу. С силой.

Его лицо не дрогнуло. Даже бровью не повёл.

Но я знала — он почувствовал.

— Пардон, — выпалила я, изображая смущение. — Искренне извиняюсь за столь серьёзную провинность. Надеюсь, зла на меня держать не будете. Боюсь, от сна не до конца пробудилась.

— Веста Эккард. Сядь.

Голос отца — сухой, властный, не терпящий возражений — оборвал мой маленький спектакль.

Я замолчала на полуслове и юркнула в столовую.

* * *

Семейная столовая была одним из немногих мест в замке, где чувствовалось подобие уюта.

Двадцать на пятнадцать метров, не слишком огромная, как парадная. Овальный стол из тёмного дерева на двенадцать персон — сейчас накрыт только на два места, для меня и отца. Братья ещё не вернулись из столицы.

Камин вдоль стены. Большие окна, через которые лился утренний свет. Портреты предков на стенах — все с одинаковыми янтарными глазами, все строгие.

Более личная атмосфера, чем в парадных залах.Здесь семья обедала, когда не было официальных приёмов.

На столе уже было накрыто — овощи, фрукты, свежий хлеб, салат, суп. Простой завтрак, по меркам аристократов.

Раньше я бы взвыла от такого скудного меню. Потребовала бы пирожных, сладостей, горячего шоколада.

Сейчас, пройдя голод и холод, это выглядело как пир.

Я была готова есть руками.

Отец сидел во главе стола, аккуратно накладывал себе салат — два листа, два кусочка огурца. Ел размеренно, не торопясь, соблюдая идеальные манеры.

Я плюхнулась на стул, схватила вилку и...

— Веста, — голос отца прозвучал тихо, но в нём чувствовалась сталь. — Твоё поведение недопустимо. Агата сообщила, что ты угрожала горничным.

— Настучала уже, крыса, — пробурчала я себе под нос, накалывая помидор.

УДАР.

Отец стукнул кулаком по столу — так сильно, что приборы подпрыгнули и звякнули друг о друга. Бокалы зазвенели. Я вздрогнула, чуть не уронив вилку.

— Прошу прощения, отец, — поспешно выпалила я, опуская взгляд. — Возможно, я действительно повела себя грубо. Но прошу меня понять — на то были веские причины.

Как же меня раздражало, что каждое слово нужно осмыслить и примерить, прежде чем произнести.В прошлой жизни я говорила, как дышала — коротко, грубо, по делу. Матом через слово. Приказами. Командами.

Светская болтовня вылетела из головы к концу первого года войны.

— Посмотри на себя, — проговорил отец медленно. — Как ты сидишь!

Я моргнула, перевела взгляд на себя.

Сидела, откинувшись на спинку стула и раскинув ноги.Поза солдата в редкие минуты отдыха — расслабленная, удобная, абсолютно неприличная для леди.

— Простите, — пробормотала я, сделав вид, что смущаюсь.

С усилием сдвинула ноги, выпрямила спину, сложила руки на коленях. Склонила голову, изобразив раскаяние.

— Простите, отец.

Герцог Рейнхард смотрел на меня долго, изучающе. Лицо каменное, но я видела — с каждой секундой он багровел всё сильнее.

Особенно когда я начала есть.

Я старалась. Честное слово, старалась. Держала вилку правильно, резала ножом аккуратно, не чавкала.

Но скорость... Скорость выдавала.

Я уплетала, как голодный зверь. Потому что была голодным зверем — три года войны научили есть быстро. Никогда не знаешь, когда прервут тревогой. Никогда не знаешь, будет ли еда завтра.

Хватай, что дают, жри быстро и благодари богов.

— Веста!

Рык отца заставил меня замереть с вилкой на полпути ко рту.

«Блять».

Я по привычке чуть не плюнула прямо под стол. Слава богу, почувствовала его взгляд — тяжёлый, янтарный, пылающий — и успела остановиться.

Сглотнула слюну.

— Я так понимаю, — проговорил отец ледяным тоном, — все уроки этикета прошли для тебя даром.

Пауза.

— С завтрашнего дня ты возвращаешься к учёбе. Будешь ходить на все теоретические занятия вместе с Лореном.

Я аж побагровела.

— Отец, я всё это знаю!

— Знать и применять — разные вещи, Веста, — оборвал он. — И пока ты мне действиями не докажешь обратное, обязана присутствовать на всех занятиях.

Он поднялся из-за стола, аккуратно промокнул губы салфеткой.

— Завтрак окончён.

И ушёл. Даже не выслушал. Не дал шанса объясниться.

Хотя... В нашем доме герцогу не перечат. Вряд ли я смогла бы его переубедить, даже если бы он дал мне этот шанс.

Дверь закрылась за ним.

Я сидела, глядя на недоеденную тарелку.

— Вот же дитя Нергала проклятое! — выругалась я вслух, вытирая рот тыльной стороной руки.

И замерла.

Потому что почувствовала взгляд.

Медленно повернула голову.

Себастьян Вайссстоял у двери, держа поднос с пустыми тарелками. Смотрел на меня своими серыми глазами за тонкими очками.

Невозмутимо. Но я поклялась бы — в глубине мелькнула искра иронии.

«Да блять, что за день».

— Лист салата попался горький, — выпалила я, изображая улыбку.

Себастьян молчал. Долго.

Потом медленно склонил голову.

— Разумеется, леди Веста, — голос тихий, вежливый, абсолютно нейтральный. — Я распоряжусь, чтобы повара тщательнее отбирали салат. Горькие листья недопустимы за столом Эккардов.

Пауза.

— Хотя, — добавил он, и я поклялась, в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку, — мне казалось, что горечь обычно вызывает гримасу, а не... столь колоритные эпитеты. Но что я понимаю в ботанике. Я всего лишь скромный слуга.

Он поклонился — идеально, под точным углом — и скользнул к двери.

Я сидела, наблюдая, как он бесшумно удаляется, как призрак.

Старый хрен.Он всё слышал. Всё видел. И прекрасно понимал, что никакой салат не был горьким.

Но промолчал.

Сорок лет службы научили его многому. В том числе — когда нужно промолчать.

Я вздохнула, откинулась на спинку стула (плевать на манеры, отец всё равно ушёл), потёрла виски.

— Занятия с Лореном, — пробормотала я себе под нос. — Уроки этикета. История. Литература. Танцы. Музыка. Вся эта показушная хрень.

Год. Целый год я буду вынуждена сидеть на этих бесполезных занятиях, делать вид, что слушаю, кивать в нужных местах, улыбаться.

Когда мне нужно тренироваться, каждый день на счету, до апокалипсиса остаётся меньше года.

Я сжала кулаки, ощущая, как под бинтами ноют обожжённые ладони.

— Ладно, — выдохнула я. — Ладно. Буду ходить на эти чёртовы занятия. Буду сидеть тихо, как примерная дочка. Буду улыбаться и кланяться.

А по ночам — тренироваться. В башне. Тайно. Пока все спят.

Днём — леди Веста Эккард, взбалмошная младшая дочь герцога, неумеха с отвратительными манерами.

Ночью — воин. Маг. Огненная Ведьма.

Я усмехнулась и поднялась из-за стола.

План был не идеален. Но это лучше, чем ничего.

Я направилась к выходу — и замерла у двери.

На пороге стоял Себастьян. Всё так же невозмутимый, с подносом в руках.

— Леди Веста, — произнёс он тихо, — позволю себе дать совет.

Я напряглась.

— Слушаю.

— Горничная Марта, которой вы сегодня угрожали, — племянница капитана Рауля. Он очень любит девочку и был бы... огорчён, узнав о подобном обращении.

Он сделал паузу, поправил очки.

— Агата Шварц докладывает герцогу обо всём. Абсолютно обо всём. Включая время, когда вы просыпаетесь, и время, когда ложитесь спать.

Ещё одна пауза. Его серые глаза смотрели прямо в мои.

— А восточная башня, как известно, имеет скверную привычку — каменные ступени скрипят. Особенно на третьем уровне, седьмая ступень снизу. Я бы рекомендовал наступать на край, ближе к стене. Там тише.

Он поклонился и удалился, оставив меня стоять с открытым ртом.

Что... Какого...

Он знал.

Себастьян Вайсс, мажордом, верный слуга дома Эккард, хранитель всех секретов — знал, что я хожу в башню. Знал, что тренируюсь тайком.

И только что дал мне совет, как делать это незаметнее.

Почему?

Я стояла, переваривая информацию.

Потом медленно улыбнулась.

Старый хитрый лис.Он повидал многое. Пережил многих. Знал, когда нужно докладывать, а когда — промолчать.

И, видимо, решил, что мои ночные тренировки — тот случай, когда лучше промолчать.

Интересно.

Очень интересно.

— Спасибо, Себастьян, — прошептала я в пустой коридор, зная, что он всё равно услышит.

Призраки всегда слышат.

Развернулась и направилась в свои покои. Впереди был долгий день — нужно было готовиться к возвращению братьев, продумывать, что сказать, как себя вести.

Глава 4. Беатрис

22 июня 1216 года

Я проснулась от мысли о том, что сегодня ночью Егоприсутствие ощущалось несколько иначе — более длительное, нежели всегда. Из темноты не хотелось вырываться — в темноте свет не резал глаза, и это было даже приятно.

Но…Предстоит большая работа, которую надо выполнить. И, смею верить, когда всё закончится, моих глаз более не коснётся свет этого проклятого солнца…

Я услышала его голос. Сегодня он особенно громкий. «Слеза Демона». Куда же я без твоей тёплой указки…

Я лежала неподвижно ещё несколько мгновений, наслаждаясь этой томной близостью с тьмой. За тяжёлые бархатные шторы просачивался первый утренний свет, рисуя на стенах причудливые узоры. В этом полумраке мои покои казались не обиталищем императрицы, а подобием усыпальницы.

Правильно. Надо привыкать быть как можно ближе… К концу.

Откинув покрывало, я села в постели. Холод утра обжёг обнажённые плечи острыми иголками, но я не поёжилась. Холод был честен — в отличие от тепла человеческих объятий, которое неизменно оборачивалось предательством. Мои иссиня-чёрные волосы водопадом спадали по спине, и в полумраке они казались живыми, словно тени, готовые поглотить весь мир.

Двадцать пять дней до полнолуния.Двадцать пять дней до того, как Торнхилл сломает пантеру… Или сам станет «добычей». Только уже моей, а не зверолюда.

Эта мысль повторялась в голове как мантра. Я чувствовала, как кровь в венах ускоряется от предвкушения. Скоро. Очень скоро всё начнётся.

Я коснулась паркета босыми ногами. Ледяной пол отозвался острой болью, пробегающей от пяток до самых кончиков пальцев, но мне это нравилось. Боль пробуждала, напоминала о реальности этого жестокого мира, не давала забыть о клятве мести, которую я дала после того, как мою семью уничтожили, как болотных ползунов.

Каждый шаг по холодному дереву был напоминанием о том, что я жива, что я всё ещё способна чувствовать, и значит — я справлюсь.

Кулон лежал на туалетном столике там, где я его оставила прошлой ночью, но даже через всю комнату я чувствовала его манящий зов. Словно живое сердце, пульсирующее в ритме древних заклинаний.

В глубине авантариса что-то медленно ворочалось. Золотистые прожилки в камне словно двигались, плавились, перетекали одна в другую, создавая узоры, понятные только мне и Тому, кто стоял за гранью.

Я взяла кулон в ладони, и демоническое тепло тут же разлилось по коже — сначала нежно, почти ласково, затем всё настойчивее. Оно поползло вверх по руке, словно живая змея, достигло плеча, скользнуло к груди и сжало сердце в тёплом, почти нежном кольце.

На мгновение мне показалось, что я слышу второе сердцебиение — не своё, а Его. Более медленное, древнее, пропитанное мощью тысячелетий.

— Ещё на шаг ближе к цели, моя путеводная нить. Пора.

Голос не звучал извне — он резонировал прямо в сознании, бархатный, низкий, пропитанный силой, перед которой хотелось преклониться, и ненавистью, от которой хотелось сбежать. В нём слышалась насмешка того, кто наблюдает за суетой смертных с высоты бесконечности.

«Двадцать пять дней»,— мысленно ответила я, застёгивая цепочку на шее. Камень лёг на грудь, и его пульс слился с моим, создавая единый ритм. Я чувствовала, как эта энергия наполняет меня, её тело, но продолжает пожирать душу.

Если от неё вообще что-то осталось.

— Всё идёт по плану, — голос стал острее, словно лезвие, прижатое к горлу. — Торнхилл сломает пантеру. Зверь станет твоим орудием. Но помни, Беатрис — грубая сила лишь молот, раскалывающий оболочку. Истинная работа начнётся, когда Тьма воцарится, и ей нужно будет управлять.

«Благодарю за напоминание, Архивариус. Ты всегда так внимателен ко мне»,— подумала я в ответ, создавая ещё одну завесу, через которую Он пока ещё ни разу не пробирался. У меня попросту почти не осталось сил. Но никому нельзя об этом знать. И мне стоит об этом забыть.

Тихий смех прокатился по сознанию — липкий и тёплый, как мёд, смешанный с ядом. В нём чувствовалось не только веселье, но и предвкушение хаоса, который мы вскоре принесём в этот упорядоченный мир.

— О, ты так восхитительно самостоятельна, Императрица. Но я бы хотел напомнить о разнообразии. Мне кажется, ты давно не общалась со своей… семьёй, не так ли, моя тёмная льдинка?

Я сжала кулон в ладони так сильно, что острые грани впились в кожу, но крови не было. Камень не ранил — он метил. Оставлял на коже невидимые знаки принадлежности.

«Ты, как всегда, прав. Разнообразие точно будет, мой Повелитель».

— Слова твои — музыка для меня. Я скоро вернусь, Беатрис. Приятно иметь с тобой дело.

Присутствие отступило, оставив после себя лишь слабый аромат серы и пепла. Я разжала ладонь — на коже остались красные отметины от граней кулона, но они уже бледнели, растворяясь в утреннем свете.

Подойдя к зеркалу, я внимательно изучила своё отражение. Идеальная Императрица смотрела на меня с поверхности полированного серебра — лицо спокойное, благородное, полное достоинства.

Но я видела то, что скрывалось за этой маской: холодную ярость, терпеливо ожидающую своего часа, и жажду разрушения, которая с каждым днём становилась всё сильнее.

* * *

Малая столовая встретила меня привычной картиной императорского единства — той самой ложью, которую мы разыгрывали каждое утро с безупречной, отработанной до автоматизма точностью. Массивный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью, серебряная посуда, отражающая утренний свет, свежие фрукты и выпечка — всё это создавало иллюзию семьи и процветания государства.

Но я видела правду, скрытую за этим фасадом: каждый сидящий здесь человек был жалким рабом своих страхов, амбиций и обязанностей. Каждый играл роль, назначенную ему судьбой или обстоятельствами.

И каждый ненавидел эту роль по-своему.

Император Кассиан III, убийца моего отца, сидел во главе стола, и даже сейчас, за завтраком, его осанка оставалась безупречно прямой — спина как стрела, плечи развёрнуты, подбородок слегка приподнят. В свои 47 лет он всё ещё выглядел грозным воином: высокий (185 см), с мощным каркасом мышц, сохранившимся со времён активной военной службы.

Каждый его жест говорил о привычке командовать, о том, что он никогда не сомневается в своём праве решать чужие судьбы.

Тёмные волосы, густо тронутые благородным серебром у висков, были аккуратно зачёсаны назад. Но в этой седине я видела не мудрость возраста, а бочки крови, пролитой ради власти. Его лицо с резкими, чёткими чертами было изборождено морщинами, но это были не морщины смеха — это были борозды постоянного напряжения, след десятилетий правления железной рукой.

Острые серые глаза скользили по донесениям с той же беспощадностью, с которой он когда-то рассекал врагов мечом на поле боя. В этих глазах не было ни капли тепла — только холодный расчёт и готовность уничтожить любого, кто встанет на пути к цели.

«Как же ты постарел с тех пор, как убил моего отца... Но это тебе даже идёт, мой Император. Ничего, скоро вся твоя голова станет белой… Или — красной. От крови».

Принцесса Роза, двадцатидвухлетняя дочь императора, сидела по правую руку от отца, и в каждом её движении чувствовалась осторожная наблюдательность. При своём не очень высоком росте и слегка полноватой фигуре она могла бы показаться обычной придворной дамой, увлекающейся сладостями и романами.

Но стоило взглянуть в её карие глаза, прищуренные в гримасе внимательности, как становилось ясно — перед тобой острый, расчётливый ум, способный разгадать самые сложные интриги.

Её густые тёмно-русые волосы были заплетены в тяжёлые косы толщиной с мужскую руку — не изысканная придворная причёска, призванная подчеркнуть женственность, а символ природной силы и практичности. Роза не тратила время на пустые украшения.

Хоть в чём-то мы с ней похожи. Но до меня ей далеко.

Сейчас она неторопливо намазывала булочку маслом, но я видела, как её взгляд постоянно возвращается к каждому из сидящих за столом. Она смотрела на всех так, как непозволительно было смотреть принцессе, выстраивая невидимые карты влияния и зависимостей.

Что ж, думаю, ей стоит напомнить об этикете.

«Слишком умная девочка. Она подозревает, что что-то не так... но пока не знает что именно. Это её слабость — подозрение без доказательств. Таких глупостей никто не воспринимает всерьёз. Да и её природа против неё — кроме папеньки никто не заплатит за её слова и медной кроны. А вот за тело — могут и золотыми расплатиться…»

Девятнадцатилетний принц Дэмиансидел в углу стола, практически растворившись в тени. Его хрупкое телосложение делало его похожим скорее на библиотекаря, чем на принца воинской империи. Сутулые плечи — результат бесчисленных часов, проведённых за манускриптами и алхимическими трактатами.

Отстранённое выражение лица и рассеянный взгляд ореховых глаз говорили о том, что его мысли в данный момент витают где-то в мире магических формул и научных гипотез. Его русые волосы небрежно падали на лоб — постоянный предмет недовольства отца, который требовал от сыновей строгого соблюдения «правил игры».

Пальцы Дэмиана машинально чертили что-то на салфетке — то ли руны, то ли формулы, только ему ведомые закорючки. Он был полностью поглощён книгой, которую читал даже за завтраком, изредка что-то бормоча себе под нос — воистину, умом тронулся, бедняжка…

«Безобидный мечтатель. Живёт в мире иллюзий и теорий. Посмотрим, как ты запрыгаешь, когда тебя станут поджаривать ещё живым. Может быть, тогда и повзрослеешь».

Дэмиан не был опасен. Всё равно что мышь против целой своры кошек. Даже клочка серой шерстки не останется.

Девятилетняя принцесса Марианнасидела между братьями, маленькая и хрупкая, казавшаяся младше, чем она есть. Её худощавое тело было словно готово раствориться в воздухе от одного резкого слова. Каждое движение выдавало глубокую неуверенность — она постоянно оглядывалась, словно ожидая неприятностей или что придёт добрый эльф и уведёт её за руку прямо в волшебный лес.

Наивная глупышка, жизнь которой стала смертью той, в чьей утробе она была зачата.

Светло-карие глаза, взгляд «забитого волчонка» — она испуганно рассматривала всех, избегая прямого контакта. В них читалась постоянная тревога, желание стать невидимой, исчезнуть, чтобы не причинить никому неудобств.

Тонкие тёмно-русые волосы были аккуратно, но без изысков уложены — причёска бедной родственницы, а не принцессы империи. Она крошила хлеб на мелкие кусочки, не притрагиваясь к еде, прижимая к груди мягкую подушку — своё постоянное утешение и защиту от жестокого мира.

Будто бы подушка могла её защитить.

«Даже иногда жаль эту "мышку". Но её можно приласкать — и тогда она пойдёт за мной туда, куда я ей скажу. Даже в пасть Разлома».

И наконец — мой главный источник энергии на сегодня. Двадцатипятилетний Александрсидел прямо напротив меня, и его поджарое, упругое тело было напряжено, как туго натянутая струна идеально настроенной арфы. В каждом движении читалась сдерживаемая энергия — энергия воина, привыкшего решать проблемы мечом.

Его аристократически правильные черты лица были бы привлекательными, если бы не едва сдерживаемая неприязнь, которая портила весь его благообразный вид. Густые тёмные волосы были слегка взъерошены — верный признак того, что он провёл утро на тренировочном поле, выплёскивая свою горячую энергию в поединках с «тенями».

Пронзительные серо-зелёные глаза встретились с моим взглядом с неприкрытой враждебностью. В них полыхал огонь — не просто раздражение, а глубокая, выжигающая ненависть. Он ненавидел меня за то, что я заняла место его матери. За то, что я была его ровесницей. За то, что отец слушался меня больше, чем его.

«Да... пожалуй, ты. Именно ты, мой юный и горячий принц Александр, станешь обещанным разнообразием».

— Рада всех лицезреть в добром здравии, мой Император, принцы и принцессы, — произнесла я, входя в столовую и изображая безупречную улыбку Идеальной Императрицы. Эта маска почти срослась с моей кожей, а интонации были верхом изящества и дворцового этикета, за которыми никто и ничего не мог увидеть или почувствовать.

Я опустилась на своё место рядом с Кассианом, изящно расправив складки платья. Утреннее платье из тёмно-синего шёлка подчёркивало мой статус, но не выглядело вызывающе — идеальный баланс между элегантностью и скромностью.

Отклики были предсказуемы, как заученная пьеса: формальные кивки Розы и Дэмиана, едва слышный шёпот Марианны («Здравствуйте, Ваше Величество...»), сдержанный кивок Кассиана.

И красноречивое молчание Александра.

Кулон дрогнул, словно почуяв приближающуюся бурю эмоций. Камень нагрелся, прижавшись к коже на груди.

«Поиграем, наследный принц… Посмотрим, как ты сыграешь ЭТУ партию, "сынок"».

Я неспешно взяла чашку с чаем, отпила маленький глоток, наслаждаясь напряжением, которое уже начинало сгущаться в воздухе. Оно было почти осязаемым — густое, как мёд, сладкое, как карамель.

— Александр, дитя моё, — голос мой был тих, но отчётлив, как капли яда, растворяющиеся в медовом вине. Я слегка наклонила голову, изображая материнскую заботу. — Вы чем-то опечалены или кто-то посмел нарушить Ваш сон? Я вижу усталость в Ваших светлых глазах. Меня это удручает.

Я прекрасно знала, что он терпеть не может, когда я обращаюсь к нему как мать — это мне и нужно сейчас. Давай, принц, повесели меня.

Александр медленно поднял взгляд от тарелки, и в серо-зелёных глазах полыхнуло что-то хищное и опасное. Его пальцы сжали вилку чуть сильнее необходимого.

— Тронут заботой, Ваше Величество. Я прекрасно провёл эту ночь, бодр и полон сил.

Слова были вежливыми, но тон — ледяным, каждый слог отточен, как лезвие кинжала. В его голосе слышалось едва сдерживаемое презрение.

Роза застыла с булочкой на полпути ко рту, её карие глаза быстро метнулись между мной и братом. Дэмиан поднял глаза от книги, почувствовав нарастающее напряжение. Марианна сжалась ещё сильнее, вжимаясь в подушку, словно пытаясь соединиться с ней.

«Ха, вот так даже. Расстроил ты меня, Александр».

— Глаза матери видят больше, чем то, что можно выразить словами, — продолжила я, наклонившись вперёд и изображая искреннюю заботу. — Взрывы на полигоне слышны даже в моих покоях. Такие громкие и так много.

Я сделала небольшую паузу, давая словам впитаться.

— Вы слишком устали, должно быть, от бесконечных тренировок, видно, что Вы измотаны, дитя моё. Вам стоило бы больше заниматься дипломатией, а не слушать звон клинков. Далеко не все вопросы решаются грубой силой, сын мой. Для Вашего отца этот навык не менее ценен, чем владение оружием.

Воздух в комнате сгустился. Даже слуги, подающие еду, замерли, чувствуя нарастающую опасность.

Александр медленно отложил вилку. Его движения стали напряжённо-контролируемыми — верный признак того, что внутри бушует ураган. Пальцы сжались в кулак, костяшки побелели.

— Дипломатия? — повторил он тихо, слишком тихо. — Вы считаете, что защитить Империю можно только лишь красиво обманывая и выстраивая башни из ненужных слов?

В его голосе появилась опасная нотка, и я почувствовала, как кулон буквально вибрирует. Демоническая энергия пульсировала в такт моему пульсу.

«Умничка, отлично, продолжай, мой вспыльчивый. Какой взгляд, какие глаза… даже возбуждает».

— Я считаю, — голос мой стал почти шёлковым, мягким, как прикосновение кашемира, — что будущий Император обязан уметь не только красиво размахивать клинком на поле боя, но ещё и виртуозно применять клинки слов, которые могут ранить без единой капли крови, сын мой.

Я опустила взгляд на свои руки, сложенные на столе, изображая смирение.

— Дипломатия — это то, что отличает настоящего Императора от вспыльчивого и безрассудного юнца, который может одним неверным словом погубить всю Империю разом. И тогда не поможет даже отточенная техника владения оружием и магией.

Пауза. Я медленно подняла глаза и встретилась взглядом с Александром.

— Вы не согласны с Императрицей, мой юный друг?

Эффект был вполне ожидаемый и именно тот, которого я ожидала.

Лицо Александра сначала побелело, словно вся кровь отлила от головы, а затем налилось алой краской — лицом он стал похож на спелую ягоду клубники, когда она в самом соку. Его тело напряглось так сильно, что мышцы проступили под тканью рубашки, чётко вырисовывая и выставляя напоказ всю его физическую мощь.

— Вы... — он осёкся, сжав челюсти так сильно, что желваки заходили ходуном. Вены на шее набухли, выдавая внутреннее напряжение. — Вы осмелитесь учить меня править Империей?!

— АЛЕКСАНДР!— голос Кассиана грянул громом, отразившись от стен столовой.

Но принц уже не слышал предупреждений. Характер, о котором уже ходили слухи и складывали легенды менестрели, вырвался наружу. Он вскочил с места так резко, что стул с грохотом опрокинулся, звук металла о камень отозвался гулким эхом, и даже немного дрогнул стол.

— Отец! ОНАбудет учить меня быть ТОБОЙ?! — его голос сорвался на крик, в котором слышались нотки отчаяния. — Она пришла на всё готовое и будет учить меня, как править тем, чего не создавала?! Она и так заняла место моей матери и смеет называть меня своим сыном, а ты ей всё позволяешь!

Серо-зелёные глаза горели неконтролируемой яростью, в них отражался огонь, почти как тот, в пламени которого родился сам Король Демонов. Его руки дрожали — не от страха, а от переизбытка адреналина.

— Она — НИКТО!— продолжал он, и в голосе появилась горечь старых ран. — Безымянная выскочка...

— АЛЕКСАНДР!

Кассиан поднялся во весь рост, его массивная фигура излучала угрозу, которой мог позавидовать бы и Разлом. В этот момент он не был отцом — он был Императором, готовым уничтожить любого, кто осмелится бросить вызов его власти. Острые серые глаза сверкали яростью, которую он обычно так тщательно контролировал.

— Ты позволяешь себе слишком много. Немедленно покинь зал и постарайся успокоиться. Мы обсудим это с тобой позже.

Каждое слово было выверено, произнесено с филигранной точностью человека, привыкшего, что его приказам подчиняются беспрекословно.

Марианна всхлипнула и прижала подушку к груди, пытаясь слиться с ландшафтом. Её глаза были полны животного ужаса — она всегда боялась громких голосов, конфликтов, любого проявления агрессии.

Глаза Розы метались между отцом и братом с нарастающей тревогой. Её острый ум быстро анализировал ситуацию, ища способы «нейтрализовать угрозу» или хотя бы уменьшить расходы на ремонт. Она понимала, что такие публичные скандалы подрывают авторитет её семьи.

Дэмиан застыл бледный как мел, его ореховые глаза расширились от ужаса и стали походить на болотные камешки — кажутся твёрдыми, но рассыпаются от лёгкого прикосновения. Книга выпала из его рук, но он даже не заметил этого.

Кулон на моей груди пульсировал в экстазе, впитывая волны гнева, страха, боли, разочарования, как плодородная почва впитывает редкий летний дождь.

Я чувствовала, как тёмная энергия наполняет меня, делает сильнее, увереннее в своей правоте.

«Да... ДА! Гори, детка, гори. Каждая твоя истерика лишь пища для Него. А в тебе пищи много. Впрочем, огня тоже хватает».

Александр стоял, тяжело дыша, его кулаки сжаты так, будто он руками душил врагов на поле боя. Грудь вздымалась от частого дыхания. В его взгляде была не просто злость — чистая, огненная ненависть, которая могла расплавить сталь.

Он смотрел на меня так, словно хотел сжечь одним только взглядом. И в этом взгляде я читала обещание мести, клятву, что однажды он попытается указать мне на моё место.

Великолепно. Пусть ненавидит. Браво, Беатрис. Браво, Императрица.

Ненависть — это то, что начисто сжигает всю душу и все человеческие чувства. Мне ли не знать.

Я встретила его взгляд спокойно, почти с сочувствием, наклонив голову в жесте, который приняли за прощение. Мой голос, когда я заговорила, был полон понимания и заботы — идеальной игры Великодушной Императрицы.

— Ничего страшного, Ваше Величество, — тихо произнесла я, обращаясь к Кассиану, но не сводя глаз с Александра. — Наследный принц действительно очень устал, но не желает показывать это, считая физическую измотанность — непозволительной слабостью.

Последнее слово я произнесла с едва заметной усмешкой, и это было последней каплей.

В глазах Александра вспыхнул настоящий пожар. Его лицо исказилось от смеси ярости и унижения. Он понял, что попался на мою удочку, что я специально спровоцировала его на эту вспышку, и это превратило его в подобие вулкана.

Секунду он стоял, балансируя на грани, и я видела, как в его голове борются инстинкты. Воин требовал броситься на меня, разорвать наглую самозванку на части. Но принц, воспитанный в дисциплине, заставлял сдержаться.

Принц победил. Жаль.

Александр резко развернулся и направился к выходу, его движения были резкими, рваными — движениями человека, едва сдерживающего желание что-нибудь разрушить. Он не хлопнул дверью — это было бы слишком по-детски, но его жёсткие шаги гулко отдавались в коридоре, постепенно затихая.

Тишина, повисшая в столовой, была оглушительной. Она давила на плечи, заполняла каждый уголок пространства, делая воздух густым и тягучим, как мёд.

Кассиан медленно опустился на стул, и в этом движении читалась усталость не физическая, а душевная — усталость отца, который не знает, как справиться с непокорным сыном. Его резкие черты стали ещё жёстче, губы сжались в тонкую линию.

— Прошу прощения, Императрица, — произнёс он наконец, и в голосе слышалось искреннее сожаление. — Вспышки гнева подобного рода не к лицу наследному принцу, Вы правы, моя госпожа. Любовь моя, прости сыну моему его вспыльчивость. Ты не должна слышать таких слов. Я поговорю с ним.

Я видела, как он массирует переносицу — жест, который выдаёт сильное напряжение. Кассиан привык контролировать ситуацию, но с собственным сыном у него это почти не получалось.

— Мой Император, прошу, не суди его строго, — мягко ответила я, опустив глаза с идеальной покорностью. В голосе звучала лёгкая печаль, словно я действительно переживала за Александра. — Он молод и горяч, разве можно на это обижаться, свет моего сердца?

Я сделала небольшую паузу. Надо, чтобы он понял, что я сказала. Да и не к лицу Императрице сыпать словами, словно песчинками. Но Император молчал, я решила продолжить:

— Он никогда не примет меня, как родную и как равную, Кассиан. Боюсь, что для этого понимания может не хватить и целой жизни, душа моя…

Последняя фраза прозвучала с такой искренней, пронзительной печалью, что даже проницательный взгляд Розы на мгновение смягчился. В её карих очах промелькнуло что-то похожее на сочувствие и понимание.

«Какие же вы все… слабые. Из вас всех словами можно сделать послушных кукол, даже без магии».

Дэмиан неуверенно потянулся к упавшей книге, его движения были осторожными, словно он боялся привлечь к себе внимание.

Марианна по-прежнему прижимала подушку к груди, но теперь её светло-карие глаза с любопытством поглядывали на меня.

Интересно. Она видит во мне кого-то, кто тоже страдает. Браво, Беатрис. Отлично.

Под платьем кулон пульсировал от удовольствия, насыщенный свежими эмоциями. Я чувствовала, как демоническая энергия циркулирует по телу, делая меня более чувствительной, более проницательной.

Где-то за гранью реальности довольно кивнул Король Демонов.

— Так не должно быть, Беатрис, — сказал Кассиан, и в голосе слышалась усталость. — Но это не оправдание. Он наследник. Он обязан контролировать себя. Особенно при дамах. Особенно при детях.

Его взгляд скользнул по Марианне, и я увидела в нём смесь вины и беспомощности. Он знал, что его младшая дочь слишком много видела, слишком много слышала конфликтов в этом доме.

— Мой Император, не стоит так переживать, — продолжила я, изображая сочувствие. — Я хочу, чтобы он стал достойным сыном своего отца и мудрым правителем, чтобы продолжить твоё правое дело.

«О да, я очень беспокоюсь о том, каким правителем он станет. Не приведи Архивариус, чтобы Александр вообще когда-нибудь занял трон. Даже в графстве».

Роза отложила булочку, она взглядом изучала меня с новым интересом. Я видела, как в её голове выстраиваются новые гипотезы, как она вслушивается в мои слова и интонации.

Она не так умна, чтобы полностью поверить в мою игру.

Когда завтрак закончился в тягостном молчании, Кассиан поднялся. Его движения были механическими, словно он выполнял заученный ритуал.

— Мне нужно в совет, — сухо произнёс он, не глядя ни на кого. — У нас проблемы с северными границами, и торговые споры с восточными провинциями требуют немедленного решения.

Затем его взгляд остановился на мне.

— Беатрис, любовь моя, не могла бы ты уделить время Марианне сегодня? Ей нужно... — он запнулся, подыскивая слова. — Больше внимания. Женского внимания.

Он не смотрел на младшую дочь, когда говорил это.Для него она была обязанностью, которую можно делегировать, проблемой, которую нужно решить с минимальными затратами собственного времени и эмоций.

Маленькая принцесса дёрнулась, словно её ударили в спину. Её глазки округлились — не от радости, а от панического страха. Она знала, что значит «уделить время» во дворце. Обычно это означало очередные уроки о том, какой она должна быть, критику за то, какая она есть, и холодное разочарование в её неспособности соответствовать.

Я наклонилась вперёд, мой голос стал тёплым и матерински заботливым.

— Конечно, свет моего сердца. Я буду рада провести время с нашей юной принцессой Марианной. — Я повернулась к девочке и улыбнулась — мягко, без принуждения. — Если, конечно, ты сама этого хочешь, дитя моё.

«Клинки требуют заточки и хорошей ковки. Вот и займёмся этим».

Марианна вздрогнула от неожиданности. Никто никогда не спрашивал её мнения. Никто не интересовался её желаниями. Ей просто говорили, что делать, и она выполняла, стараясь не привлекать к себе внимания.

— Я... — она запнулась, покраснела, — я была бы рада, Ваше Величество.

Кассиан удовлетворённо кивнул и направился к выходу. Роза задержалась на мгновение, её взгляд метался между мной и Марианной. В нём промелькнуло беспокойство — инстинктивное, не основанное на фактах, «семейное».

Она чувствует опасность, но не может её определить. Хорошо.

— Успехов тебе, Марианна, — негромко сказала Роза, и в этих словах звучало настоящее тепло. Затем она кивнула мне с вежливой сдержанностью и последовала за отцом.

Дэмиан исчез, не прощаясь — просто растворился в коридорах, словно призрак вчерашнего вечера, унося с собой книгу и свои бесконечные мысли о формулах и заклинаниях.

Мы остались вдвоём. Я и маленькая, испуганная Марианна.

Я встала и подошла к девочке, движения мои были медленными, неторопливыми — движениями человека, у которого есть всё время в мире. Марианна инстинктивно сжалась, прижимая подушку ещё сильнее к груди, словно эта мягкая безделушка могла спасти её от всех бед мира.

— Не бойся, дитя моё, — тихо произнесла я, присаживаясь рядом с ней на удобном расстоянии — достаточно близко, чтобы показать доверие, но не настолько, чтобы напугать. — Я не стану тебя ругать. Я постараюсь научить. Научить быть самой настоящей принцессой, как в сказке. Хочешь?

Мои слова вызвали улыбку на её лице — первая улыбка, которую я видела.

Я протянула руку и осторожно убрала прядь волос с её бледного лица. Движение было нежным — таким, какого она, вероятно, не помнила с тех пор, как умерла её настоящая мать.

— Ты очень похожа на свою мать, — мягко сказала я. — Я видела её портрет в Галерее Императриц. Она была очень красива. И добра. И ты станешь такой же, как она.

Глаза Марианны мгновенно наполнились слезами. При упоминании матери её маленькое тело содрогнулось, словно ей ткнули иглой в её маленькое сердечко.

— Я... — голос дрогнул, сломался. — Я убила её. — Слова вырвались шёпотом, полным самоненависти. — Это из-за меня она умерла...

«Вот она. Главная рана. Открытая, кровоточащая, никогда не заживающая. Источник всех её страхов и чувства вины».

В этот момент у меня была возможность утешить её. Сказать правильные слова, объяснить, что смерть при родах — это не вина ребёнка. Что она не выбирала рождаться. Что её мать хотела её и любила бы, если бы выжила.

Но зачем тратить время на жалкое утешение? Есть дела намного более важные. И в этом мире нет места жалости.

— Это не так, дитя моё, — тихо ответила я, но в моём голосе не было ни тени сочувствия. — Она умерла, рожая тебя. Это правда. Но ты не виновата в том, что рождена.

Марианна всхлипнула, слёзы покатились по щекам. Её маленькие плечи задрожали от беззвучных рыданий.

«Плачь, хоть все слёзы мира вылей, легче тебе не станет, девочка. Твой отец жив, и он имел наглость уничтожить мою семью».

Продолжаем спектакль:

— Но знаешь что, Марианна? — я наклонилась ближе, голос стал почти шёпотом, интимным, доверительным. — Ты станешь той, кем гордилась бы твоя мама. Настоящей Императрицей.

Она резко подняла голову, в светло-карих глазах полыхнула отчаянная жажда поверить.

— Виноваты те, кто позволил этому случиться, — продолжила я мягко, но неумолимо. — Лекари, которые не смогли её спасти. Мир, который требует от женщин жертв ради продолжения рода. — Я коснулась её маленькой руки. — Но не ты. Никогда не ты.

В её взгляде боролись надежда и многолетняя привычка к самообвинению. Я видела, как ломаются старые убеждения, как на их месте формируются новые — более удобные для моих целей.

— Правда? — прошептала она, и в этом слове было столько отчаяния, что даже кулон на моей груди дрогнул, почуяв концентрированную энергию её чувств.

— Правда. — Мой голос был твёрдым, убедительным. — И знаешь, что тебе нужно сделать? Перестать прятаться. Перестать извиняться за своё существование. Ты принцесса, дитя моё. В тебе течёт кровь Императоров. Ты должна быть сильной. Такой, какой была твоя мама.

Она шмыгнула носом, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. В её движениях уже чувствовалось что-то новое — робкая решимость.

— Но... я не знаю, как...

— Я помогу тебе, моя юная принцесса, — пообещала я с непоколебимой уверенностью. — Если ты захочешь. Я покажу тебе, как не бояться. Я научу, как быть той, к кому прислушиваются все, даже сам Император.

Марианна смотрела на меня, и в её взгляде проблескивала робкая, неуверенная надежда — первая надежда за долгие годы.

— Я... — она сглотнула, собираясь с духом. — Я хочу. Я хочу быть похожей на вас, Ваше Величество. Сильной. Красивой. Чтобы отец стал замечать меня.

Я улыбнулась. В этой улыбке не было ни капли настоящего тепла — только холодная, расчётливая удовлетворённость успешно проведённой операции.

«Дети — такие дети… Наивные и доверчивые. Как чистое полотно — можно превратить во всё, что заблагорассудится».

— Тогда мы начнём прямо сегодня, — сказала я мягко. — Но это будет наша маленькая тайна, хорошо? Я научу нескольким секретам. Но нельзя, чтобы по углам судачили о той, кто станет Императрицей, верно?

Марианна согласно кивнула и улыбнулась. Тайна делала её особенной, важной. Наконец-то у неё было что-то своё, что-то, что принадлежало только ей.

«Инструменты лишними не бывают… Так, кажется, говорил наш кузнец, там, дома. Но важно и уметь ими пользоваться».

* * *

Проводив Марианну в её покои с обещанием вскоре начать занятия, я вернулась в свои апартаменты. Солнце уже стояло высоко, заливая комнату ярким светом, но я подошла к окну, выходящему на тренировочные поля.

Внизу, на утоптанной земле полигона, я увидела знакомую фигуру.

Александр.

Наследный принц находился в эпицентре ярости, и каждое движение его молодого тела было переполнено неконтролируемым гневом. Он рассекал воздух мечом с яростной, почти безумной скоростью — движения были слишком широкими, слишком размашистыми, лишёнными нужной точности.

Его густые тёмные волосы прилипли к потному лбу, серо-зелёные глаза полыхали ненавистью, которая выжигала всё внутри него. Мышцы под влажной от пота рубашкой играли с каждым ударом — он вкладывал в каждое движение всю свою боль оскорблённой гордости.

Я наблюдала, завороженная зрелищем его саморазрушения. В каждом ударе он видел моё лицо. В каждом выпаде — возможность отомстить за унижение. И поймала себя за тем, что скучаю. По огню молодости, по горячности тела, по страсти, по… чувствам…

Конечно, ещё бы не засмотреться на молодого рыцаря, одержимого слепой яростью.

Кулон дёрнулся, словно его хотели сорвать.

— Видишь? — прошептал знакомый голос в моей голове, бархатный и довольный. — Ты прекрасно справляешься, Беатрис. Всего один завтрак — и уже столько прекрасных эмоций. Гнев принца, страх ребёнка, разочарование и терзания Императора... — тихий смех. — Очень скоро этот мир будет гореть.

Я не ответила сразу. Просто смотрела на принца, упивающегося своей яростью, и чувствовала, как тёмная энергия циркулирует по моему телу, делая меня сильнее, увереннее.

«Гори, Александр. Твои гнев и ярость — как капли нектара на губах у богов. Каждый твой удар приближает конец этого мира. Каждая капля пота, смешанная с яростью, — это песня. Последняя песня твоей обожжённой душонки».

Внизу принц остановился, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, руки дрожали от перенапряжения. Он поднял глаза к окнам дворца и, казалось, на мгновение остановил взгляд именно на моём окне.

Даже на расстоянии я почувствовала выжигающую силу его ненависти. Он не видел меня в затенённом проёме, но знал, что я где-то там. Знал, что возможно, наблюдаю за его слабостью.

Это злило его ещё больше.

Принц резко отвернулся и с новой силой обрушился на тренировочные манекены. Солома и ткань летели во все стороны под ударами его клинка.

— Просто продолжай, — прошептала я, отходя от окна. — Сжигай себя, мой юный друг. Сжигай свою душу в огне гнева. Когда придёт время настоящей битвы, ты будешь настолько слеп и потерян, что не заметишь, как умрёшь в огне Разлома.

Я подошла к зеркалу и внимательно изучила своё отражение. Идеальная Императрица смотрела на меня — лицо спокойное, благородное, полное достоинства и всепоглощающего понимания.

Но я знала, что скрывалось за этой маской: холодная ярость, терпеливо ожидающая своего часа, и жажда смерти, которая с каждым днём становилась всё сильнее.

Кулон пульсировал на груди в своём ритме. Я коснулась его кончиками пальцев, и демоническое тепло отозвалось приятной волной.

Скоро, отец. Скоро я отомщу за тебя. За всю нашу семью. За каждую каплю крови, пролитой этими монстрами.

За окном продолжались звуки разрушения — Александр всё ещё сражался с соломенными врагами. Каждый удар эхом отдавался в кулоне, каждая вспышка ярости подпитывала тёмную энергию.

Игра началась. Фигуры расставлены на своих местах.

Кассиан — слепой император, не замечающий змею в своей постели. Роза — слишком умная для собственного блага, но пока беззащитная против моих манипуляций. Дэмиан — безобидный мечтатель, который не заметит катастрофы, пока она не поглотит его целиком. Марианна — идеальная кукла, готовая танцевать под мою музыку. И Александр — мой горячий и пылкий источник хаоса, который сам себя приведёт к гибели.

Оставалось только дождаться, когда они начнут играть друг против друга.

А пока что... пока что я буду продолжать играть роль Идеальной Императрицы, накапливая силу и создавая подходящий момент для решающего удара.

Глава 5. Веста

22 июня 1216 года

День прошёл в бесконечных раздумьях. Я металась по комнате, пыталась вспомнить, как вела себя раньше — до войны, до смертей, до всего этого кошмара. Но каждый раз натыкалась на одно и то же.

Воспоминания о том, как они умерли.

Эдвин — убитый химерой. Его последний взгляд на меня, полный боли и... извинения. Будто он просил прощения за то, что не смог защитить.

Лорен — выпотрошенный гончей Бездны. Его тело нашли на третий день после битвы. Опознала только по кольцу.

Я тряхнула головой, прогоняя образы. Нельзя. Нельзя об этом думать.Сейчас они живы. И останутся живыми.

В принципе, не думаю, что сильно изменилась. Я и раньше была не особо воспитанной — не зря же отец постоянно меня отчитывал, твердил, что леди так себя не ведут, что с такими манерами меня никто замуж не возьмёт.

Хотя замуж... Смешно. В прошлой жизни я успела похоронить троих женихов. Все трое погибли в первый год войны. После этого предложения прекратились.

Солнце начало опускаться, окрашивая небо в багряные оттенки. Время близилось к ужину. И в этот момент я услышала — цокот копыт по мощёной дороге, скрип колёс.

Подбежала к окну, выглянула.

У главного входа остановилась карета. Чёрная, с золотым гербом Эккардов на дверце.

Они вернулись.

— Братья прибыли, — прошептала я своему отражению в зеркале. — Сцена готова. Веста Эккард, не обосрись.

Попыталась запихнуть выбившиеся пряди волос обратно в причёску. Бесполезно — они торчали, как всегда. К чёрту.

Забыв о тех самых манерах, о которых думала весь день, я рванула к выходу бегом.

* * *

Эта противная юбка путалась под ногами. Спотыкаясь, чуть не падала на каждом повороте. Врезалась в двух горничных в коридоре — они шарахнулись с криками.

Хрен с ними.

Одна мысль заполняла голову: я сейчас увижу их. Живыми. Целыми.

Я отворила главные ворота и...

Запнулась об юбку.

С грацией мешка картошки грохнулась плашмя на крыльцо.

Прямо перед всем составом управляющих и слуг, которые выстроились встречать господ.

Боль в коленях, ладонях. Юбка задралась неприлично. Волосы рассыпались окончательно.

Элегантность уровня «таверна после пьяной драки».

Наверное, только в слащавых романах героиню всегда кто-то успевает подхватить. Или я просто на героиню не тяну.

Я подняла голову, отрывая лицо от камня — и замерла.

Они стояли у кареты. Оба. Живые.

Эдвин— высокий, статный, в безупречном чёрном камзоле с серебряным шитьём. Иссиня-чёрные волосы аккуратно зачёсаны назад. Янтарные глаза широко распахнуты от изумления. Губы приоткрыты.

Лорен— рядом с ним, растрёпанный, как всегда. Волосы торчат во все стороны, несмотря на попытки причесать. На нём лёгкая дорожная одежда, перепачканная в дороге. Он замер на полушаге, глядя на меня с таким выражением, будто увидел двухголовую корову.

Я так обрадовалась, что даже не почувствовала смертоносную ауру, исходящую от отца.

Хотя прислуга почувствовала. Все как один съёжились, опустили глаза, втянули головы в плечи.

Я медленно перевела на него взгляд.

Герцог Рейнхард Эккард стоял на верхней ступени. Лицо каменное, но глаза полыхали огнём. Буквально.В глубине плясали искры магии — верный признак, что он на грани.

Но мне было неважно.

Я села на колени, не обращая внимания на боль, на неприличную позу, на то, что половина двора смотрит.

И таращилась на братьев, не моргая. Даже дыхание затаила, боясь спугнуть наваждение.

Они живые. Здесь. Настоящие.

* * *

Первым опомнился Лорен.

— Веста? — голос мальчишеский, с ломающимися нотками. — Ты... того... в порядке?

Он сделал шаг вперёд, нахмурился, разглядывая меня.

— У тебя коленки ободраны. И лицо... э-э... там кровь на губе. Ты прикусила?

Практичный. Заботливый. Видит детали. Мой братишка.

Эдвин среагировал следом — но по-другому. Он шагнул вперёд, протянул руку.

— Вестия. Встань. Немедленно.

Голос ровный, спокойный, но в нём слышалась сталь. Приказ, а не просьба. Старший брат, глава семьи после отца.

Но в глазах... В глазах читалась тревога.Он осматривал меня — лицо, руки, юбку — оценивал повреждения.

— Ты ушиблась? Что-то сломала? — добавил он тише. — Отвечай.

Я молчала. Просто смотрела. Пожирала их глазами.

Чёрные волосы Эдвина — ещё без седины. В прошлой жизни они начали серебриться на висках от ужаса битв. Лицо — без шрама через бровь, который он получит, сражаясь с гарпией.

Лорен — щёки ещё пухлые, детские. Глаза ясные, без той боли, что появится после первого убийства. Улыбка широкая, искренняя.

Живые. Целые. Мои.

— Веста Эккард!

Рык отца разнёсся по двору, заставив всех вздрогнуть.

Я не шевельнулась.

— Ты оглохла?! Встань. Сейчас же. И объясни этот цирк!

«Блять».

Я поднялась — медленно, неловко. Юбка мешалась. Колени ныли. Не важно.

Сделала три шага — и кинулась на братьев.

Врезалась в Эдвина всем телом, обхватив руками. Потом перехватила Лорена, притянула к себе. Обняла обоих, зарывшись лицом в плечо старшему.

Они пахли лошадьми, дорожной пылью, дымом костров. Живые запахи. Тёплые. Настоящие.

— Веста? — голос Эдвина прозвучал растерянно. — Что...

Он замолчал. Осторожно обняв в ответ. Одна рука на моей спине, другая — на плече. Контролируемо и аккуратно.

Лорен среагировал проще — обнял крепко, по-детски, прижался.

— Ты чего ревёшь? — спросил он озадаченно. — Мы же всего три дня были в отъезде.

Я плакала?

Провела рукой по лицу — мокрая. Слёзы текли сами, без спроса.

Чёрт.

— Просто... — выдавила я хрипло. — Просто соскучилась, идиоты.

— За три дня? — фыркнул Лорен. — Ты же обычно радуешься, когда мы уезжаем. Говоришь, что наконец-то тишина.

— Ну... передумала, — пробормотала я, утыкаясь лицом Эдвину в грудь.

Он не ответил. Просто продолжал держать, гладя по спине.

А потом тихо, так, чтобы слышала только я:

— Что случилось, Веста?

— Ничего, — солгала я. — Просто... плохой день.

— Плохой день не заставляет тебя бежать через весь замок и падать на крыльце, — парировал он. — Плохой день не заставляет плакать.

— Эдвин...

— ДОСТАТОЧНО!

Голос отца грянул, как гром.

Я неохотно разжала объятия, отступила на шаг. Вытерла лицо рукавом — плевать на приличия.

Отец спустился по ступеням, остановился передо мной. Смотрел сверху вниз. Лицо как высеченное из гранита.

— Ты. В моём кабинете. После ужина, — процедил он. — А сейчас иди приведи себя в порядок. Выглядишь как нищенка.

Развернулся и ушёл в замок, оставляя за собой ледяной след.

Слуги торопливо разбежались — кто к багажу, кто в замок, кто куда. Двор опустел за минуту.

Остались только мы трое.

Лорен посмотрел на меня, потом на Эдвина, потом снова на меня.

— Она точно в порядке? — спросил он шёпотом.

— Нет, — ответил Эдвин так же тихо. — Но притворяется, что да.

Он протянул мне носовой платок — белоснежный, с вышитой монограммой.

— Вытри лицо. И пойдём ужинать. Отец уже зол, не стоит усугублять.

Я приняла платок, промокнула глаза.

— Спасибо, — пробормотала.

* * *

Семейная столовая встретила нас ярким светом люстр и запахом жареного мяса.

Стол был накрыт по полной программе — возвращение сыновей требовало торжественного ужина. Жареная дичь, овощи на гриле, пироги, фрукты, вино.

В прошлой жизни я бы даже не взглянула на такое меню. Привычно.

Сейчас слюнки текли. Три года войны, где ужином была похлёбка из крыс и корней, выработали другое отношение к еде.

Отец уже сидел во главе стола. Лицо непроницаемое, но пальцы постукивали по столешнице — верный признак раздражения.

Я заняла своё место — справа от него. Эдвин сел напротив. Лорен пристроился между нами.

Себастьянматериализовался из ниоткуда, налил вино.

— Приятного аппетита, — произнёс он своим тихим голосом и растаял в тенях.

Призрак.

Отец поднял бокал.

— За возвращение сыновей.

Мы подняли свои. Чокнулись. Отпили.

Вино терпкое, густое. Хорошее. Я сделала ещё глоток, ощущая, как тепло разливается по груди.

— Так, — начал отец, откладывая бокал. — Эдвин. Доклад. Как прошли переговоры в столице?

Эдвин положил приборы, выпрямился.

— Успешно, отец. Герцог Селестин Миро согласился на союз. Торговый договор подписан. Пошлины снижены на двадцать процентов. Взамен мы предоставляем им доступ к нашим огненным артефактам.

— Хорошо, — кивнул отец. — Условия?

— Стандартные. Пятилетний контракт с возможностью продления. Неустойка в случае разрыва — сто тысяч золотых.

— Приемлемо. Что с графом Киргом?

— Граф... сопротивлялся, — Эдвин поморщился. — Требовал личной встречи с вами. Я объяснил, что вы заняты. Он обиделся.

— Пусть обижается, — отмахнулся отец. — Кирг всегда был истеричкой. Главное — контракт подписан?

— Да, отец.

— Тогда остальное неважно.

Отец взял нож, начал резать мясо. Движения точные, выверенные.

Я наблюдала за этим разговором, медленно накладывая себе еду. Деловой тон, чёткие вопросы, конкретные ответы. Эдвин докладывал, как опытный управляющий. Без эмоций, только факты.

В двадцать пять лет он уже вёл переговоры наравне с отцом. В прошлой жизни к началу войны он стал правой рукой герцога, фактически управлял половиной дел.

А потом погиб.

Я сжала вилку сильнее, загоняя воспоминание обратно.

— А что ты делал, Лорен? — спросил отец, переводя взгляд на младшего сына.

Лорен подпрыгнул, чуть не уронив бокал.

— Я? Э-э-э... Ну... Ходил в библиотеку! В столичную, огромную, там столько книг! — Он оживился, глаза загорелись. — Я нашёл трактат о древних цивилизациях, там написано, что тысячу лет назад существовали летающие корабли! Представляешь, папа? Корабли, которые летают по воздуху!

— Сказки, — отмахнулся отец.

— Но там чертежи! И формулы! — не унимался Лорен. — Если их восстановить...

— Лорен, — голос Эдвина прозвучал мягко, но твёрдо. — Отец устал. Может, расскажешь позже?

Мальчик сник, опустил голову.

— Да... Извини, папа.

— Любознательность — хорошее качество, — проговорил отец, не поднимая глаз от тарелки. — Но не увлекайся фантазиями. Сосредоточься на практичных знаниях.

— Слушаюсь, отец.

Я видела, как погасли глаза Лорена. Как сникли плечи. Он так хотел поделиться, рассказать что-то интересное — и получил отказ.

— Летающие корабли — это интересно, — сказала я громко.

Все головы повернулись ко мне.

— Расскажешь мне потом? — добавила я, глядя на Лорена. — Хочу посмотреть эти чертежи.

Лицо мальчика озарилось, как солнце из-за туч.

— Правда?! Ты правда хочешь?! — он подскочил на стуле. — У меня в комнате лежат копии! Я могу принести после ужина, и мы...

— Веста, — голос отца оборвал его на полуслове. — Не поощряй пустые фантазии брата.

Я медленно повернулась к нему, встретила янтарный взгляд.

— Это не пустые фантазии, отец. Это знания. Разве вы не говорили, что знание — сила?

— Полезное знание — сила, — поправил он. — Сказки о летающих кораблях — трата времени.

— Откуда вы знаете, что это сказки? — парировала я. — Может, это реальность, о которой мы забыли.

Отец отложил приборы. Посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты споришь со мной, Веста?

Опасный тон.

— Не спорю. Высказываю мнение. Разве это запрещено?

Тишина повисла над столом, как топор перед падением.

Эдвин напрягся, перехватил вилку крепче. Лорен съёжился, глядя то на меня, то на отца.

Себастьян застыл в углу как статуя.

Отец медленно выдохнул, контролируя гнев.

— Мнение высказывать можно, — произнёс он наконец. — Но уважение к отцу обязательно. Ты забываешь границы, дочь.

— Прошу прощения, — пробормотала я, опуская взгляд.

Не искренне. Но достаточно убедительно.

Отец кивнул, вернулся к еде.

Разговор возобновился — Эдвин задал какой-то вопрос об урожае, отец ответил, они углубились в детали хозяйства.

Я ела молча, украдкой наблюдая за братьями.

Эдвин держался идеально — спина прямая, движения выверенные, лицо вежливо заинтересованное. Маска наследника, ни единой трещины. Но я видела — пальцы левой руки слегка подрагивают. Напряжение.

Лорен ковырял еду, явно расстроенный. Строил башенки из овощей, потом ломал их вилкой. Детская обида.

Мне захотелось обнять его, сказать, что всё будет хорошо. Что я послушаю его рассказы, сколько он захочет.

Но не при отце. Потом.

— Веста, — окликнул меня Эдвин.

Я подняла голову.

— Ты ничего не ешь, — заметил он. — Плохо себя чувствуешь?

Я посмотрела на свою тарелку — половина нетронута. Странно, я же хотела есть.

— Нет, всё в порядке. Просто... не очень голодна.

— Ты упала сегодня, — продолжил он мягко. — Может, позвать лекаря? Проверить, нет ли сотрясения?

Заботливый. Внимательный. Видит детали, которые другие пропустят.

— Не надо. Просто ушибы. Заживёт.

— Веста...

— Я сказала, всё в порядке, — оборвала я резче, чем хотела.

Эдвин замолчал, но глаза... В глазах читалась боль.Я его ранила.

«Чёрт».

— Прости, — добавила я тише. — Я правда в порядке. Просто устала.

Он кивнул, но не поверил. Я видела это.

Отец наблюдал за нашим обменом молча, с нечитаемым выражением лица.

— Ужин окончен, — объявил он, поднимаясь. — Эдвин, Лорен — идите отдыхать. Веста — в мой кабинет. Нам нужно поговорить.

Вот дерьмо.

* * *

Я поднялась, последовала за отцом. Братья проводили меня взглядами — Эдвин обеспокоенным, Лорен сочувствующим.

Личный кабинет отца располагался так же на третьем этаже. Большая комната, заставленная книжными шкафами. Массивный стол из чёрного дерева, кресло с высокой спинкой. Алхимический уголок.

Пахло книгами, воском и дымом.

Отец прошёл к столу, остановился, оперся руками о столешницу. Смотрел в окно, спиной ко мне.

Я стояла у двери, ждала.

Молчание тянулось.

Наконец он заговорил:

— Что с тобой происходит, Веста?

— Ничего, отец.

— Не ври мне, — он развернулся, посмотрел в глаза. — Ты изменилась. Последние два дня ты... другая. Агата докладывает о странностях. Слуги шепчутся.

Он подошёл ближе, остановился в шаге.

— Сегодня ты бросилась на братьев, как будто не видела их годы. Ты плакала. Ты, которая никогда не плачет.

Пауза.

— Что случилось?

Я смотрела в усталые глаза — такие же, как у меня. В них читалось... беспокойство.Настоящее, не показное.

Отец редко показывал эмоции. Но сейчас я видела — он правда волнуется.

Что сказать? Правду? «Я вернулась из будущего, где вы все умерли, а мир сгорел»?

— Просто... плохой период, — выдавила я. — Пройдёт.

— Веста...

— Всё нормально, отец. Честно.

Он долго смотрел, изучал.

Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Я не буду настаивать. Но знай — если нужна помощь, ты можешь обратиться. К Эдвину. Ко мне. Мы семья.

Он положил руку мне на плечо — тяжёлую, тёплую.

— Семья держится вместе. Что бы ни случилось.

Слова, которых я ждала годами. И не слышала никогда.

До сих пор.

Комок встал в горле.

— Спасибо, отец, — прошептала я.

Он кивнул, убрал руку.

— Иди отдыхай. И постарайся вести себя прилично хотя бы неделю. Моё сердце не выдержит ежедневных скандалов.

Уголки губ дрогнули — почти улыбка.

Я усмехнулась в ответ.

— Постараюсь. Но не обещаю.

— Я бы удивился, если бы ты пообещала, — вздохнул он.

* * *

Я вышла из кабинета отца и прислонилась к двери, закрыв глаза. Выдохнула медленно, ощущая, как напряжение постепенно отпускает.

Разговор прошёл... неожиданно хорошо. Я ожидала гнева, упрёков, может, даже наказания. Вместо этого получила беспокойство и предложение помощи.

Отец изменился? Или я просто забыла, каким он был до войны?

Тяжёлые шаги за спиной заставили обернуться. Себастьян материализовался из тени коридора, неся поднос с чайником.

— Леди Веста, — произнёс он своим тихим голосом. — Позволю себе предположить, что вам пригодится успокаивающий чай. Мятный, с мёдом. Я оставлю его в вашей комнате.

Он прошёл мимо, бесшумный как призрак.

— Себастьян, — окликнула я.

Он остановился, обернулся.

— Да, леди Веста?

— Спасибо. За совет. Про ступеньку.

Его лицо не дрогнуло.

— Я не припоминаю, чтобы давал какие-либо советы, леди Веста, — произнёс он невозмутимо. — Должно быть, вам послышалось.

Он поклонился и удалился, оставив за собой лёгкий аромат мяты.

Старый хитрец.

Я усмехнулась и направилась к своим покоям. Коридоры пустели — слуги расходились по своим комнатам, замок погружался в ночную тишину. Только факелы потрескивали на стенах, отбрасывая длинные тени.

Свернула за угол — и чуть не врезалась в Лорена.

Мальчик стоял у окна, прижимая к груди толстую книгу. Волосы растрёпаны ещё сильнее, если это вообще возможно. На лице — выражение затравленного щенка.

— Веста! — он подпрыгнул, увидев меня. — Я... э-э... Просто шёл мимо. Случайно. Совершенно случайно оказался возле твоих покоев.

Врал он отвратительно.Покраснел, глаза забегали.

— Лорен, — я остановилась перед ним, — ты меня караулил?

— Нет! То есть... может быть. Немного, — он сжал книгу сильнее. — Просто хотел... ну... Ты же сказала, что интересуешься летающими кораблями. И я подумал, может, покажу чертежи. Если ты не против. Если устала, то я уйду! Сейчас уйду!

Он уже развернулся, но я перехватила его за плечо.

— Стой, идиот. Конечно, покажешь.

Лицо мальчика осветилось улыбкой — широкой, беззубой (два передних зуба чуть крупнее, придавали ему вид озорного бельчонка).

— Правда?! То есть... Отлично! Пойдём в твою комнату? Или в мою? Хотя у тебя лучше, там больше света. И стол удобнее. И вообще...

Он затараторил, уже шагая к моим дверям. Я последовала, качая головой.

Вот этого я не помнила. Насколько болтливым был Лорен.В прошлой жизни к моменту апокалипсиса ему исполнилось тринадцать — и он уже не был тем беззаботным мальчишкой. Война стёрла детство за первые полгода.

Сейчас он был просто ребёнком. С горящими глазами, бесконечной энергией и наивной верой, что мир полон чудес.

Мне захотелось сохранить это. Любой ценой.

* * *

Мы устроились в моей комнате — я на кровати, Лорен на полу, раскрыв книгу и разложив вокруг себя листы с копиями чертежей.

— Смотри, смотри! — он тыкал пальцем в рисунок. — Это основной двигатель. Видишь эти руны? Они создают антигравитационное поле! А здесь, — он перевернул лист, — система управления. Гениально же?!

Я разглядывала чертежи, пытаясь разобраться в хитросплетениях линий и формул.

— И это правда работало? — спросила я.

— По легенде — да! Тысячу двести лет назад, до Великой Катастрофы, такие корабли бороздили небеса. Целые флотилии! Они торговали между континентами, перевозили грузы. А потом что-то случилось, знания потерялись, и...

Он замолчал, нахмурился.

— И что? — подтолкнула я.

— Никто не знает. Записи обрываются. Будто целая цивилизация исчезла за один день. Странно, правда?

Очень странно.

И тревожно.

Тысячу двести лет назад что-то уничтожило развитую цивилизацию. Стёрло её так тщательно, что остались только обрывки в древних книгах.

Что, если это было связано с разломами? С монстрами? С Королём Демонов?

Я отогнала мысль. Не сейчас. Потом разберусь.

— Лорен, — сказала я, — а что там ещё написано? Про Катастрофу?

— Немного, — он полистал книгу. — В основном обрывки. Говорится о «тьме с неба». Звучит жутко.

Это уже было. Тысячу двести лет назад.

И повторится снова. Через год.

— Веста? — голос Лорена прозвучал обеспокоенно. — Ты чего побледнела? Тебе плохо?

Я моргнула, сосредоточилась на нём.

— Нет. Всё в порядке. Просто задумалась.

Он не поверил — в глазах читалось сомнение. Но промолчал, вернулся к чертежам.

Мы сидели молча минут пять. Лорен рисовал что-то на листе, я наблюдала.

— Лорен, — позвала я тихо.

— М?

— Ты боишься будущего?

Он поднял голову, удивлённо посмотрел.

— Будущего? Нет, а что? А должен?

— Не знаю. Мне просто интересно.

Он задумался, покусал губу.

— Ну... Иногда боюсь, что разочарую отца. Или Эдвина. Что окажусь недостаточно хорошим. Но это не про будущее вообще, а про... меня.

Честный ответ. Детски прямолинейный.

— Ты не разочаруешь, — сказала я твёрдо. — Ты уже хороший. Таким и оставайся.

Он покраснел, смущённо улыбнулся.

— Спасибо. Ты... странная сегодня. Добрая какая-то. Обычно ты колючая.

— Бывает, — усмехнулась я. — Не привыкай.

Он хихикнул.

Стук в дверь прервал момент. Дверь приоткрылась, и внутрь заглянул Эдвин.

— Лорен, уже поздно. Пора спать.

— Но я ещё не дорассказал про навигационную систему! — запротестовал мальчик.

— Завтра дорассказываешь. Марш в постель.

Тон не допускал возражений.Лорен надулся, но начал собирать чертежи.

— Ладно, ладно. Пойду. Но завтра продолжим, Веста, да?

— Да, — кивнула я. — Обещаю.

Он просиял, схватил книгу и выбежал, на ходу крича «Спокойной ночи!».

Эдвин прикрыл за братом дверь, оставив меня одну.

Глава 6. Беатрис

22 июня 1216 года

Утро выдалось продуктивным. Спасибо моему названному сыну