Лунное ожерелье 3

Повесть

Предисловие.

Содержание первой книги «Лунное ожерелье».

В первой книге нарисована картина обыденной жизни простого человека, живущего в России в начале XXI века. Сюжет повествует о герое, ведущем обычную жизнь, как и большинство людей в стране. Однако судьба преподносит ему неожиданный поворот – он становится обладателем баснословного богатства. С этого момента начинается его захватывающее путешествие, полное приключений и опасностей. В своих раздумьях герой часто задаётся вопросом: действительно ли сокровища, найденные в пещере на Крымском полуострове, приносят ему только хлопоты и тревоги? Он осознаёт, что, возможно, мог бы обойтись и без них. Тем не менее он замечает одно важное преимущество, которое даёт богатство: это свобода выбора и возможность действовать по своему усмотрению. «Чем больше у человека средств, тем шире горизонты его возможностей», ― замечает он. Благосостояние позволяет заниматься благотворительностью, улучшать жизнь как близких, так и дальних родственников, а также путешествовать по миру без каких-либо ограничений, навязываемых нехваткой денег. Однако, несмотря на все плюсы, герой понимает, что богатство может приносить и немало забот, и начинает переосмысливать свою новую жизнь. Наш герой, Иван Алексеевич, и его супруга, Валентина Васильевна, вели обычную жизнь, напоминавшую о временах Советского Союза. На закате своих лет, выйдя на пенсию, они приобрели загородный домик, куда уезжали из своей городской квартиры, чтобы проводить там чудесные летние месяцы. Зимой же они реже приезжали в свой дом, наведываясь туда только в ясную погоду, чтобы протопить его и насладиться зимней природой. Однажды, просматривая телепередачу о сокровищах, спрятанных немцами на Крымском полуострове при отступлении, Иван Алексеевич загорелся идеей посетить этот район и заняться поисками затерянных богатств. Он знал эти места, так как служил там срочную службу матросом. Валентина Васильевна, поддержав мужа, предложила организовать поисковую экспедицию, и вскоре они оказались в Крыму, совмещая отдых на берегу моря с вылазками в горы. Как выразился Иван Алексеевич перед поездкой в Крым: «Отдохнём с тобой, Валентина, на прекрасном крымском побережье и заодно обследуем пещеры, о которых говорилось в телепередаче». С просмотра этого репортажа они и начали своё захватывающее путешествие по Крымскому полуострову. После долгого и изнурительного пути к предполагаемому месту сокровищ, где должно было находиться и легендарное «Лунное ожерелье», они всё же обнаружили клад, запрятанный оккупантами при отступлении глубоко в пещере. Это открытие кардинально изменило их жизнь, преподнеся на старости лет множество неожиданных поворотов и волнений. Иван Алексеевич и Валентина Васильевна долго обсуждали судьбу клада и в итоге решили оставить его у себя. По их расчётам, стоимость сокровищ была колоссальной, и им вскоре предстояло решить: сдавать ли клад государству за процент или оставить всё при себе. А пока клад был надёжно спрятан ими от посторонних глаз. Основную часть сокровищ они оставили в пещере, заложив её камнями для надёжности. А то, что могли унести, вместе с баснословно дорогим ожерельем, перевезли к себе в загородный дом, в потайное место, обустроенное Иваном Алексеевичем. Тем не менее, наш герой сосредоточил свои усилия на продаже драгоценностей, оставив «Лунное ожерелье» при себе как символ удачи, а в дальнейшем решил передавать его по наследству. В это время он также возродил старые связи с друзьями и сослуживцами, с которыми проходил срочную службу на Чёрном море. Возможно, поэтому у него возникло желание приобрести яхту и отправиться в морское путешествие с Остапом Степановичем и новыми друзьями, которых он встретил на пути к исполнению своей мечты. В первой книге подробно описываются захватывающие и полные опасностей поездки в Москву к скупщику драгоценностей, а также процесс подбора персонала и поиска подходящей яхты для морских путешествий. Начало морского плавания ознаменовалось тем, что команда покинула легендарный город Севастополь и направилась к Гибралтарскому проливу, который соединяет Средиземное море с Атлантическим океаном. На первом этапе они планировали преодолеть четыре моря, 3355 морских миль, и выйти к Атлантическому океану. Книга с богатым описанием маршрутов по морям и остановок в портах погружает читателя в красоту мест, которые они пересекали на яхте, а также знакомит с бытом и достопримечательностями городов, где они останавливались.

Кроме того, в подробностях и со знанием дела был описан быт на борту яхты «Арабелла» и впечатления её команды от наблюдений за морскими просторами. Несколько глав посвящены захватывающим приключениям нашего героя Ивана Алексеевича, который во время сильного шторма оказался за бортом. Чудом уцелев после падения за борт во время шторма, он оказался на необитаемом острове и, полагаясь на смекалку, разводил огонь и строил укрытие, чтобы выжить. В конечном счёте его верная команда, отклонившись от намеченного маршрута и тщательно исследуя безбрежные воды Средиземного моря в районе его исчезновения, случайно наткнулась на безымянный остров, где и оказался Иван Алексеевич, выброшенный штормом после падения за борт яхты. Команда спасла его. Первая книга завершается благополучным промежуточным итогом, и команда под руководством капитана Олега Николаевича принимает ответственное решение продолжить намеченный маршрут.

Краткий обзор второй книги, повести «Лунное ожерелье – 2».

В этой книге ведётся повествование о продолжении морского путешествия по Средиземному морю. После того как команда яхты «Арабелла» спасла Ивана Алексеевича, члена экипажа и её владельца, весь коллектив решил продолжить плавание, придерживаясь ранее намеченного маршрута. Их путь пролегал в юго-западном направлении по Средиземному морю, минуя Тунис, в направлении Алжира – города на западном берегу Алжирской бухты, являющегося крупнейшим портом после Порт-Саида. Там их ожидала продолжительная стоянка, заранее запланированная и зарезервированная в местной марине. Далее яхта «Арабелла» проследовала в порт Танжер, располагающийся на стыке побережий Средиземного моря и Атлантического океана. Это крупный портовый город на севере Марокко, у самого побережья Гибралтарского пролива. Гибралтарский пролив – цель первого этапа морского пути команды яхты. Во второй книге «Лунное ожерелье ― 2» в большей части повествуется о плавании по Атлантическому океану, где герои столкнутся с более мощными штормами, чем в Чёрном или Средиземном морях. Основной целью второго этапа плавания для команды яхты «Арабелла» были Багамские острова. Поскольку прямой путь по океану был слишком длинным, капитан проложил курс с заходами на острова, расположенные в Атлантическом океане. Там друзья будут знакомиться с местными обычаями, культурой и кухней жителей этих островов. Во время прохождения этого маршрута экипаж столкнётся с опасностями в виде сильных океанских штормов и преследования пиратов. В конце повести яхту «Арабелла» захватят пираты, обстреляв её из огнестрельного оружия. Капитана и Ивана Алексеевича, хозяина яхты, пираты заберут на свой корабль, а остальные члены команды останутся на обездвиженной яхте, которую пиратский корабль возьмёт на буксир. Вторая книга – повесть «Лунное ожерелье – 2» – заканчивается приходом огромного шторма, в результате которого и пиратская яхта, и яхта «Арабелла» оказываются в очень тяжёлом положении посреди Атлантического океана, за много миль от материка.

Повесть «Лунное ожерелье – 3»

Глава 1. Свирепый шторм. Гибель яхты «Арабелла»

К утру буря утихла, оставив после себя лишь липкую, гнетущую тишину. Иван Алексеевич и Олег Николаевич, вчера брошенные в трюм пиратской яхты, медленно приходили в себя. Каюта мерно покачивалась, напоминая о свирепом ночном шторме. Тяжесть цепей на руках ощущалась нестерпимой болью – видимо, их приковали, когда они были без сознания после укола, чтобы не сбежали. Капитан Олег Николаевич напряжённо вслушивался в голоса, доносившиеся с палубы и из-за двери. Английский он знал не очень хорошо, и пусть отдельные слова терялись в гуле волн, суть услышанного становилась ему понятной. Пиратами двигало не просто желание поживиться, отобрав яхту «Арабелла». В их действиях чувствовалась тщательно спланированная операция, несущая угрозу не только судну, но и жизням всей команды. Иван Алексеевич, прислушиваясь к чужой речи, ничего не понимал. Английский и арабский смешивались в неразборчивый шум. Он лихорадочно перебирал в уме возможные варианты спасения. Оставаться безучастным в такую минуту было выше его сил, но что он мог сделать, прикованный цепями в запертой каюте? Однако внутренний голос настойчиво твердил: «Нужно искать выход, нельзя сдаваться!» Снизу, из матросских кубриков, доносились приглушённые звуки возмущения. А на палубе тот самый человек, что распоряжался ночью, вдруг в ярости набросился на кого-то из своих. Капитан напряг слух и сквозь рёв волн различил обрывки громких, хлещущих, как плеть, фраз на английском: «Как вы могли потерять столь ценный груз?! Я предоставил вам все возможности, вы обыскали весь берег, потратили уйму времени, а груз так и не нашли! Я уничтожу вас всех!» Олег Николаевич перевёл услышанное шёпотом Ивану Алексеевичу. От напряжения и боли в плече ему стало дурно, и он глухо застонал. Тотчас лязгнул засов, и дверь каюты распахнулась. Охранник, который всё это время стоял за дверью, шагнул внутрь, но тут же посторонился, пропуская человека в чёрном. Иван Алексеевич, не теряя самообладания, указал на свою окровавленную ногу, а затем на раненое плечо капитана. Вооружённый пират бросил беглый взгляд и вышел, даже не удостоив их ответом. Когда шаги стихли, Иван Алексеевич тихо спросил: «Олег, сильно болит?» Капитан только промычал в ответ. Иван Алексеевич, насколько позволяли цепи, дотянулся до своего друга и осторожно, стараясь не причинить лишней боли, начал рассматривать рану на плече. «Говорить можешь?» – спросил он. «Да… Могу», – выдохнул капитан. Иван разорвал подол своей рубашки, приложил лоскут ткани к глубокой ране на плече Олега Николаевича и кое-как зафиксировал повязку полоской той же ткани, затем перетянул и собственную рану на ноге. Минуты текли мучительно медленно. Наконец дверь снова открылась. Вошли двое. Одного из них они знали – это был Чарли, их давний знакомый, судя по всему, служивший у пиратов переводчиком или проводником. Второго они видели вчера на палубе «Арабеллы»: тот яростно орал на своих людей во время захвата. Сейчас он стоял молча, играясь ножом. Чарли на ломаном русском задал всё тот же вопрос: «Где содержимое сундука? Где карты и бумаги?» Капитан, чувствуя, как от свежего воздуха и потери крови у него закружилась голова, устало, но твёрдо начал повторять ранее сказанное. Он уже в сотый раз говорил им, что при крушении чужой яхты они успели спасти только человека, и никакого сундука при нём не было. Выслушав ответ, второй пират, тот, что с ножом, выглянул в коридор и резко крикнул, подзывая кого-то. Тотчас в каюту ворвались двое громил в чёрном. Они грубо подхватили пленников и, накинув им на руки петли, подвесили за цепи к металлическим кольцам, вмонтированным в потолок. Иван Алексеевич с ужасом смотрел вниз на своих палачей. Сомнений не оставалось: их будут пытать. Чарли и его начальник вышли. Люди в масках встали напротив и, не проронив ни слова, принялись избивать их. Кулаки и ноги обрушивались на тела, словно на боксёрские груши. Молча, методично, с короткими паузами, чтобы жертвы пришли в себя и снова чувствовали боль. Это продолжалось до тех пор, пока Иван Алексеевич и капитан не потеряли сознание. Очнулись они от ледяной струи воды, которой их окатили с ног до головы. Сквозь мутную пелену они увидели перед собой всё тех же Чарли и его хмурого шефа. «Где сундук? Где его содержимое?» – прозвучал всё тот же вопрос. «Мы спасли только человека…» – еле ворочая языком, прохрипел капитан. «Сундука мы не видели». Шеф едва заметно кивнул, и избиение продолжилось. Вновь, в третий раз за сегодняшний день. Тела пленников превратились в кровавое месиво. После последнего истязания они потеряли сознание, будто впали в кому. Хотя их окатывали ледяной водой, сознание уже не возвращалось. Они уже не слышали ни звона цепей, ни шипения волн за бортом.

Тем временем остальные члены команды «Арабеллы» – механик Остап Степанович, кок Николай Михайлович и матросы Михаил и Артём – после небывалого по силе шторма сидели на палубе, понуро оглядывая учинённый погром. Яхта напоминала кадры из старых фильмов о морских катастрофах: парусов практически не осталось, мачты были снесены, кокпит, он же рулевой пост, превратился в груду обломков. Океан, ещё не остывший после ночной истерики, швырял яхту громадными волнами, словно сказочный великан – валунами. Казалось, ещё мгновение – и бездна поглотит израненное штормом судно. Всю ночь они сражались. Ветер достигал чудовищной силы, волны вырастали до шести-восьми метров, с грохотом обрушиваясь на палубу. Бывали мгновения, когда яхта полностью уходила под воду, и команда, закалённая печальным опытом недавнего падения человека за борт, вцепившись в леера, молилась, чтобы карабины выдержали. Спасательные жилеты на них были надеты ещё с вечера. К полуночи шторм усилился настолько, что арабский буксир, тянувший их, уже не мог вместе с «Арабеллой» взобраться на очередной гребень. Спустя час ураганного ветра буксировочный трос лопнул с сухим треском, и яхту, лишённую хода, начало бешено крутить вокруг оси. Ветер налетал новыми порывами, волны вздымались хищными чёрными птицами, нависая над палубой, и швыряли судно из стороны в сторону. Команду охватил липкий, животный страх. В исступлении они молили о помощи, взывая к Богу так искренне, как, наверное, не молились никогда в жизни. Шторм ревел, вода с грохотом била в борта, и каждый новый удар казался последним. Сквозь общий хаос прорывался зычный голос Остапа Степановича. Механик изо всех сил пытался сохранить хладнокровие, приказывая держаться. Он понимал: если они сейчас расслабятся на минуту, если не соберут волю в кулак – яхту, оставшуюся без двигателей и парусов, просто разнесёт в щепки. «Держитесь крепче!» – который раз кричал он, силясь перекрыть рёв стихии. В его глазах застыла ледяная решимость, смешанная с желанием спасти себя и команду. Он знал: спасение – только в холодной голове и слаженных действиях. Команда сплотилась, понимая, что только от сплочённости зависит жизнь каждого. «Держитесь, ребята! Нам не пристало сдаваться», – кричал механик, вцепившись побелевшими пальцами в штурвал, как в последнюю нить, связывающую их с этим миром. Под утро ветер сбавил натиск. Шторм, наконец, пошёл на убыль. Обессиленные, раздавленные тяжёлой ночной работой, команда сидела на палубе, не в силах пошевелиться. Безысходность камнем давила на плечи. Никто не знал, что делать дальше. Молчали. Первым тишину нарушил Михаил. Он повернулся к механику: «Остап Степанович, нас несёт неизвестно куда. Ни компаса, ни навигации, даже секстанта нет… Что делать будем?» Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и беспощадный. Но минуту спустя механик заговорил – тихо, но с той твёрдостью, что всем вселяла надежду: «Будем думать». Он через силу улыбнулся, провёл ладонью по небритой щеке и вдруг заговорил своим прежним, деловым, не терпящим возражения тоном: «Значит, так, ― начал он издалека. ― Пока относительно спокойно – приступаем к осмотру судна. Начинаем с кормы. Проверить все тяги руля, постараемся наладить управление яхтой. Двигатель… с ним всё ясно, не восстановить, и не тратьте на него время. Наша задача – удержать курс. Если получится, пойдём по старинке: по звёздам и по солнцу. Нет – значит, будем ориентироваться по облакам и по птицам, если они появятся в этих широтах». Он встал, расправил плечи. И в команде будто что-то щёлкнуло. Люди, ещё минуту назад раздавленные отчаянием, подняли головы. В них снова затеплилась жизнь. Артём и Михаил спустились в трюм. Николай Михайлович вместе с механиком направились к остаткам мачт и парусов, по пути осматривая такелаж. Остап Степанович прикидывал: «Если собрать все обрывки брезента, может, и удастся сшить один небольшой парус». Покопавшись в машинном отделении, он извлёк старую катушку от стартера с торчащей из неё проволокой. Покрутил в руках, хмыкнул: «Будет вам компас». Михаил, продрогший до костей, увидев, что команда ожила, заметно повеселел. Глаза у него тоже заблестели. «А у меня часы есть! Карманные!» – спохватился он и протянул механику старую «луковицу», циферблат которой покрылся соляной коркой. «Солнце укажет стороны света, – кивнул Остап Степанович. – А часы помогут выбрать путь. Если только солнце выглянет…» Небо, словно услышав его слова, начало расчищаться от серости. Высокие облака разошлись, и первая бледная полоска света упала на свинцовые волны. Механик быстро распределил вахту: «Двое становятся на руль, двое собирают по всей палубе обрывки парусины и сшивают их в одно большое полотно». Матрос Михаил, достав клочок бумаги и огрызок карандаша, нацарапал короткую записку с координатами и просьбой о помощи, запечатал её в бутылку и, размахнувшись, швырнул за борт. Бутылка нырнула в волну. Маленький посланец надежды закачался в бескрайнем, равнодушном океане. «Берём поправку на ветер, – объявил механик, склонившись над импровизированным компасом. – Сейчас он дует с юго-запада. Если ляжем на северо-восток, есть шанс выйти на судоходную трассу. Я помню последние расчёты капитана». И продолжил назидательно: «Увидим чаек – будем двигаться за ними: птица далеко от земли не улетит. Заметим дым на горизонте – значит, там корабли. Пойдём на дым». Остап Степанович объяснял спокойно, и в этих простых словах звучала та самая уверенность, которой так не хватало команде ещё утром. Ритм работы вернул людям надежду. Они делали то, что умели лучше всего, – искали шансы на выживание с холодной расчётливостью морских волков. И вдруг с дальнего выступа мостика раздался крик матроса Артёма: «Неизвестный объект на горизонте!» Все разом обернулись. Сначала горизонт казался пустым, но чуть левее, у самой кромки воды, темнел чёрный силуэт. Какое-то нагромождение, похожее на огромный переломанный киль, торчащее из воды. Объект не двигался. Только тонкая струйка дыма тянулась в небо от невидимого огня. Остап Степанович поднёс к глазам бинокль. Долго всматривался, настраивая резкость. И вдруг побледнел. На остове он разглядел паруса – тёмные, рваные, словно сшитые из старых мешков, а на обломке кормы трепался по ветру жалкий лоскут, похожий на флаг. Он опустил бинокль и обернулся к команде: «На яхте нам не подойти – нет хода. Готовьте шлюпку. Это может быть наш шанс. А может – ловушка. Но сидеть и ждать у моря погоды мы не имеем права». Команда, уставшая до изнеможения, встрепенулась. Сердца заколотились чаще. Однако предчувствие беды всё ещё витало в воздухе, смешиваясь с солёными брызгами усиливающегося ветра. Подсознание настойчиво шептало: день ещё не закончен. И вряд ли он закончится добром. До обломков оставалось не больше двух миль. Но их обездвиженную яхту неумолимо сносило течением в сторону. Ветер крепчал. Шторм, успокоившийся было под утро, словно передохнул и теперь возвращался, чтобы добить «Арабеллу» окончательно. «Надо ставить плавучий якорь, – распорядился Остап Степанович. – Хоть немного притормозит и удержит нос к волне. И шлюпку проверьте – бегом!» Матрос Артём поспешил к шлюпке, но, осмотрев её, остался опечаленным: «Остап Степанович! ― доложил он механику с горечью в голосе, ― шлюпка вся изрешечена! После вчерашнего обстрела – одни лохмотья!» Механик выругался сквозь зубы и снова поднёс к глазам бинокль. Обломки виднелись отчётливо, издевательски близко. И ничего нельзя было сделать. «Видно, не судьба, – глухо проговорил он. – Значит, будем держаться на плаву на своей яхте». Он подозвал команду к себе. Люди собрались в тесный круг, и Остап Степанович заговорил быстро, чётко, как перед боем: «Слушайте все. Наша яхта плохо слушается руля, двигатели мёртвые, парусов практически нет ― мы беспомощны в открытом океане. Нас будет крутить, бросать, заливать водой. Сейчас главное – не допустить опрокидывания. Ветер будет стараться развернуть нас бортом к волне. Этого допустить нельзя. Нос должен смотреть на волну, иначе – перевернёмся. Дифферент на нос или корму сейчас не критичен, а вот крен – смертелен. Значит, страхуемся, крепим всё, что можно, и молимся, чтобы плавучий якорь выдержал. Вопросы?» Вопросов не было. Было только тяжёлое, сосредоточенное молчание людей, понявших: дальше будет хуже, чем было.

Ветер тем временем набирал силу. Волны всё яростнее били в борт, яхту начало вращать вокруг своей оси: руль перестал работать окончательно, скорее всего, механизм привода заклинило. И вдруг океан вздохнул – глубоко и страшно. Сначала всё замерло. Воздух сгустился и сжался, небо из серого стало ржаво-чёрным, тучи сомкнулись в сплошную стену. Наступила тишина – звенящая, ватная, неестественная. Даже волны стихли, будто прислушиваясь. А затем пришёл звук. Низкий, нарастающий, как гул подземного поезда. Он перешёл в свист, свист – в рёв. Ветер обрушился на яхту с такой силой, что, казалось, сам воздух превратился в бетонную стену. Волны взбесились. Ровные до этого водяные хребты вздыбились и обрушились на яхту с оглушительным треском. Белая пена летела в лица экипажа ледяной крошкой. Дождь хлестал не сверху, а сбоку – сплошным косым потоком, от которого невозможно было укрыться. Каждая капля впивалась в кожу, как мелкая дробь. Горизонт исчез из виду. Мир превратился в сплошную кипящую массу, в которой небо смешалось с водой. Молнии резали тьму, выхватывая из неё рваные гребни волн. Гром грохотал так близко, что, казалось, бил прямо по палубе. «Арабеллу» швыряло, как щепку. Нос зарывался в пучину так глубоко, что, казалось, яхта уже не вынырнет. Остап Степанович пытался кричать, отдавать команды, но голос тонул в этом аду. Никто никого не слышал. Очередной шквал – самый яростный – обрушился на судно. Крутая бортовая волна, набежавшая следом за порывом ветра, ударила в корпус. Яхту резко накренило, развернуло боком, и она на мгновение замерла на гребне, подставленная под удар бортом. Следующая волна накрыла её целиком. В грохоте воды, в свисте ветра, в кромешной тьме никто не услышал криков людей. «Арабелла» перевернулась, и океан сомкнулся над ней, равнодушно проглатывая очередную жертву. Каждый теперь выживал сам по себе. Вцепившись в обломки, они, хватая ртом воздух, старались грести, теряя товарищей из виду в пенном месиве. Опираясь только на свой ум, свои силы и ту последнюю, отчаянную волю к жизни, что теплится в груди даже тогда, когда надежды уже иссякли.

Конец 1 главы.

Глава 2. Последствия кораблекрушения

Когда очередная волна с чудовищной силой обрушилась на яхту, и та, накренившись, опрокинулась, команду сковал животный ужас.

«Отстегнуть всем карабины!» – заорал Остап Степанович, перекрывая грохот воды. Он знал: если им сейчас не отстегнуть карабины, то перевернувшееся судно утащит всех за собой, в холодную бездну, пришпилив к палубе стальными тросами. Пучина была готова поглотить их всех разом. В следующее мгновение ледяная вода сомкнулась над головами. Под килем, в полной темноте, всё стало вязким и замедленным. Светящиеся в темноте поплавки жилетов метались, как безумные светлячки. Николай Михайлович, вцепившись в плечо Михаила, изо всех сил толкал его вверх, туда, где сквозь толщу воды пробивался мутный отсвет. Руки судорожно шарили по пластику, ища застёжки, ногти царапали гладкую поверхность, воздух в лёгких кончался, превращая каждую секунду в вечность. Гул разъярённого океана внутри перевёрнутого корпуса бил по барабанным перепонкам тяжёлым эхом. Все мысли стянулись в одну точку: всплыть, вырваться из мокрого плена, глотнуть воздуха. Матрос Артём, нахлебавшись воды, начал терять сознание. Его тело обмякло, и только спасательный жилет удерживал парня на плаву. Остап Степанович рванулся к нему, отстегнул замок собственного страховочного линя, освобождаясь, и, схватив Артёма за руку, из последних сил потащил его в сторону, туда, где под рваным краем днища виднелась узкая полоска спасительного света. Они вынырнули почти одновременно. Холод обжёг горло, лёгкие судорожно хватали воздух, смешанный с солёными брызгами. Над головой была видна лишь скошенная линия горизонта и частокол обломанных мачт, плавающих среди пены. Автономные фонари на жилетах горели ровным белым светом, отражаясь в чёрной воде, точно глаза неведомых тварей, вышедших на охоту. Выбравшись из-под днища яхты, команда вцепилась в выпуклое, скользкое днище перевёрнутой «Арабеллы». Пальцы искали любые зацепы – щели, рёбра жёсткости, обшивку. Кое-как они устроились на небольшой площадке, которая ещё оставалась над водой, и замерли, тяжело дыша. Каждый боялся пошевелиться, чтобы не соскользнуть обратно в кипящую пучину. Все были изранены: порезы на лицах, на руках, на спинах. Михаил дрожал крупной дрожью, зубы выбивали дробь – то ли от холода, то ли от нервного потрясения. Остап Степанович молча вытащил из кармана складной нож, проверил газовый фонарь и протянул его коку. Нужно было осмотреться, понять, сколько воздуха осталось в затопленном корпусе – от этого зависело, продержится ли остов на плаву или уйдёт под воду камнем.

И вдруг вдали, там, где пена смешивалась с тучами, они увидели нагромождение камней – берег. Волны продолжали яростно швырять остов, но вид скалистой гряды на горизонте заставил сердца забиться чаще. Надежда вспыхнула с новой силой. «Держитесь! – прокричал механик, сорванным голосом. – Земля рядом!» Ветер, словно услышав его, усилился и погнал перевёрнутую яхту прямо на скалы. Чёрные зубья прибрежных камней, о которые разбивалась вода, неумолимо приближались. «Если так пойдёт, нас разнесёт в щепки вместе с корпусом!» – крикнул Николай Михайлович, вглядываясь в бушующую полосу прибоя. Михаил судорожно дышал, его бил озноб. Остап Степанович одной рукой держал парня за спасательный жилет, другой сам цеплялся за обломок. До столкновения оставалось не больше двадцати минут. Механик, собрав последние силы, начал давать распоряжения. Он прокричал, стараясь перекрыть шум волн: «Слушайте все! Как только до скал останется метров двадцать – прыгаем в волну и гребём к берегу по диагонали! Не прямо, а по диагонали, поняли? Иначе разобьёт о камни!» Он повторил команду ещё раз, чётко и жёстко, чтобы вбить её в сознание каждого. Паника сейчас была страшней любой волны. Все замерли на борту в ожидании. Волна подхватила остов яхты, подняла его на гребень, и в этот момент, когда яхта оказалась на пике, механик заорал: «Вперёд! Прыгай!» Холодная вода сжала грудь прыгнувших вниз людей, уши заложило свистом ветра и плеском волн. Рядом, обгоняя их, неслись обломки палубы, куски дерева, какие-то тряпки – всё это с грохотом разбивалось о скалы. Михаил, совсем обессилевший, выскользнул из рук механика, но рядом оказался Николай Михайлович: он подхватил парня за куртку и что было сил потащил прочь от каменной гряды. Остап Степанович грёб по диагонали, как сам учил своих друзей, уворачиваясь от летящих обломков. Одной рукой он тянул за собой деревянную балку – обломок мачты, за который держались остальные. Сзади раздался оглушительный треск. Волна с чудовищной силой швырнула остов «Арабеллы» на скалы. Корпус разломился, будто игрушечный, и исчез в клубах пены и брызг. А четверых мужчин, кашляющих, отплёвывающихся солёной водой, еле живых, очередная волна вынесла на узкую полоску каменной гряды. Они выползли на берег, цепляясь за мокрые камни, и рухнули без сил, всё ещё не веря, что выжили в этой свирепой пляске. Ладони и колени были изодраны до крови, холод пробирал до самых костей. Радовало одно: они выжили. Под перевёрнутой яхтой, отброшенной волной от скалы на прибрежную полосу, образовалась ниша: волна поставила судно вверх днищем, и в секции корпуса появилось укромное пространство.

«Временное укрытие от ветра и непогоды», – подсознательно подумал механик, увлекая товарищей за собой. Он первым добрался до перевёрнутого корпуса, оторвал еле державшийся кусок обшивки, закрывавший вход, и помог Михаилу и остальным забраться в нишу. «Надо согреться и перевязать ногу, – подумал он. – Да и ребят осмотреть – нет ли переломов».

Нащупав в кармане сигнальную ракетницу, чудом уцелевшую у него во время шторма, он, пока руки ещё не сильно дрожали, поднял её над проёмом и выстрелил в истерзанный непогодой горизонт, чтобы сориентироваться на местности. В небе вспыхнуло красное пятно. Все начали всматриваться, пытаясь понять, где они находятся, и пришли к общему выводу: это остров. На нём, казалось, никто не жил – лишь камни, скалы и редкие заросли кустарника. Но где-то вдали, над самыми гребнями скал, клубился тонкий столб дыма – знак, который мог означать, что кто-то зажёг огонь. Они забились в нишу под обшивкой, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. Морская вода капала с борта «Арабеллы», и на губах у всех ощущалась солёная горечь. Остап Степанович, осматривая товарищей, кратко и чётко произнёс: «Сначала перевяжем раны, а завтра, после того как восстановим силы, нужно будет подняться вверх по склону к дыму. Узнать, кто разжёг костёр в такую непогоду». Никто не возразил. Ветер по-прежнему дул с неимоверной силой, будто потешаясь над ними. Но под обломками их бывшего судна им уже ничего не грозило. Беспокоило лишь одно: кто зажёг огонь на скале – друзья или враги? Сумерки беспокойного, непогожего дня растаяли в ночи, опустившей густую тьму на и без того угрюмое побережье. Ветер всё так же хлестал солёными брызгами с моря, не переставая и словно злорадствуя уже вторые сутки подряд. Потерпеть крушение – значит перенести нервное и физическое потрясение, от которого команда яхты «Арабелла» начала отходить лишь спустя несколько часов, очутившись на берегу. Тела были в царапинах, руки изодраны в кровь. Слава богу, обошлось без переломов и вывихов. Воды и пищи не было. Слабость от пережитого, нечеловеческих физических нагрузок и голода одолевала их, погружая в меланхолию, уныние и тоску. К полуночи ветер начал ослабевать. Команда, отдохнув и перебинтовав раны чем попало – в основном своими рубашками, которые и так были разорваны, – почувствовала нехватку воздуха под перевёрнутым днищем. Все решили выйти наружу из своего убежища. Они кое-как выбрались и сели полукругом у перевёрнутого корпуса – временного укрытия от ураганного ветра, расположившись с подветренной стороны. Тёмное ребро яхты напоминало надгробие: печальный облик затонувшей яхты «Арабелла». Матрос Артём, с повязанным на лбу платком, пытливо ощупал карманы. Уцелевшие вещи были испорчены водой: коробок спичек – мокрый, уже никому не нужный, несколько размокших таблеток из спасательного набора, кусок бинта, который уже пошёл в ход как повязка. Солнечный палубный фонарь «Арабеллы», чудом не потухший, лежал в песке и давал слабое жёлтое пятно, казавшееся светом надежды. Такие фонари оснащены солнечной панелью: в течение дня она улавливает солнечную энергию, а в тёмное время преобразует её в свет. Запах смолы, водорослей и ржавчины проникал в ноздри; на губах оставалась горечь соли, металла и крови. Кок Николай Михайлович нашёл рядом с поверженной яхтой две бутылки воды в пластиковых ёмкостях. Но её там было катастрофически мало: бутылки передали по кругу, и каждый сделал по несколько глотков, утолив на время жажду. Глаза, воспалённые от брызг и бессонницы, безрадостно смотрели на море и на лесную кромку вдали. Там, между ветвями, мелькало свечение – вероятнее всего, от костра, который с вечера пылал в этом месте. Свет был далёким, но становился центром разговоров и коротких, смутных планов на утро: как туда добраться и воочию увидеть, что же там происходит. Механик Остап Степанович голосом, не терпящим отлагательств, приказал: «Сегодня попробуем развести огонь, холод нас может погубить. Жечь всё, что даст тепло. Завтра Артём идёт по берегу на восток – может, что-то найдёт из вещей с яхты, которые выбросило штормом. Николай Михайлович – вглубь острова, искать пресную воду и укрытие. Я постараюсь забраться на вершину скалы, где горит огонь, и всё там разведаю. А Михаил из-за своей слабости остаётся здесь: будет поддерживать огонь, если мы его сегодня разведём, и ловить рыбу для нашего пропитания». Его голос немного дрожал от переутомления, но в нём слышалась решимость – та самая, от которой зависело, кто из них удержится на плаву и сохранит внутреннюю волю, не растратив последние силы на пустые надежды. Они собрали немного сухого плавника и обрезки парусины, чтобы развести костёр. У кока – самого запасливого человека на яхте – нашлись спички: заранее завёрнутые в полиэтиленовую плёнку, они бережно хранились на его поясе. Сушняк и куски парусины горели тускло. Костёр разжигали два часа, прежде чем он более или менее разгорелся. Перевёрнутый корпус яхты наполнился дымом, который выходил в зияющую дыру в борту. Сидя возле еле тлеющего костра, они грели измождённые руки. Тепло действовало на них почти как лекарство: лица немного прояснились, речи стали более связными. Матрос Михаил тихо заговорил:

«Остап Степанович, я восстановился, полон сил. Не хочу оставаться здесь и быть обузой для всех». «Миша, нам всё равно придётся оставить здесь человека. И ты, как самый слабый в данный момент, займёшься поддержанием костра и ловлей рыбы. Этим ты неимоверно выручишь нас, за что мы будем тебе безмерно благодарны», – ответил механик. Успокоив Михаила, механик дал указание немного поспать. Ночь тянулась медленно. Почти каждый час кто-то из них поднимался и смотрел в проём – в темноту, вслушиваясь в чудовищный шёпот прибоя, в пугающие шорохи, которые могли оказаться опасными. Ум снова поднимал старые образы: яркий салон «Арабеллы», смех и улыбки на палубе, розовое океанское утро. Но эти картины всё чаще разбивались о жёсткую реальность: холод, голод, содранные до крови ноги и ладони. Наваливалось ощущение, что каждая минута теперь может стать решающей в их жизни, тяготила их души.

Когда первые светлые полосы рассвета начали брезжить на горизонте, капитан встал и попросил внимательно его выслушать. Он сказал тихо, но так, чтобы все услышали: «Мы живы. И это самое главное. Попробуем сохранить силы и заняться делом, которое будет способствовать нашему спасению. Под лежачий камень вода не течёт. Действуем по утверждённому вчера плану: я поднимаюсь наверх, Николай Михайлович идёт вглубь острова, Артём – по прибрежной полосе острова на восток, а Михаил остаётся следить за хозяйством». Все, не сговариваясь, встали – и каждый пошёл по заранее определённому маршруту. Не ели и не пили, так как ни воды, ни съестных припасов не было. Солнце ещё не успело подняться высоко, но воздух уже был наполнен теплом, исходящим от утреннего светила. Утренняя тишина нарушалась лишь шелестом листвы под ногами и отдалённым криком чаек. Каждый знал свою задачу; каждый был готов к трудностям. Впереди ждали неизведанные тропы – возможно, опасности, но также надежда на успех и вера в то, что их усилия не пропадут даром. В такие моменты человек, движимый общей целью, чувствует себя частью чего-то большего, чем своё «я», и готов к самопожертвованию.

Михаил, оставшись один на берегу, немедленно принялся за поручение механика – собирать сухие дрова. Их здесь было в изобилии. Ему ещё предстояло соорудить острогу. Пока он собирал хворост на ночной костёр, в голове перебирал варианты из фильмов и книг о путешественниках и что можно использовать в качестве острого наконечника для палки, чтобы, как гарпуном, ловить большую рыбу. После сбора нужного количества дров Михаил вернулся к своим мыслям о гарпуне – словно это было не просто его обязанностью, а проверкой собственной изобретательности. Он выбрал молодую упругую ветку – примерно два метра, сравнительно прямую. На тонкие сучья не обращал внимания: они пригодятся как оперение. Рядом с перевёрнутым корпусом судна он обнаружил металлический кусок. «Скорее всего, от корпуса яхты «Арабеллы», – подумал он. Сердце сжалось от радости: ничего лучше и не придумаешь. Он обрезал ножом обломок ветки, снял с неё кору и подвернувшейся под руку проволокой привязал найденный железный кусок к концу палки, предварительно заострив его. Для этого он положил металл на большой валун и долго бил булыжником, делая края тонкими. Для надёжности он вытянул из кармана ремешок от рюкзака и ещё раз закрепил наконечник. Полоску согнул, чтобы получилась небольшая скоба, и притянул ею наконечник к древку. Михаил туго намотал ремешок, а затем поджёг край: синтетика оплавилась и прихватила узел, как клей. Чтобы рыба не соскальзывала, он сделал зазубрину на пластине. На конце древка закрепил длинную верёвку – найденный среди обломков линь. Им он планировал доставать рыбу после удачного броска. Ветер приносил запах соли, рыбы и чего-то ещё – возможно, горелого масла, которое при крушении яхты растеклось по округе. Михаил подбросил дров в костёр, положив большие куски сушняка, чтобы они горели дольше. В голове вертелись сцены из фильмов о том, как бросают гарпун: резкий бросок, металлический шлепок по воде, всплеск и тяжесть на конце верёвки. Но теперь это было не кино – тут всё зависело от его умения сделать всё быстро и точно. Когда огонь разгорелся и запах дыма смешался с солёным воздухом, Михаил сделал последний осмотр остроги, в уме похвалив себя за сообразительность. Он провёл небольшой тест: метнул острогу в проплывавшую под водой рыбу с расстояния двух метров – но промахнулся. Негромкий всплеск его импровизированного приспособления для ловли рыбы и то, как оно легко входило в воду, придали ему надежду, что у него всё получится.

Тем временем матрос Артём двигался по берегу острова в восточном направлении. Солнце разогревало его молодое, разгорячённое тело – быстрая ходьба также этому способствовала. Он шёл, помогая себе палкой, вырезанной из дерева, растущего у моря, и осматривался по сторонам. Его главная задача – пройти как можно дальше по прибрежной полосе в поисках всякого рода предметов, выброшенных на остров после кораблекрушения, и по ходу движения наблюдать за горизонтом: вдруг появится какой-нибудь корабль. Пройдя милю вдоль берега, Артём нашёл палубный ящик. В нём когда-то на яхте «Арабелла» хранились запасные спасательные жилеты и рабочая одежда. Открыв ящик и увидев, что он полон, Артём обрадовался: «Будет чем прикрыться в прохладные и ненастные ночи». Подумал с радостью, как кстати нашёл ящик: все они были почти голые, в изорванной одежде. Опасаясь, что ящик смоет прибрежной волной, Артём начал оттаскивать его подальше от берега. Занимаясь делом, он краем глаза заметил движение у самой кромки моря – примерно в пятидесяти шагах. Бросив ящик, Артём выпрямился и пошёл в ту сторону. По мере приближения, внимательно приглядываясь, он понял: перед ним стоял человек небольшого роста, с поднятой палкой, издававший истошные, пугающие крики. Его тело и кудрявые волосы были синего цвета. «Может, мне это мерещится?» – удивлённо подумал Артём. Он ущипнул себя за руку, но видение не исчезло. Подойдя ближе, он увидел, что синева тела, стоявшего перед ним человечка, была искусственной – скорее всего, это краска или глина. Доказательством тому были ноги: от щиколоток и до пят они имели естественный человеческий цвет, но были сильно испачканы грязью. Из-за прибрежных кустов выглядывали ещё несколько таких же людей с такой же окраской. И вдруг в его сторону полетели палки, похожие на копья: на концах были привязаны острые каменные наконечники. Копья втыкались в песок у его ног – было очевидно, что ими целятся мимо, чтобы напугать. Артём остановился: страх за жизнь сковал его движения. У него мелькнула мысль броситься бежать, но любопытство пересилило страх. Он отбросил свою палку и, подняв руки, показал, что не представляет угрозы. Руки дрожали, но он держал их поднятыми. На мгновение всё замерло: крики прекратились, только море шуршало, ударяясь о песок, да где-то вдали кричали чайки, которых на этом острове было неимоверно много. Один из маленьких человечков, окрашенных в синий цвет, медленно приблизился к нему. В глазах у него Артём вдруг ощутил не столько враждебность, сколько усталость и какую-то отрешённость. Тот не бросил палку, а держал её на перевес, не направляя на Артёма заострённым концом.

«Человек? – проговорил Артём, прижимая обе ладони к груди. – Я не представляю для тебя опасности». В ответ послышался необычный, искажённый голос. Кто-то из толпы односложно и протяжно повторил:

«Человек… Человек…» Другие переглянулись; один из них сказал что-то на языке, отдалённо понятном Артёму – словно давно услышанном в каких-то приключенческих фильмах. Угрожающий вид синих человечков постепенно начал сменяться более нейтральным: они стали обнюхивать воздух и, не решаясь подойти ближе, делали небольшие шаги к Артёму. Он медленно опустил руки и поманил их за собой, ведя к ящику, найденному на берегу. Подойдя к нему, Артём взял ящик за край и аккуратно приоткрыл крышку, чтобы все видели содержимое. Внутри лежали спасательные жилеты, свёрнутые пуловеры, пара курток и другие вещи, пахнущие морем и машинным маслом. Слов не понадобилось – реакция была мгновенной. Окрашенные в синий цвет люди бросились к ящику, будто голодные собаки к куску хлеба. Один из них схватил жилет, другой вырывал из рук соплеменника кофту, а женщина грубой, потрескавшейся рукой прижала к груди маленький красный шарф и заплакала – голосом, больше похожим на стон. Они хватали всё с жадностью, прижимая к своей груди, как будто каждую вещь нужно было сначала ощупать и удостовериться, что это не обман. Один из стариков снял с пояса небольшую ёмкость, видно, из сушёной продолговатой тыквы, наполненную непонятной субстанцией, и протянул её Артёму как знак благодарности. Артём сел на песок, открыл пробку из сухого мха: внутри была мутная жидкость. Он снова закрыл ёмкость. Старик взял ёмкость обратно, сделал глоток, закрыл глаза и улыбнулся той же странной улыбкой, какую Михаил когда-то видел у моряков в портах – уставших после долгих рейсов и хлебавших ром. Артёму пришлось последовать его примеру и пригубить содержимое. Дыхание у него перехватило, словно от глотка спирта. Старик, угощавший его, добродушно рассмеялся. Один из группы подошёл ближе, бросил свою палку-копьё и, не произнеся ни слова, протянул Артёму руки, ладонями вверх, в знак мира. Его ладони были грубыми на вид и покрыты мозолями, но когда Артём положил свои ладони на них, между ними возникло молчаливое соглашение: они – люди, оказавшиеся на одном берегу. Пока они обменивались осторожными знаками доверия, Артём заметил на шее одного из юношей металлическую пластину, к которой были прикреплены пучки человеческих волос. Сердце у него ёкнуло: «Неужели это скальпы?» В голове промелькнула тревога вперемешку с ужасом. Он не знал, как всё это понимать и что делать. За всей этой суматохой Артём не заметил, как день подходил к концу. Солнце, затуманенное облаками, опускалось к горизонту, и прохладный ветер усиливался. Синие человечки стали делить одежду из ящика, помогать детям одеваться и подбадривать друг друга жестами.

Артём взял один из жилетов и, чувствуя, как в груди медленно возвращается спокойствие, задумался: идти вглубь острова с этими людьми или продолжать поиски? Но человек, которого Артём первым заметил на побережье, грубо вырвал жилет у него из рук и крикнул что-то своим соплеменникам на непонятном языке. Артём опешил, но виду не подал – просто отошёл в сторону и начал наблюдать. На берегу, где ещё недавно царили дружелюбие и взаимопонимание, начала нарастать зловещая тревога, словно в одночасье что-то переменилось в этих людях, обмазанных синей краской. И тут на Артёма набросилась толпа и связала его по рукам и ногам самодельными верёвками, которые он ранее видел замотанными у них на поясе. От неожиданности, хотя эти люди и уступали ему в силе, он не успел даже попытаться защититься или убежать. В голове вертелась одна мысль: «Как они ловко меня перехитрили, убаюкав мою бдительность своим хорошим отношением!» Пока Артём лежал на берегу, связанный верёвками, у него внезапно возникла навязчивая мысль: «Как они меня будут перемещать к себе в лагерь? Нести, наверное, не смогут – на вид они тщедушны, как подростки. А своим ходом я не смогу идти – ноги связаны». Эта неотвязная мысль крутилась у него в голове до тех пор, пока к нему не подошёл человек, похожий на вождя, с несколькими перьями за ухом. Он развязал ему ноги и жестом указал, что нужно подниматься и идти за ним. Люди из племени привязали верёвку к одной ноге Артёма внизу, у щиколотки, а другой конец держал сопровождающий юноша с металлической пластиной на шее. Все гуськом начали подниматься по тропинке на возвышенность. Артём осматривался вокруг, но ничего, кроме мелкого кустарника и гор впереди, не заметил. Тропинка, похожая на козью, петляя, вела туда, где они вчера из своего укрытия у берега наблюдали большой костёр. Шли долго. Разговоров среди похитителей Артём не слышал – лишь выкрики старшего из них иногда нарушали тишину.

Через два часа они поднялись на ровное плато на вершине горы, где стояли юрты из шкур. «Прямо как у якутов на пастбищах», – мимолётно промелькнуло у него в голове. Он стал осматривать небольшое по количеству юрт поселение и находившихся там людей – окрашенных в синий цвет, невысокого роста. Впереди он заметил большое дерево с сильно разветвлённой кроной. Там же, спиной к стволу дерева, стояли кок Николай Михайлович и механик Остап Степанович. Они были не связаны, как он, но их вид показался Артёму удручающим. Его поставили рядом с ними. Вокруг стояли люди с копьями: они отличались от своих собратьев обилием перьев на голове и были в набедренных повязках из шкур какого-то пятнистого животного. На шеях у каждого из них висели железные полоски с пучками волос. Остап Степанович шёпотом спросил у Артёма: «Где Михаил? Его захватили в плен или он сбежал?» Артём тоже шёпотом ответил:

«После того как я ушёл по побережью в восточном направлении, я его больше не видел». И в подробностях рассказал свою историю о том, как его перехитрили и привели сюда связанным. Покрашенные в синий цвет люди ходили вокруг, будто не замечая их. Лишь стражи с копьями настороженно смотрели за пленниками, окружив их кольцом.

Конец 2 главы.

Глава 3. Остров. Пленение. Поселение индейцев

Тем временем пиратское судно бороздило просторы Атлантики в поисках яхты «Арабелла», вернее, людей с неё. Три дня допросов и пыток капитана «Арабеллы» Олега Николаевича и её владельца Ивана Алексеевича не принесли похитителям ни малейшей информации – ни о старинной карте, ни о содержимом загадочного сундука. Чарли был почти на сто процентов уверен, что сундук подняли на борт люди с «Арабеллы» во время спасения пострадавшего моряка с английской яхты. Однако добиться признания от пленников не удалось, хотя в ход пошли все методы, прежде безотказные. И тогда похитители – Чарли, его непосредственный начальник и капитан пиратского судна по прозвищу Дикий – решили вернуться в ту самую точку океана, где при буксировке они потеряли «Арабеллу» вместе с оставшимся на борту экипажем. «Иван, – хрипло позвал Олег Николаевич, приподнявшись на койке. – Я вчера через перегородку слышал разговор Чарли с его людьми, с капитаном и их главарём. Они собираются вернуться на старый маршрут, чтобы найти нашу яхту. Хотят допросить команду и выпытать, где карта и записи». Он проговорил всё это и тут же закашлялся, схватившись за грудь. «Похоже, все внутренности мне отбили, Иван», – прохрипел он, и в голосе его звучала глухая, сдерживаемая ярость.

Иван Алексеевич, превозмогая боль, тихо отозвался: «Олег, у меня тоже всё болит, вздохнуть не могу. Но, слава Богу, почки целы, селезёнка, кажется, не потревожена». «Согласен, – кивнул Олег Николаевич, – живы и более-менее целы – и это главное. Но теперь мы должны уберечь наших товарищей. Если Чарли и его свора развернёт судно на поиски «Арабеллы», дело плохо. Для них эта карта – сокровище, ради которого они никого не пощадят. Даже если найдут яхту, нас в живых не оставят, сам понимаешь. Надо действовать, и немедленно!» «Выход один – топить этот корабль», – жёстко произнёс Иван Алексеевич. Нельзя с кондачка решать, давай сперва обмозгуем, – ответил Олег Николаевич русской поговоркой. – Первое, что приходит в голову, – открыть кингстоны, задвижки в подводной части судна для приёма забортной воды. Если их открыть, вода хлынет в трюм».

«Можно ещё перерезать шланги гальюна или системы охлаждения двигателя, – добавил Иван. – Если устроить утечку после забортного клапана, место течи сразу и не найдут. Но вопрос в том, как нам выбраться из каюты и добраться до всего этого?» «Или, – продолжил капитан, – якорь бросить на полном ходу, желательно, когда штормит. Он бы болтался, рвал обшивку… Но шторма нет, да нас на палубу не выпустят». Они замолчали. Каждый думал об одном и том же: как устранить угрозу, нависшую над ними и над командой «Арабеллы»? Вскоре после этого разговора пиратская яхта, словно подтверждая их худшие опасения, изменила курс. В каюте пленников иллюминаторы были наглухо закрашены чёрной краской, но манёвр они почувствовали по крену и по топоту ног на палубе. «Идут на поиски наших», – мрачно констатировал Иван Алексеевич. Прошли сутки с тех пор, как с них сняли наручники и позволили лечь на койки. Тела всё ещё ныли, но острая боль от побоев начала стихать. Мысли о диверсии и побеге становились всё навязчивее. В каюту к ним больше никто не заходил – видимо, Чарли решил, что выжал из них всё возможное. Пленники лежали молча, изредка перебрасываясь парой фраз, но затаённые планы оба держали при себе. К исходу вторых суток им стало значительно легче. Синяки и кровоподтёки покрывали всё тело, внутренняя боль ещё давала о себе знать, но передвигаться по каюте и даже ложиться на койку можно было уже без стонов, что рвались наружу раньше. «Иван, – еле слышно прошептал капитан в темноте. – По моим расчётам, сейчас глубокая ночь. Нужно рисковать. Сейчас или никогда. За дверью один охранник, в соседней каюте – Чарли со своим замом. Давай действовать. Либо пан, либо пропал». Он громко застонал, а затем, подпрыгнув на койке, с силой топнул ногами в пол, имитируя падение. Сам же бесшумно скользнул к двери, жестом приказывая Ивану Алексеевичу лечь на пол, скорчившись, будто от боли. Лязгнул засов. Вошёл охранник – всё в той же дурацкой чёрной маске на лице – и склонился над якобы корчащимся телом. В то же мгновение Олег Николаевич навалился на него сзади, захватив шею руками в удушающем приёме. Иван Алексеевич, рванув нож из кобуры на поясе пирата, двумя точными ударами в бок прервал его хрип. Тело охранника обмякло в руках Олега Николаевича. Они вместе бросились к двери соседней каюты, ожидая, что Чарли с напарником выскочат на шум. Так и случилось. Завязалась борьба. Спросонья Чарли и его помощник не могли быстро сориентироваться. Иван Алексеевич молниеносным ударом вогнал нож в бок напарнику Чарли по самую рукоятку. Тот обмяк и рухнул на пол коридора. Чарли попытался закричать, но Олег Николаевич зажал ему рот, а Иван Алексеевич точным ударом ножа закончил схватку. Иван Алексеевич и Олег Николаевич замерли на мгновение. Руки у них дрожали, к горлу подкатывала тошнота, но мощнейший выброс адреналина гнал их вперёд – времени почти не осталось. Заскочив в каюту, где ещё недавно спал Чарли с помощником, беглецы лихорадочно огляделись. На крюке у двери висели две кобуры с пистолетами. Иван Алексеевич сорвал их, протянул одну Олегу Николаевичу, и они уже рванули к выходу, когда капитан вдруг остановил его: «Постой, Иван! – громким шёпотом сказал он. – Вон там, в углу, какие-то коробки. Посмотри, может, взрывчатка?» Иван шагнул в угол. В коробках действительно обнаружились мины с часовыми механизмами, а рядом – аккуратно завёрнутые в плотную бумагу бруски, похожие на мыло. «Пластит», – определил Иван Алексеевич и, не колеблясь, активировал два взрывных устройства, выставив таймеры на полчаса. Прихватив пистолеты и нож, они выскользнули в коридор. Иван запер дверь каюты на ключ, оставляя внутри трупы и активированные мины с пластитом. «Наша задача, – быстро зашептал Олег Николаевич, – незаметно выбраться на палубу, по пути захватить жилеты и спасательные круги – и за борт». Они двинулись к выходу наверх. Едва ступив на палубу, нос к носу столкнулись с часовым. Тот оторопело вытаращил глаза, но вскрикнуть не успел – рука Ивана Алексеевича с ножом сделала короткое, смертоносное движение. Беглецы стащили с убитого жилет (один уже был на Иване). Спасательные круги, к счастью, висели тут же, вдоль борта. Схватив всё, что нужно, они крадучись направились на корму. Яхта шла под парусами, и прыгать отсюда было удобнее всего – темнота и тишина ночи скрывали их движения.

Любой лишний шум сейчас был для них смерти подобен. Друзья бесшумно соскользнули в чёрную воду Атлантики. Как ни странно, в холодном ночном океане они почувствовали себя в большей безопасности, чем на пиратском судне. Мгла и тяжёлые волны тотчас поглотили их. Яхта быстро растворилась в темноте, оставив беглецов один на один с бескрайней водной пустыней. «Сейчас рванёт», – выдохнул Иван Алексеевич, глядя в ту сторону, где исчез корабль. И будто в ответ – вдали полыхнуло, взметнулся огненный шар, и глухой удар прокатился над водой. Минут через двадцать их течением поднесло к месту катастрофы: от яхты не осталось почти ничего – лишь мелкие обломки да куски корабельного скарба, которые быстро уносил усилившийся ветер. Рядом с ними проплывала обломанная мачта. Они ухватились за реи, с трудом высвобождая их из намокшей парусины, и вскарабкались на шаткий остов. Олег Николаевич помог Ивану Алексеевичу устроиться поудобнее. Темнота, грохот волн, бескрайняя стихия давили на психику, но это был их выбор – оказаться здесь. Ночь, холодный океан и полузатопленная мачта, ставшая крошечным островком, – так начались первые часы после взрыва и их освобождения из плена. Когда последние отблески пламени погасли за горизонтом, а ветер слегка утих, друзья почувствовали: самое страшное позади. Казалось, сама природа смилостивилась над ними. Волны стали ровнее, и мачта теперь покачивала их, как колыбель, унося в неизвестном направлении. Олег Николаевич подложил товарищу под голову спасательный жилет, свернул кусок старого паруса в подобие подушки. Капитан, несмотря на усталость, держался удивительно спокойно – выучка и сила духа брали верх над страхом. Остаток ночи они провели в тревожной полудрёме. Каждый раз, когда мачта ныряла в ложбину между волн, они вздрагивали, приходили в себя и, переглянувшись, проверяли линь, которым были привязаны к спасательному обломку. Холод и сырость въедались в кости, но одежда ещё держала тепло, не давая переохлаждению окончательно сковать тела. Разговоров почти не вели – хватало редких, обрывочных фраз: о доме, о детях, о хлебе и воде. Голод и жажда давали о себе знать с каждым часом всё сильнее. Иногда Олег Николаевич тихо напевал старую морскую песню, и его ровный, мелодичный голос словно сглаживал качку и приглушал мрачное дыхание ночи.

Утро первого дня порадовало солнцем. Пробившись сквозь серую пелену облаков, оно подарило веру в успех там, где, казалось, надежде уже неоткуда взяться. Светило будто извинялось за ночные трагедии, мягко пригревая измученные тела, принося мимолётный покой. Туман рассеялся, и вокруг, насколько хватало глаз, заиграли миллионы серебристых бликов. Видимость улучшилась, но первоначальная радость быстро сменилась трезвым пониманием: они одни в открытом океане, без еды, без пресной воды, без нормального укрытия. Всё, что у них было, – полузатонувшая мачта да рваные паруса. Олег Николаевич, как заправский моряк, первым делом взялся осматривать обломки, застрявшие в такелаже. Удача улыбнулась им: в водонепроницаемом ящике, привязанном к куску переборки, нашлись банки с консервами и несколько литровых бутылок пресной воды – редкое везение в подобной ситуации. Они сделали небольшой перекус, строго ограничив себя, и пересчитали всё, что оказалось рядом и могло им пригодиться: куски паруса, несколько реек, обрывки троса, спасательный круг. «Иван, – задумчиво проговорил Олег Николаевич, оглядывая это нехитрое хозяйство. – Вот бы костёр здесь соорудить. Рядом с нами, на небольшом обломке можно попробовать». «Олег, у нас спичек нет», – резонно заметил Иван Алексеевич. Днём волна была ласковее, но и в тихую погоду мощные гребни нет-нет, да и окатывали их солёными брызгами. После обеда они приметили в небе стайки птиц – верный знак: где-то рядом могут быть острова или оживлённые судоходные пути. Олег смастерил из обрывка паруса подобие тента, чтобы укрываться от солнца и собирать утреннюю росу. Из отрезка троса и парусины сделал неуклюжий, но действенный плавающий якорь, который придавал их утлому островку относительную устойчивость. Иван Алексеевич втайне удивлялся решительности и находчивости капитана: несмотря на усталость и побои, Олег не просто руководил – он самим своим видом вселял уверенность, не позволяя отчаянию взять верх. Второй день их нахождения в открытом океане переносился тяжелее. Небо вновь затянуло свинцовыми тучами, шквалистый ветер поднял высокие волны. Несколько раз казалось, что импровизированный плот вот-вот развалится, не выдержав напора стихии. Одна особо крупная волна с размаху швырнула в них обломком палубы, невесть откуда взявшейся, и только молниеносная реакция помогла увернуться. Перепугавшись после случившегося, они прижались друг к другу на покачивающейся мачте. Долго и молча молились, прося Всевышнего об одном: не дать им снова оказаться в чёрной бездне, смытыми за борт. К вечеру второго дня лица покрылись коркой соли, обветренная кожа горела, глаза слезились от жажды и перенапряжения. Но дух их не был сломлен. Пережив плен, пытки и жестокие избиения, они готовы были до конца бороться за свои жизни. Олег Николаевич часами всматривался в горизонт, отмечая малейшие изменения: направление ветра, силу волн, поведение их хлипкого плота. Он словно снова нёс вахту на капитанском мостике. Иван Алексеевич же оттачивал внутренний слух. Это он первым уловил слабый гул дизеля к концу дня. Они начали подавать сигналы, воспрянув духом, махали кусками брезента, но корабль прошёл далеко от них, и через десять минут скрылся из вида за горизонтом, разбив их надежды в пух и прах. Следующей ночью, под слабым мерцанием звёзд, друзья делили последние остатки провизии. Голоса их звучали всё тише от усталости, но главное – в них не было паники. Каждая минута, каждая миля дрейфа давались с трудом, но где-то в глубине души теплилась маленькая, почти непобедимая уверенность: это испытание можно перетерпеть. К концу третьих суток они выглядели как люди, перенёсшие долгое плавание: обветренная, потрескавшаяся кожа, руки в мозолях и царапинах, слезящиеся глаза, напряжённые до предела. Но глаза эти по-прежнему смело и с большой надеждой смотрели вперёд. Ветер, стихший к утру, к полудню снова усилил порывы. И тут на горизонте показались птицы. «Чайки, – с надеждой в голосе произнёс Олег Николаевич. – Понимаешь, Иван? Чайки дальше пятнадцати миль от берега не улетают. Земля где-то рядом». Олег Николаевич вытер ладонью кровь с руки и улыбнулся – если так можно было назвать гримасу на его лице. Это была не радость, а тихое облегчение: они продержались трое суток в открытом океане на полузатонувшей мачте, чудом удерживаясь на ней, и выдержали это испытание. А это дано не каждому. К вечеру чайки всё чаще кружились над мачтой, где нашли спасение два друга – Иван Алексеевич и Олег Николаевич. Они молча радовались, что их мытарства наконец закончились. Истощение было очевидно: скудный запас воды и пищи сказывался на их состоянии. Друзья словно постарели за короткое время – их лица покрылись иссохшей, шелушащейся кожей, но глаза по-прежнему горели, пытливо всматриваясь в горизонт в поисках земли. Третий день их пребывания в открытом океане подходил к концу. Близость земли вдохновляла и располагала к разговору. «Ваня, – заговорил первым Олег Николаевич, – как повернулась наша жизнь… Значит, нам были предначертаны судьбой все эти испытания. Значит, мы все на яхте «Арабелла» были направлены высшими силами по этой водной дорожке. Не находишь ли ты в этом знак свыше?» Иван Алексеевич молчал, переваривая слова Олега, вспоминая, с чего всё началось. «А началось всё с телепередачи о сокровищах, спрятанных оккупантами в Крыму», – мысленно подытожил он. Впереди, чуть левее по течению, показалась тёмная полоска. «Земля! – исступлённо прокричал Олег. – Земля, Ваня!» Он вскочил на мачту и чуть не упал – к счастью, его удержал привязанный к поясу канат. Олег начал тоже махать руками, выражая радость. Волна, пробежавшая под ними, отозвалась в пространстве длинным, томным дыханием, словно старинная мелодия. Чайки, будто белые записки судьбы, чертили виражами строки над головами моряков. Иван Алексеевич поднял руку, прикрыл глаза от солёного ветра и вдруг понял: в груди у него нет ни привычной тревоги, ни прежней боли – лишь тихая, приглушённая радость. Почти болезненная оттого, что их судьба не управляется ими, а лишь следует по заранее указанной дороге. Он посмотрел на Олега Николаевича: тот стоял с покрасневшими, словно от вина, щеками. В его лице, иссечённом солнцем и печалью пережитого, вдруг зажглось детство – та простая вера в то, что все невзгоды кончатся благополучно. «Может быть, – сказал наконец Иван, и голос его звучал отчуждённо, – всё то, что мы называли несчастьем, было лишь путём к одному открытию: земля – не только место под ногами, но и суть смысла, которая возвращает нас к жизни. Вся эта боль, голод, жажда и холод будто шлифовали нас. Мы стали тоньше, светлее и, наверное, чище душой». Он замолчал, с трудом переводя дыхание. Море в ответ лишь монотонно покачивало их пристанище – полузатонувший остов яхты. Олег улыбнулся его витиеватым словам. В этой улыбке чувствовались и покаяние, и благодарность. Он поднял руку, указал на узкую тёмную линию на горизонте и проговорил таинственным голосом: «Ваня, как странно устроена жизнь! Мы сейчас радуемся, а сами ещё не знаем, что нас ждёт на этой обетованной земле: то ли благополучие, то ли печали?» Вечернее небо растаяло по краям. Мягкий, красный свет опалил всё вокруг и уже прятался за нагромождением камней и скалистых вершин на побережье острова. Друзья замолкли, будто боясь своим словом нарушить священное появление полоски земли. Пространство словно вздохнуло надеждой – тонкой, но реальной – и звало их к тому месту, которое вдруг стало таким желанным. Иван не выдержал тишины. Он опустил взгляд на темнеющую линию горизонта и прошептал: «Олег, если это и знак, то не о злате и не о славе. Это знак, что человек может вернуться к себе – не в территориальном смысле слова, а в душевном. Мы как те люди, кто долго блуждал по ночному лесу и наконец увидел просвет между стволами деревьев». Про себя он подумал: «Может, клад, о котором говорили в той телепередаче, изначально был внутри меня, а море и океанские волны лишь смывали с него налёт всё это время?» Они спускались с мачты в воду медленно и осторожно, словно уставшие путники с каменистой гряды. Канат, которым они были привязаны всё это время, держал их, будто пленников. При неосторожном движении нога Ивана Алексеевича скользнула по мокрому дереву, но неуверенные действия подвели его, и он ушёл под воду с головой. Вынырнув, он уцепился руками за мачту и начал всматриваться в прибрежную полосу. У берега показалась тонкая лодка, за ней мелькнула человеческая фигура. Но прежде чем он успел всё это разглядеть, в воздухе прозвучал крик – не человеческий, а певучий, похожий на звон. Это были чайки. Они взметнулись над моряками и, будто благословляя, устремились к полосе земли, приглашая следовать за собой. Доверившись этой простой, почти детской радости, друзья поплыли к берегу. Их мачта – пристанище и спасательный предмет с погибшего в пучине океана пиратского корабля – сносилась течением вправо от острова. До берега плыть было недалеко. Не опасаясь, что от слабости они могут утонуть, Иван Алексеевич и Олег Николаевич начали грести к острову. Каждый взмах рукой в сумерках отбрасывал мелкие всполохи света, и с каждым гребком казалось, что они преодолевают не только расстояние, но и невидимую черту. На той стороне их ожидало не просто спасение – там было возвращение к жизни, которое дороже любых найденных сокровищ. Когда мачта, наконец, уплыла прочь от них и растворилась в океане, земля незнакомого острова приняла их так, как когда-то принимали путников за большим трапезным столом: молчаливо и с достоинством опустила их измождённые тела на песчаный берег. Иван Алексеевич уткнулся лицом в песок и даже заплакал от душевного перенапряжения, но слёз не было. Организм, столько дней проведший среди многотонной массы океанской воды, был иссушён отсутствием питья; он не смог выдавить ни единой слезинки. Узкую лодку, похожую на каноэ, и людей на берегу они не заметили. Следов чьего-либо присутствия тоже не оказалось. Пройдя по побережью сначала в одну, потом в другую сторону, Иван Алексеевич проговорил: «Олег, может, нам всё это померещилось? Здесь не было никаких людей и лодок?» Сильно хотелось пить: иссохшие тела молили о влаге, отзываясь спазмами и невыносимой болью в животе. Идя вдоль побережья в западном направлении, они неожиданно наткнулись на небольшое озерцо – буквально в двадцати шагах от берега. Жажда подсознательно подтолкнула их к воде. Приблизившись быстрым шагом, они упали на колени и сделали по нескольку глотков живительной влаги – и тут же выплюнули: солёность вызвала рвоту. Они переглянулись, нерешительно зачерпнули воду пригоршнями, вылили её обратно и растерянно посмотрели друг на друга. И тут Ивану Алексеевичу пришла мысль. Он радостно поделился догадкой с другом: «Олег, – проговорил он с неожиданной живостью, чем удивил друга, – вода, скорее всего, разбавлена океанской, пришедшей с приливом. А пресная, вероятно, попала сюда из родника – он должен быть неподалёку!» Они обогнули озерцо и увидели ручей, стекающий с возвышенности. Пройдя вдоль ручья, обнаружили небольшой водопад, падающий отвесно с невысокой горы. Внизу образовалось озеро – значительно больше того, что они видели у моря. Уверенные, что вода здесь пригодна для питья, они бросились к озеру и начали пить, проглатывая влагу крупными глотками, как люди, долгое время лишённые воды. Напившись вволю, они ещё долго не отходили от озера, время от времени прикладываясь по мере потребности. Насытив организм водой, они улеглись прямо на берегу пресного озера и сразу уснули. Ивана Алексеевича разбудила острая боль в спине. Полусонный, он вскочил на ноги, но тут же был повержен на землю. Присмотревшись в темноте, он увидел людей с копьями – вероятно, ими его и кололи в спину. Не успел он опомниться, как его связали по рукам и ногам. Он закричал, но тут же получил удар ногой в бок. Скосив глаза, он увидел Олега – тот лежал, тоже связанный. Больше всего его поразило, что всё происходило в гнетущей тишине при свете ярко-оранжевой луны.

Их долго вели вглубь острова по широкой, ровной, хорошо утоптанной тропе – без камней и рытвин. Было ясно: протоптанная дорога ведёт к поселению похитителей, и по ней, вероятно, ходит много людей – к берегу моря или, может, к водопаду? – мелькнула у него мысль, прямо не относящаяся к происходящему. Олег Николаевич шёл за Иваном Алексеевичем, ошарашенный нападением незнакомых людей, похожих на индейцев. Он двигался как во сне, не понимая, что происходит. Шли по лесной тропе около трёх часов и оказались на большой поляне. По её краю располагались остроконечные строения, вероятно, жилища: стены из хвороста, крыши покрыты большими листьями. Их завели в одно из жилищ и уложили на пол, покрытый сухой травой. Положили, не развязав им руки, по разным сторонам так называемой комнаты из прутьев. Оставив у входа двоих стражников, остальные удалились. Наступила тревожная тишина. Как только Иван Алексеевич обратился к Олегу Николаевичу, к нему подбежал один из стражей и уколол копьём. Удар был несильным, но Иван Алексеевич почувствовал, как кровь начала стекать по телу. Он замолчал и больше не пытался разговаривать. Олег Николаевич тоже молчал, понимая: если заговорит, его ждёт та же участь. Тишина в жилище стала невыносимо гнетущей: казалось, можно было услышать, как шуршит трава в лесу. В полумраке тускло мерцали отблески луны, просачиваясь сквозь крышу из больших листьев и плетёные из хвороста стены. Каждое дуновение ветра приносило запах костра с площади поселения и влажной земли. Иван Алексеевич лежал и считал удары сердца. Кровь из ранки успела подсохнуть, оставив лишь тёмную, липкую дорожку. Он хотел попросить воды, выговориться, спросить, куда они попали и за что их пленили, – но боялся получить ещё один удар остриём копья. Он пытался понять, почему их связали и бросили на пол, почему не дают разговаривать. Так и не найдя ответов, Иван Алексеевич задремал. Олег Николаевич посмотрел на друга, затем снова на плетёную стену, пытаясь прочесть в узорах ответ на вопросы, мучившие его. Наверху жилища тихо зашелестел лист, послышались шаги за стеной. У входа, помимо двух стражей, появился ещё кто-то. Этот силуэт стоял рядом с охранниками у самого порога, молча наблюдая за пленниками. Незнакомец тихо обратился к кому-то за порогом. Слова звучали, словно плеск воды и щёлканье сухих веток. Иван Алексеевич понял: он не способен даже повторить их, не то что понять.

Лицо пришедшего осветила луна. Это была женщина средних лет с глубоко посаженными глазами. Шею её украшали соединённые между собой ракушки. Она стояла, принюхиваясь, словно пыталась уловить запах, исходящий от их тел. Взгляд женщины задержался на ране Ивана Алексеевича. Молча вынув из-за пояса большой лист, она прижала его к повреждённому месту. В нос Ивану Алексеевичу ударил запах травы и горечи. Горькая влага сочного листа остудила кожу вокруг раны и слегка пощипывала. Женщина сжала губы, затем жестом показала: «Лежи, не шевелись». Под её руку один из стражей положил деревянную чашу с мутной жидкостью. Иван Алексеевич хотел заговорить, но рука женщины, опустившаяся на его плечо, заставила его замолчать. Он уловил взгляд Олега Николаевича: в нём читались боль, желание помочь другу и опасение за них обоих. Со стороны поляны донёсся отдалённый гул – сначала едва различимый, затем всё отчётливее и громче. Вероятно, били в большой деревянный барабан: вибрация разлеталась по округе.

Женщина отстранилась. Через щёлку в стене были видны огни на поляне – ряд факелов, окружённых фигурами, медленно двигавшимися по кругу. В их движениях чувствовалось нечто ритуальное. Послышались шаги у входа в жилище. В проёме двери пленники увидели мужчину в плаще из шкур. На голове у него красовался венок из перьев. Он остановился у входа, заглянул внутрь и удалился. Вернувшись, заговорил на чужом языке, вытянул вперёд руку с маленьким предметом, блеснувшим в свете факела, и указал им сначала на рану, затем на губы. Женщина у входа кивнула – и звуки барабана усилились. Иван Алексеевич хотел вскрикнуть, вырваться, спросить о предмете и смысле этой сцены. Но когда мужчина приблизился ещё ближе к нему, в груди у Ивана что-то щёлкнуло. Он перестал соображать: кто к нему прикасается, зачем всё это делается с ним. Действительность потеряла сущность, заменившись равнодушием к окружающему. Он отчётливо понимал, что находится среди людей, похожих на индейцев, – в повязках на бёдрах и с перьями на головах. Но внутри царило тупое безразличие ко всему происходящему. Рассветало: первые лучи солнца ярко просачивались через плетёную стену жилища. Однако отрешённость от действительности делала Ивана послушным, словно неодушевлённый предмет. Пленников вывели из жилища. Солнце уже поднялось над горизонтом. Их привязали к одинокому столбу посреди площади и начали танцевать вокруг: извиваясь, выкрикивая угрозы, по очереди бросая копья в столб чуть выше голов Ивана Алексеевича и Олега Николаевича. Прошло около трёх часов, но пляски не утихали. Воины с копьями, сменяя друг друга, исполняли боевые танцы, наполняя округу дикими воплями. С интервалом в минуту-полторы они методично втыкали оружие в столб. Когда в дерево вонзилось множество копий, пляски на время прекратились. Воины ещё кружили вокруг столба минут двадцать, затем вытащили копья и с новой силой, с ещё более ожесточёнными криками вновь бросились в пляс – так повторялось несколько раз. В этом буйстве участвовало почти всё мужское население племени – кроме древних стариков, восседавших неподалёку на возвышенности, и женщин, стоявших в тридцати шагах от танцующих. В голове Ивана Алексеевича понемногу прояснилось. Возникли вопросы: что всё это значит? Почему после прикосновения предмета в руках чужестранца к их головам они впали в прострацию? Он посмотрел на Олега Николаевича, стоявшего рядом у столба, и окликнул его. Тот сжал ему руку, давая понять, что слышит и всё понимает. «Олег, что всё это значит?» – громким шёпотом спросил Иван Алексеевич. «Скорее всего, это их воинский обряд. Или, быть может, они готовятся к войне с другим племенем и нас принесут в жертву», – так же беззвучно ответил Олег. И он оказался прав. Племя действительно готовилось к войне с соседним народом, на ближнем от них острове. Если бы наши герои узнали правду, их охватило бы крайнее изумление: племя индейцев, безумно плясавшее у них под носом, собиралось идти войной на племя с соседнего острова, которое держало в плену их товарищей – механика Остапа Степановича, кока Николая Михайловича и матросов Михаила и Артёма.

Конец 3 главы.

Глава 4. Война племён. Военная база на острове

Дикие пляски продолжались долго, монотонно отмеряя ритм движений толпы индейцев на площади. Краем глаза Иван Алексеевич заметил большой деревянный чан, вероятно, наполненный взбадривающей жидкостью. Во время коротких ритуальных перерывов, обходя столб, к которому были привязаны пленники, танцующие воины подходили к чану и пили из него специальным ковшом. «Возможно, это мате – парагвайский чай, тонизирующий напиток, который употребляли индейцы, в том числе племена тупи и гуарани», – всплыла в памяти Ивана Алексеевича когда-то прочитанная информация. Непрошеные мысли не давали ему покоя: «А может, это кофейный напиток или какой-нибудь другой растительный энергетик? Или местный наркотик? Не может же обычный человек проводить в танцах почти целый день?» – вертелись в голове предположения, не имеющие, впрочем, никакого значения в эти невесёлые для них минуты. К концу священного действа – танцев вокруг столба – пленники уже не могли стоять самостоятельно. Когда их отвязали от ритуального столба, они рухнули на землю и не могли даже пошевелиться. Их отнесли в то же жилище, куда поместили изначально, и аккуратно положили на пол, хорошо застеленный травой и шкурами животных. Ивана Алексеевича удивило их бережное отношение к ним. После того как пленников напоили напитком, напоминавшим крепкий терпкий чай, они погрузились в забытьё – в глубокий сон. Проснулись они сами, их никто не будил. На улице было темно. Сквозь плетёные стены жилища они увидели, что племя не спит: воины, которые почти весь день танцевали с копьями на площади, сидели в кругу на коленях и молча, под заунывное мычание, раскачивались. Так продолжалось до самого утра. Иван Алексеевич обратился к другу с вопросом: «Олег, что всё это может значить?»