Пробуждение

• О муза, поддержи меня в труде
• всей жизни – в этот час, при воплощенье
• задуманного! Вихрями идей
• моё перекипает вдохновенье,
• как ветер в листьях, плещущий везде —
• а, значит, и нигде в пределах зренья

• стремящийся хоть как-то оплотнеть
• в ритмических повторах, суть которых
• в том, что в две трети ясное, на треть
• чуть замутилось в пылких разговорах
• листвы, и вот приходится смотреть
• как сквозь стекло, чуть дымное, на ворох

• взлетевших смыслов: прочь из плотных книг,
• из опытов свершённых! Данный – о, нет,
• не завершён! – как волнами возник
• с началом речи, так все строчки гонит
• сквозь ум мой. Полигимния, язык
• надеждой укрепи, что буду понят

• читателем! Сначала: да, смятён
• нахлынувшим – потом раскрою в гимне
• я новой непреложности закон
• на языке понятном всем другим, не
• лишь только со-певцам, чей мерный звон
• так часто ни о чём. Так! Помоги мне

• и ты, Эрато, когда я дойду
• до увлечений сердца, что, не скрою,
• являют заблуждений череду
• и прояснений (если мне такое
• дозволено сказать); с тобой в ладу,
• Эрато, долгостранствие земное

• куда как легче было и пока,
• надеюсь, будет. А при завершенье
• задуманного всякая строка
• да выдержит строения давленье,
• да будет сверхнадёжна будто ка=
• мень крепкий в основании строенья.

• Когда же заблестит в рассказе край
• ретроспективой, явственной для глаза,
• ты, Каллиопа, тоже помогай
• в движении некраткого рассказа
• к развязке – вдохновенье направляй,
• прочь от петляющего парафраза

• рассказанного. Сёстры, – как одна,
• работая словами ли, мотыгой,
• как грунт, дающий лучший сорт вина
• из лоз, ум разрыхляя перед книгой,
• какая прежде лозами должна
• взойти в уме, тем самым свергнув иго

• беззвучия, вы, сёстры, будьте мне
• в той книге, что встаёт перед глазами
• проектом жизни – в терпком том вине,
• ещё не отстоявшемся — руками
• в процеживанье, зреньем, что ясней
• всё различает, строгими ушами.

II.

• Ямб пятистопный! Лучше ничего
• я не встречал ещё, чем легкозвонный
• проскок твоих копыт по мостовой
• сознанья и – победною колонной
• над городом взлетев, ты, головой
• мотая, ямб, на ней, как конь смятённый

• со всадником, на задних встал, дыбясь,
• передними о воздух ударяя:
• крылатому видна такая связь
• окраин с центром, что, ещё не зная
• о ней, мы допускали, сто́я здесь,
• что ритм сквозной, волнами провевая,

• в единый образ связывает все
• стремленья к центру как лучи в обратном
• движении к колонне, в колесе
• лучей вокруг вращением попятным,
• весь центр и заключающим, со всей
• обратной связью – то, что невозвратным

• без связи этой было бы: а как
• и чем центр этот держится? Ответом
• на звонкий твой проскок – закатный знак,
• какой иным, неопытным поэтам
• ненужным представляется… (Впросак
• не станем, глядя, попадать при этом.)

III.

• Мне говорят: ну а свободный стих
• и, скажем, стихопроза? Стих свободный
• он для каких-то прочих – не моих
• годится целей, слишком всепогодный,
• с дыханием коротким – и не плох,
• но выдержит ли книгу? Стих же сродный

• (при беглом взгляде) прозе – только в нём
• сильнее образ и надёжней связи
• межобразные, блещущий объём
• заполнившие в каждой долгой фразе
• или абзаце, – я таким стихом
• не раз, не два писал. При первом разе

• он кажется удобнейшим. Меж тем
• поэме, мир объемлющей, какая
• в нём польза? Для недлительных поэм
• и лирики он создан и, сверкая
• двумя-тремя находками, совсем
• вниманья в книге не удержит. Зная,

• что тот и этот были рождены
• внутри урбанистической культуры,
• я всё же признаю: мечты и сны,
• стремительный разлёт архитектуры
• яснее в чётких ямбах, чем в длины
• понятной не имеющем (он хмур и

• философичен сразу) том стихе,
• какой вне сетки из понятных правил
• растёт как бы вне бронхов и трахей
• дыхание. Я точно бы слукавил,
• сказав, что больше пользы нам в жмыхе,
• чем в выжатом. Я б дураком ославил

• себя, сказав, что если городским
• оранжереям нечто подобает,
• то на природе дикой всё таким
• и быть должно – да, многое бывает
• в лабораториях, но со стихом,
• как и со всем, когда он пробивает

• любую из преград, выходит, что
• привольное, ветвясь и зацветая,
• не просто выплеснуто, разлито
• в пространства, а, собой обозначая
• пределы, где играет полнотой
• жизнь – эта жизнь и есть, всегда живая.

IV.

• И это место жизни – просто дом.
• Какой уж вышел. Ну а в доме этом
• мы, в общем-то свободные, живём
• питаемы, поимы тёплым светом
• пробившимся сквозь крону. В доме том
• есть место всем и – в том числе – поэтам

• как мы. А мы довольно трудный люд.
• Что делаем – не всякому понятно.
• А между тем весь наш словесный труд
• он очищает смысл, смывает пятна
• со слов, и вот свободные растут
• из зёрен речи те, что, вероятно,

• без нас из невозделанной земли
• не встали бы (покуда стебельками),
• не распрямились бы, не проросли
• (куда там взвились лозами, листами!)
• не ведомые вам значенья, ли=
• стья, лозы, незаметными трудами

• возделанные нашими – в умах
• до пробужденья их, до проясненья:
• не бывшие значения в словах
• и ставшие теперь – при воплощенье —
• архитектурой в разных городах.
• Стихии держит сетка форм, смятенье

• сжав в ритмы. Впрочем, городов едва
• касаюсь здесь (о них смотри в поэме,
• что к Пушкину обращена – «Сквозь два
• столетия»1: в ней бойко и по теме
• я записал все главные слова
• о городах, в которых мы бы сами

• мечтали жить): лишь укажу, что град
• великий, πόλις2 вместе с πολιτεί’ей3
• есть то, что мы и устрояем: ряд
• кварталов и садов, что не краснея
• возможно показать всем – пусть глядят,
• как жизнь в кварталах тех куда вольнее

• воплощена. И, свой рассказ начав
• с метрически устойчивого хода,
• ему давая передышки, взяв
• всё, чем разнообразная природа
• нас наделила в складыванье слов,
• все способы, все типы перевода

• из мыслимого в сказанное, я
• мозаикою ритмов на истоки,
• на общий цепкий корень бытия
• вне зримых форм, раздавшийся в широкий,
• разнообразный хор той кроны, чья
• листва на нас глядит как многоокий

• мир, и указываю. Всё всему
• поддержкою пусть будет в том растущем,
• понятном всем – не только самому
• себе – в том настоящем, в том грядущем
• чертоге пробуждения, в дому
• сознания, где место всем живущим!

• Пернатой птице легче роиться
• вместе, но – глянь! – на другой
• странице иного пера вся птица:
• я этой клетке чужой!

• Инопланетные братья!

• Почему для нас, оседлавших судьбу и двинувшихся
•           в сторону новой Весны,
• должны что-то значить образы и формы осени
•                     человечества,
• душеполезные коллегии борьбы с настоящим имени
•           веялок и молотилок
• и клубы собирателей тщетных гербариев имени Гёте
•                     и Пушкина,
• да и все эти кайзерства и президенства, укоренённые
•                     в пространстве?

•            Мы – Скифия собственной молодости —
• стоим на холмах зацветания, вперясь в расчерченность
•                     предлежащего,
• окуренного войной,
•           словно в тлеющий свиток, который
• совсем нетрудно свернуть, сделав его трубой.

• Почему власть пространства для нас
•           должна быть важней власти времени?

• Марсиане! К вам, скачущим на четырёх ногах
•           (трёх – пространства, четвёртой – времени),
• вперивших сверлящее око в испепеляемое земное,
• мы протягиваем наши руки. Да разделится Млечный путь
• на мысль-число-изобретение и чувство-приобретение!

• Мы – новое Правительство Земного Шара, стоящее,
•           как и вы, на четвёртой ноге,
• призываем вас общим натиском сокрушить обветшалое
•                     «здесь».
• Пусть «вчера» обнимется с «завтра» и число явит
•                     свой закон.

• Даже так: мы – это вы для тех, кто зажат в удушающем
•                     времени.

•           Сейчас, когда главнонасекомствующие
• объявляют войну до конца, до истребленья друг друга,
• почему, почему мы должны признавать, что
•                     трёхмерность пространства,
• вмещающего их орудия уничтоженья и власти,
• важнее оси времени? Мы разделяем мир
• не по пространству – по времени. Те, кто держится
•                     за завоёванное,
• пусть за него держатся,
•           хороня утлый прах в плывущем от них,
• как делали наши славянские предки, пуская его по реке.

• Кто способен к созиданию – получает ось времени,
•                     изменяющего пространство,
• сжимая его и расширяя.

•           Будущее за нами. Мы – суд и труба,
• нутряная труба – для тех, кто в пространстве —
•                     вторжения.
• Мы – глас марсианской трубы, колеблющий хрупкие
•                               стены
• ваших пространственных крепостей,
•            сокрушаемых силой числа,
• ибо оно – мера мира и выше ваших властей.

• Число измеряет пространство. Число измеряет время.

• Я, король времени Велимир, первым счислил счислимое
• и потому призываю вас, марсиане – глашатаи царства
•                               чисел,
• подуйте, наконец, в это «сегодня» и да содрогнётся мир!

• Те, кто ближе по времени, станут по правую руку.
• Время – оно протяжённо, и ближнее – молодым.
• Мы здесь создадим цитадель творчества и обновления.
• Её незримые стены несокрушимы навек.

• Помню очень яркое солнце (редкость в Москве),
•      отражённое в окнах одиннадатцатиэтажной
•      «стекляшки» —
• здания в духе той бруталистской, функциональной
•      архитектуры,
• которую так полюбили повсюду в девятьсот семидесятые
• и которую я с тех пор ненавижу всем сердцем —
• здания между тем очень удобного внутри, в котором я
•      проучился пять лет,
• толпы поступающих (как и я) вокруг и внутри фонтанов,
• бывших чем-то вроде студенческого пляжа,
•          на котором тотчас же захотелось оказаться
• (это было одним из мгновений, когда верх берёт стадный
•      инстинкт),
• а рядом, за невысокой стеной – ботанический сад,
• по которому я много бродил, поступив,
• воображая себя кем-то вроде любомудра или
•      натурфилософа —
•          Степана Шевырёва или Михайлы Максимовича —
• их тогда я очень ценил и ещё больше ценю сейчас.

• Ещё была подготовка к экзаменам,
•      состоявшая в саботировании любой
•          подготовки.
• Взяв в одной из библиотек Москвы гору книг, я читал
•      запоем
• не то, что надлежало прочесть и что было мной
•      не прочитано,
• а, скажем, ваш, Велимир, огромный коричневый том
• «Неизданных произведений», вышедший в июне
•      1940-го,
• накануне паденья Парижа, с татлинским рисунком
•      на титуле,
• изображавшим вас что-то пишущим на Бульварном
•      кольце
• на фоне памятника Пушкину
•          (почему, почему Пушкину?7).
• На дворе было лето 1981-го,
•          от которого я сейчас я отстою дальше,
• чем то жаркое лето в Москве от даты издания вашего
•      тома.

• И вот на экзамене по литературе я вытянул, как водится,
•      билет
• с вопросом о вовсе неведомом – о неких «снах
•      Веры Павловны».
• Вы, Велимир, я уверен, как и я тогда, их не читали.
• Чернышевский. Тоскливый роман, написанный им
•      в Петропавловской крепости —
• «Что делать?», который читать было выше моих юных сил.
• «Ну, и сколько было снов у Веры Павловны?» – спросил
•      меня экзаменатор
• с лицом, изображавшим скуку и придурковатую лихость,
• как учил нас царь Пётр: как ещё подъезжать
•      к Чернышевскому?
• «Пять!» Экзаменатор оживился: «Что ж, расскажите-ка
•      мне пятый сон…»
• – «Это такая типичная русская утопия…» Экзаменатор
•      оживился ещё больше
• и даже перешёл на ты: «А какие ещё русские утопии
•      ты знаешь?»
• – «Ну, скажем, «Трубу марсиан», «Воззвание председателей
•      земного шара»».
•           – «Вот и расскажи мне про «Трубу марсиан»!» —
• глаза его воспламенились. Я начал воодушевляться:
• – «Различие не по пространству, а по времени.
•      Государство
• молодости, т. е. творчества, роста, весны, изменений,
• против государства старости – окостеневших форм,
• не способных ни к каким изменениям, хватающих мёртвой
•      хваткой».
•          (Сейчас, далеко не юноша, я мыслю это
•              метафорически:
•          есть культуры, общества, государства,
•              способные к изменениям,
•          к цветению, к новым плодам – и впавшие
•              в сон ретроспекции,
•          в удушающий культ цепких форм, отравляющих
•              наше «сейчас»;
•          но сейчас – раздел между ними, проходит уже
•              по всей земле.
•          Неужели лишь вы, Велимир, да я видим его?)
•                                   – «Он,
• Марина, ведь знает Хлебникова – ты только его
•      послушай!» —
• сказал мой экзаменатор Борис Семёнович Бугров8,
•      обращаясь
• к чудесной Марине Николаевне Славятинской9, уже
•      осенью
• учившей меня древнегреческому.
•           – «Вот что, друг мой, тебе
•              пятёрка за Хлебникова.
• Чернышевского прочитаешь потом, на досуге. Считай, мы
•      тебя уже приняли». —
•          Ведь все остальные экзамены
• я сдал «почти без запинки».
•          Потом, в коридорах «стекляшки»,
• встречая меня – низким гулом, на манер трубы марсиан —
• Бугров возглашал будто жрец: «Пятый сон Веры Павловны!»
• Его это вдохновляло. Я же сгорал со стыда.

• Теперь, когда я, Велимир, в три с половиной раза старше
•      себя – юного поступающего —
• и почти вдвое старше вас, когда вы написали «Трубу
•      марсиан» и «Воззвание председателей земного шара»,
• теперь, когда то, о чём вы тогда возгласили, стало
•      общепланетарным сражением —
•          выбором, перед которым стоит мир —
• позвольте спросить у вас следующее

•          (да, я знаю, вы об этом не раз говорили,
•              но сейчас это не вообще, а очень
•                  конкретно —
•          ведь пространство становится мягким
•              в умелых и властных руках,
•                  прогреваемое жаром времени):

• КАКОЕ ДЕРЗАНЬЕ ЕЩЁ ПРЕДСТОИТ НАШЕМУ
•      БРАТУ ПОЭТУ
•          В ОБЛАСТИ СЛОВА И ФОРМ?

• Сосуд не обретший законченной формы
• форма вмещающая в себя всё —
•          от первых цветов и запахов до первых
•                                 прочитанных книг —
•                 вот моя родина внутри которой

• дыханье весны в южных степях
• студёные реки просторной Сибири
•          мшистая мгла среднерусского леса
•                  беззакатное солнце заполярного дня

• натянуты струнами или волнами
• на внутренней лире – её коснуться
•          может такой же внутренний ветер
•                  и она зазвучит собою полнясь

• так птицы поют сев на шумную ветвь
• всемирного древа что расцветает
•          созвездьями и трепещет листвой
•                 крон планетарных, разбуженных плазмой

• какую утрачивает ярясь
• на пустоту – в ней оно и пылает —
•          развеивая по движенью планет
•                  собственный ветер что нас овевает

• Солнце живой раскалённый шар
• делающий осязаемей чётче
•          хотя бы для ненасытимых глаз
•                  всю перспективу земного пространства

• Солнце отбрасывающее ото всего
• тень что нам позволяет измерить
•          час суток и путь что ещё предстоит
•                  по расстилающемуся миру

• до первых гор до просторных морей
• какими пространства нашей Отчизны
•          оплотневают а в недрах видны
•                  руды или снующая рыба

• всем переливом блёстких чешуй
• играющая будто зеркало Солнца —
•          зеркало что исчезает вмиг
•                  ускальзывает с миганьем в огнистых

• зрачках, с раздутыми жабрами (вдох
• а выдох будет уже на глубинах)
•          огромные рыбы у островов
•                  уходят в толщу воды как смыслы

• уходят в рост на земле – в корнях
• живое – дерево-птица-рыба —
•          разрастаясь глотает свет
•                  в себе своей самозданностью длится

• а рядом – питающие молоком
• своих детёнышей: кто на суше
•          а кто в пучинах – живым огнём —
•                  и самый рост их потомства тоже

• от избыточности что в себе
• находит светило превозмогая
•          пределы формы разбег планет —
•                  по эллипсоидам – овевая

• космическим ветром покуда мы
• в пределах данного в ощущенье
•          видим как из‑за трёхмерных форм
•                  струится смысл проясняя зренье.

• Щека континента, которой Земля, «вся пегая от океанов»10,
•                 улыбается, глядя на Солнце,
• это и есть Россия, рассуждая географически.
• Реки её – это полосы, а озёра – полумесяцы или яркие
•                 капли на этой самой щеке.
• Бо́льшая часть континента покрыта лесами:
• хвоей – Сибирь и Дальний Восток, а ещё Приполярье —
• светлой лиственницей, соснами, царственным кедром, елью;
• там, где болота и влага – скопленьями белых,
•                         в зарубках, берёз;
• а южней, там где лес становится степью —
• мощным дубом; и возле Кавказа —
•                 светлоствольными буками,
• от которых и происходят «буквы» (если помнить о языке);
•          и чего только нет в тех лесах!

• Шумный в солнечный день, весь сквозистый от пенья,
• лес стихает, когда планетарная тень
• покрывает его, и тогда оживает степь, продуваемая всеми
•                 ветрами и всеми потоками жизни,
• от Дуная через Днепр и Дон до Волги с Уралом. Бессонная
•                         степь дышит ночными
• полногрудыми лёгкими и поёт свою дикую песнь,
• омывая кромку молчащего леса и даже подножия гор.
• Горы же либо в звериной мантии леса – горностаевой
•                         (хвойной) и лиственной —
• либо прекрасно нагие, в венцах из нетающих льдов.

• И там, где на мерзлоте кончается лес,
• тундра как степь наизнанку, а за ней – ледяной Океан,
• где громко ревут белухи, и царствует белый медведь
• на запертых в стынь островах, и беззакатный день,
• и бесконечная ночь.
•          Южнее – олени, лоси и светлые лисы
• (лоси особенно в непроходимых лесах),
• медведи, чей бурый окрас
• означает их близость к земле, и вот земля,
• а не чистые льды, на которых видно за множество вёрст,
• этих бурых питает добычей: ягодой, дичью.

•                     Дальше к югу – в степях
• верблюды, лисы (но огненно-рыжие!), сухопарые волки,
•                         суслики, зайцы, даже
• мелкий олень с шерстью в цвет мягкой почвы и Солнца —
• косуля в плавнях Нижнего Дона
• и черноликий клыкач-кабан (тот, кого вепрем
• звали прежде славяне), а над ними —
• хищный дозор орланов, коршунов, беркутов, луней,
• просто степных орлов, описывающих круги
• в жарком воздухе.

•          Стаи же прочих пернатых,
• населяющих поймы рек, леса и разнообразные горы,
• города и деревни, где они родились, летят
•                 с приближением снега
• на полгода в тёплые области Северного полушария.
• Деревенская ласточка – синеватая, светлогрудая,
• стремится в далёкую Индию. Городская, помельче,
• летит зимовать в Африку и в Гималаи. Обыкновенная иволга,
• солнцепёрая, но чернокрылая, «леса отшельница»11,
• проводя всё лето в кронах «рощи берёзовой»12
•                 (чтобы обзавестись потомством),
• зимует за жгучей Сахарой. А певчий дрозд,
• которого так легко по весне и в летние месяцы
• увидать среди можжевельника и в еловых,
•                 в сосновых лесах
• улетает к Средиземному морю,
• чтобы вернуться на родину в тёплую пору. Зяблик,
• обитатель лесов теннолиственных и теннохвойных,
• выпевающий рваные трели, летит прочь от вьюжной поры
• на Кавказ, в Казахстан, чтобы снова встречаться по лету
• в тех же самых лесах. Остаются грачи, вороны, синицы,
• воробьи с голубями да совы. В любой снегопад их полёт
• виден в воздухе – низкие температуры
• их бодрят, как и тех людей и животных,
• что зимуют в Гиперборее, ибо с приходом тепла,
• нет прекраснее этих континентальных просторов.

• О жесткокрылых и чешуекрылых мы пока умолчим: они
• заполнят собой пространство любого рассказа.

• Мы ещё ничего не сказали о рыбах: стихия воды,
• прохладная летом и тёплая в смертную стужу,
• есть царство всеядных пятнистых усатых сомов и зелёных
•                         ощеренных щук,
• голубоватого осетра и вёрткого карпа,
• а ещё всякой плотвы
•         и – у берегов пресноводных морей – кефали.

• А рядом играют тюлени, дельфины, киты.
•                  И всё их разнообразье
• вместе с горами на дне Океана и на земле,
• вместе с лесами подводными и земными,
• вместе с каждой их веткой – мшистой или нагой —
• это тоже Россия.

•                  Как сказал наш «собрат» (пусть
•                         «по правописанью»)13
• невозможно «вырастить ветвь» понимания «в пустоте»14.

•                         А вот я вывел целые
•                                                 рощи
•                  слов из нематерьяльного сева —
• да ещё в одиночку, почти что «без отзвука»,
•                  и, разрастаясь и дальше, те рощи трепещут
• сами собой с востока на запад, с утра на вечер
• под водой или в воздухе, но особенно на Земле —
• сквозь короткую ночь кронами – листьями, хвоей:
• и так просто, почти незаметно стороннему взгляду.
•                         Всё «дело в том, что
• исчезла граница между временем и веществом» 15,
• точнее само вещество стало функцией времени,
• его способности длиться,
•                  и «неземная зеница»16
• (если отбросить сомненья, и это – не Солнце)
• видит лишь время в его становленье и в торможенье,
• время, которым всё дышит и всё замирает,
• время начала и время конца, и носители времени – мы
• и вообще вся Природа.

• Теперь пора и тишь библиотек
• на Моховой воспеть17 – покой, который
• стал мне поддержкой в мой смятенный век,
• всегдашний – под приспущенною шторой —
• их полумрак (идёт ли долгий снег
• или ведут немые разговоры

• деревья за окном на Моховой
• в кирпичной и асфальтовой тюрьме) и,
• конечно, запах старых книг, какой
• я описать, пожалуй, не сумею.
• Но запах этот мысленно со мной
• и, только лишь подумаю, хмелея

• сознаньем, что когда-то разрезал
• издания «Весов» и «Скорпиона»
• (за семь десятков лет не прочитал
• никто их!), как, весь воодушевлённый,
• помолодев на сорок лет (не мал —
• что ж делать – срок) под люстрой, под колонной,

• как у ствола какого-то, стою
• под ветром озарений и прочтений —
• уже как бы в сверхбуквенном раю
• вне тени стен и планетарной тени,
• в лесу из диких смыслов – и мою
• рвёт шевелюру мощный, предвесенний
• внезапный шумный ветер, что в душе
• связался с обретеньем пониманья,
• и светит мне не люстра – Солнце, ше=
• лест листьев книжных, мирозданья
• бунтарский шум, я повторюсь: в душе
• счастливой мощный ветер пониманья —

• он из заветной этой тишины
• читален, где понятливей любого —
• да и себя потом – я будто сны
• какие наблюдал, к которым слова,
• верней ключа не подобрать, а ны=
• не мне легко без прежних снов – о,

• ты – счастье, зрелость, большее! – понять,
• что бушевало в этом пробужденье
• сознания, когда я стал читать,
• но был не в силах передать значенье
• открывшегося мне. Пора назвать,
• что выявило правильное зренье

• тогда. Во-первых, горизонт, каким
• определяем внутреннее время,
• в котором дышим, мыслим, говорим —
• вот в этой мозаичнейшей поэме
• или с сестрой (и с братом) – с той (с таким),
• кто понимает нас, пока со всеми

• иными лишь соседствуем. А стих —
• он разве что число какое, мера
• условного. Важнее «во-вторых»:
• и тут не окоём, а как бы сфера,
• вместившая и нас, и мысли, вслух
• нечасто говоримые: простора

• достаточно для всех внутри неё.
• Та сфера расширяется, покуда
• мы собственное мыслим бытиё
• возможностью уже на грани чуда
• и тем, что бьёт в сосуд – как бы струёй – 
• выплёскивается за край сосуда.

• А в-третьих, понимая свой предел,
• его раздвинув, сквозь смятенье речи,
• чащобу букв или извивы тел,
• через язык – древесный, человечий,
• что я узнал? Чем я разбогател?
• Каким отныне мне не пренебречь и 

• не возгордиться знаньем? Да любым.
• И вот в едином строе, в пониманье:
• не только то, что ныне говорим,
• не только всеохватное желанье,
• а каждое из слов-опор – по тем
• словам не прекращается движенье

• как через хлябь по гатям: по весне,
• в беспутицу, а что уж жарким летом! —
• И все три вещи, явленные мне
• тогда, когда студентом – не-поэтом —
• я в неком сонме мысленных теней
• под вечным, даже в полдень странным светом

• от люстр, едва мигающих, от штор
• приспущенных в прохладном иномирье
• (в сравненье с миром, где земной простор
• и Солнца жар; увы, в ту пору ширь я
• искал в словах) – все три со мной с тех пор,
• и если мысль – эфир, то в заэфирье

• они – всего прообразы – уже:
• те сфера, горизонт, соотнесенье
• всего со всем, на высшем этаже
• сознанья, где виденье крепче зренья,
• где мысль – и в залихватском вираже —
• выруливает в верное движенье.

• Поэт, бросающий пригоршнями в борозды, вспаханные
•                         плугом постижения,
• зёрна зрения, слуха и речи,
• шествующий повсюду с древком, на котором хоругвь
•                         Числа, —
•          а за ним следуют выстроившиеся в один ряд
•                         планеты,
•          возглашая Солнцу: «Ликуй! Ярись!
•          Да насытится энергией мир и наступит
•          в человецех благоволение!» —
• поэт знает: он только эхо
• межпланетарных и внутригалактических бурь —
• эхо, усиливаемое в разы
• тем, что ему дан громкоговоритель сердца.

• Солнце, проходя одиннадцатилетний цикл
•         (я, постигший время В. Х.,
•          высчитал его – это сумма троицы и единицы,
•                 усиленная присутствием умножения на два
•                         и возведением во вторую степень,
•                                 т. е. 3² + 1 × 2 = 11,
•             и все три первозданные числа танцуют внутри
•                         одиннадцати оборотов Земли
•                                         вокруг Солнца) —

• Солнце-самодержец беспокоит поэта, как мы теребим
•                                 струны.
• Поэт есть блуждающий звук,
• вливаемый в разные сосуды понимания. Или непонимания.
• Он – то самое в этих сосудах,
• чем шествующие за поэтом становятся причастными Числу.
• Судьба поэта – раствориться
• в их кровеносной системе,
• стать зрением, слухом и мыслью,
• которые кажутся «их», но были прежде «его».
• У поэта нет собственности.
• Какая может быть собственность у эха,
• у мысли, у слуха и у зрения?
• Он – о́рган, точнее несколько органов сразу,
• которыми чувствуют и понимают,
• которыми мыслят и говорят.
• Он – чувство и мысль, закреплённые в слове.
• Но – прежде всего мера мысли и чувства,
• ибо на хоругви поэта мы видим Число.

• Природа! Что она значит для нашей поэзии?
•                         Всё и почти ничего.
• Для новейших – это докучливый шум обветшалых
• речений, листы из наскучившей хрестоматии,
• по которой они учились читать, но которая
•                         давным-давно
• употребляется для иных хозяйственных нужд. Но
•                         для Ломоносова,
• мальчишкой задиравшего голову на «множество свето́в»,
•         веющих сквозь созвездия Приполярья,
• на «свирепые огни» солнечных ветров, разливающиеся
•                      по верхним слоям атмосферы
• «для общей славы Божества» 18, как он сам говорил
•                         об этом,
•          венчая макушку Земли и ледяной Океан
• короной размытых полос, багровых столбов
•                         и грохочущих сполохов —
•                  вот эта Природа
• и являет нам мощь, созерцаньем которой легко
•                         научиться
• нам (не поэтам, а людям вообще), составляющим наши
•                 слова в ритмическом беспорядке,
• строю, который вольней,
•         полней, многоохватней, легче, чем строй,
• простукиваемый ударами сердца или, как говорил,
•                 подражая Горацию, Брюсов19,
• узорчатой чашей по́ столу (что, в сущности, одно
•                                 и то же).
• Этот строй даёт перспективу, надежду и направление:
• но только желающим взять.

•                         Лет двести пятьдесят тому
• отцы нашего слова – Ломоносов, Сковорода и отчасти
•                                 Державин —
• читали тот строй как Книгу. Она им казалась полна,
• будто записанные буквами слова, небуквенных смыслов,
• указывающих на нечто большее,
•         чем слова на бумаге или на любой поверхности —
• глины и камня, или экрана, с которого вы можете это
•                                 прочесть.
•                 Природа была тем простым
• ежедневным чудом, когда сотворённое становится
•                                 больше себя
• и – сквозь свою оболочку – свидетельствует о том,
• чего не вместить в самой точной записи.
•                         Просторная Книга Природы
• была для них Откровением и аллегорией
•                 того, что и человек превосходит себя самого.

• Значит, есть цель и реальность за пределом реальности —
•                         её мы стремимся постигнуть
• в живой и изменчивой Книге, обступающей нас голосами,
• красками, всей матерьяльностью, меняющей форму и
• в общих чертах неизменной.

•                 Но, увы, это длилось недолго. Едва
•                                 солёные ветры,
• осенние ливни, сухие самумы британского романтизма
• донесло к пресноводным гранитам приневских брегов
• и южнее – к садам и бульварам дремавшей Москвы,
• едва эти вихри, подъемлющие над землёй —
•         так воздушный поток подхватывает дельтаплан —
• за пределы дневного, рассудочного, в веянье чистого
•                                 чувства,
• внесли смятенье в умы и в нашей России, как Книга,
•                                 казалось, стоявшая
• перед глазами, исчезла, и нечто невыразимо
•                                 сестринское-и-братское
• сквозь океанский ветер, сквозь огнистый песок, сквозь
•                 позднеосенний дождь и сквозь вихри
•                         умершей листвы
• протянуло к нам руки – и как их было не взять,
• если в нём признавали себя? Ветер на́ море – это мы.
• Дух взметённой листвы – это мы. Даже снег
•                         зимой – это мы.
•          Отражение, выйдя из зеркала,
• удлиняло нам наше тело:
•          нет никакой Природы, сверх продолжения такого
• тела. Нам стало глядеть на кого.

• Но, глядя на части себя, себя невозможно читать
• (потому что мы – запись, а запись себя не читает).
• Есть ли читатель у нас? Если есть, то не мы.
• И тогда: что нам знание алфавита!

• Если не мы собой пишем – пусть пишущие и читают:
• это им интересней. Может быть. Человек,
• заполнив собою всё, видит лишь человека.

• В русской поэзии, как и в написанном про
• неё, не сложилось, увы, рассуждения о Природе —
•                  а не чувства к Природе —
• по крайней мере, у романтиков. Где наши Вордсворт,
•                         Шелли, Браент и даже
• какой-нибудь Чарльз Бак с его трёхтомным пэаном
• «О красоте, гармонии и возвышенном в Природе»?20
•                                 А чувство…
•                                 Что же, оно
• отзывалось по-разному. Тютчев – тот о себе
• говорил, глядя в тёмное зеркало мира. Не забывший
•                                 о мире
• как об огромной Книге другой москвич Шевырёв
• писал, что нашей просодии хорошо б поучиться у рек
• нашей просторной родины (у Десны, Камы, Волги, Оби,
•                                 Иртыша и у Лены),
• у лесов безграничной Сибири (хвойных и лиственных),
•                                 у озёр и морей, у волн,
• бьющих в берег Белого моря и в крымские скалы,
• наконец, у долгих степей и у царственных гор
•                         (у Кавказа, Урала, Алтая, Камчатки)21
• и, добавлю, даже у спящих камчатских вулканов.
•                         Какой новый ритм, какие слова и рифмы
• даст общенье с такой Природой? Но на этот вопрос мы
•                                 ни от кого
• ответа не услыхали. Такую поэзию нам
• ещё предстоит создать. И понять смысл общенья
•                                 и встречи.

• Ведь даже Пушкину, что уж там Тютчеву, такая задача,
• увы, оказалась не по́ сердцу. Для Пушкина тут был хаос