Дети Истины

Глава 1. Гостья

Никита Алексеевич Сквалыжник был обычным московским психотерапевтом, то есть таким психотерапевтом, который постоянно пребывает между тихим безумием своих пациентов, собственным тихим безумием и потребностью выпить кофе, дабы разогнать заоконную серость и сырость. Сквалыжнику недавно исполнилось сорок лет, роста он был скорее высокого, но в плечах не был широк, был в целом спортивен, однако выглядел худым, подчас и вовсе измождённым. Тонкое его лицо обладало крупными чертами, среди которых особо выделялись значительный нос и небольшие, но весьма оттопыренные в стороны уши. Сегодня, возможно, в честь прошедшего дня рождения, на психотерапевте был его любимый строгий тёмно-синий костюм в тонкую голубую полоску, придававший Сквалыжнику вид по-возрасту взрослый и солидный.

Никита Алексеевич сидел в своём небольшом, но полном книг и картин кабинете рядом с метро «Маяковская» и смотрел на фикус, стоявший на подоконнике. Вид этот напоминал ему о необходимости полить этот самый фикус, что нужно было делать по правилам раз в неделю. Однако хорошо фикусу было только, когда его поливали два раза в неделю, что создавало в сознании Сквалыжника диссонанс между благом, признаваемым многими, и благом, признаваемым исключительно его собственным фикусом. Впрочем, само наличие в комнате чего-то живого было для Никиты Алексеевича отрадно: в детстве цветы иметь ему было нельзя.

Пребывая в таких размышлениях, Никита Алексеевич почти и не заметил, как подошло время сессии и в дверь постучали. Стучали не то чтобы громко, на самом деле и не то чтобы стучали. Механизм дверного замка был немного повреждён, так как летом окно кабинета часто было открыто и закрытая дверь под давлением пытавшегося прорваться в коридор воздуха дёргалась понемногу взад-вперёд, взад-вперёд, неизбежно постепенно ломая механизм замка. И теперь, когда пришедший на сессию пациент нажимал на дверную ручку с понятным и вполне однозначным желанием войти внутрь кабинета, дверь его туда пускала не сразу, а скорее требовала, чтобы её нажали ещё раз, посильнее, опустив ручку до конца. У иных пациентов такой каприз ручки поначалу вызывал хорошо знакомое им с детства ощущение, что их не ждут, и следовательно дверь для них закрыта. Но дверь психотерапевта Никиты Алексеевича Сквалыжника была для пациентов, конечно, открыта, и он их ждал. Может, и замок он не чинил, чтобы иметь возможность подловить иного пациента на нечаянно вызванном чувстве ненужности. А может, и просто потому, что Никите Алексеевичу было лень чинить замок. Истинная причина Сквалыжнику была не известна.

Справившись наконец с замком, в кабинет вошёл давний пациент Сквалыжника — молодой мужчина, сгорающий от зависти ко всем, у кого было хоть что-то из того, чего ему хотелось или чего у него не было. Встречая таких пациентов, Никита Алексеевич каждый раз удивлялся тому, до какой степени жадность и зависть могут исказить восприятие человека, замкнуть его в изолированном контуре страдания, парализовать способность видеть истину. Пациент этот месяцами сводил Сквалыжника с ума своими детальными рассказами о более успешных коллегах и друзьях, жене и любовницах, людях знакомых, но ничего для него не значащих, и не знакомых, но значащих много людях из интернета. Он неизменно отрицал любые более глубокие и настоящие причины своих страданий, чем сильно раздражал психотерапевта. В такие моменты Сквалыжнику так и хотелось раскрыть ему пальцами глаза пошире и заорать прямо в лицо: «Ну как же ты этого не видишь?!» Конечно, Никита Алексеевич никогда не позволил бы себе настолько эмоционального поведения.

Затем Сквалыжника посетила депрессивная пациентка с суицидальными наклонностями. Раз за разом она окунала терапевта в ледяной океан своего одиночества и ненависти, обвиняя Никиту Алексеевича в недостаточном внимании, заботе и любви по отношению к ней. Сквалыжник пытался защищаться от её яростных атак, спокойно и холодно интерпретируя её желания и гнев как проявления ранее совершенно подавленных чувств к её равнодушным родителям. Кажется, такая тактика с ней очень плохо работала, и Сквалыжник почти догадывался, что от него требуется что-то ещё, что-то другое, но чем было это другое, он пока не понимал.

Уже ближе к вечеру к психотерапевту пришёл мужчина, выросший в семье религиозных сектантов. Все его понятия о себе и мире когда-то были поломаны, вывернуты наизнанку, расколоты на части. Такие частички с тех пор стали как бы отдельными личностями, не спешившими объединиться вновь в нечто целое. Никита Алексеевич не всегда знал, с кем из таких личностей-частичек он прямо сейчас разговаривает. Иногда пациент прямо говорил Сквалыжнику, кто он сейчас, иногда играл с психотерапевтом в угадайку, иногда скрывал и обманывал или сам не знал, кто он есть, не понимал, что происходит. Сквалыжник смотрел на этого пациента с большим интересом и любопытством, подобно энтомологу, нашедшему невесть где, может, под каким-нибудь замшелым камнем редкий и необычный экземпляр насекомого и теперь внимательно изучающему его сквозь прозрачное стекло лабораторного цилиндра — инсектария.

В целом психотерапевт относился к своим посетителям с большим интересом, терпением и даже искренне желал им добра, помогая пациентам постепенно выстроить надежные стены — преграды к переживанию наполнявшего их чувственного хаоса. Хаос этот, оказавшись запертым, представлял уже меньше опасности, позволяя пациентам испытать некоторое, пусть и временное ослабление своих страданий, и многим уже и этого было как будто достаточно. Никита Алексеевич делал свою работу уважительно, интеллектуально и профессионально. Пациенты уходили от него с чувством облегчения.

Сквалыжнику сегодня оставалось принять всего одного последнего посетителя в 20.00, и психотерапевт уже предвкушал удовлетворение от предстоящего вечернего одиночества. Посетитель этот, однако, был совершенно новым пациентом, который должен был прийти впервые, и потому, зная, как важна первая сессия, Никита Алексеевич не позволял себе слишком расслабиться и размечтаться.

За четыре минуты до назначенного времени в кабинет без шума и стука вошёл человек. Хотя можем ли мы когда-нибудь на самом деле точно знать, что видим перед собой именно человека? Ведь даже этот самый человек, преодолевавший этим утром толчею в метро, прыгавший по лужам, перебиравшийся через разрытые московские улицы, открывший капризную дверь и наконец после всех препятствий попавший в кабинет, зачастую не полностью уверен, что он является человеком. Глубины его бессознательного часто наполнены чем-то таким, что на человеческое не очень-то похоже, и потому пугают этого человека и заставляют его сомневаться в своей человеческой природе.

Посетитель оказался молодой девушкой, что Никиту Алексеевича втайне порадовало, так как смотреть пятьдесят минут на молодую девушку ему было приятно. Впрочем, сам бы он себе в этом не признался, так как верил в свою непредвзятость и равное отношение вообще ко всем страждущим его психологической помощи.

Пока Сквалыжник подавлял внезапно возникший эротический порыв, девушка успела пройти и сесть на диван, уютно расположившийся у широкого окна с хорошо нам известным непредсказуемым фикусом. Завернутая в длинный плащ, доходящий почти до лодыжек, гостья источала сладковатый аромат с легким, как бы металлическим оттенком, и несомненно несла в себе некую тайну.

Никита Алексеевич мысленно улыбнулся, так как тайны он любил. Быть может, самой главной тайной для Никиты Алексеевича был он сам. Собственный внутренний мир для Сквалыжника был трудно постижим, и вероятно именно этот непокорный, хорошо сокрытый от его любознательного взора мир психотерапевт и пытался познать, изучая и в меру возможностей леча своих пациентов.

Облик гостьи был переполнен контрастами. Тёмные, почти чёрные прямые волосы до плеч, очень светлая кожа лица и рук. Редкие её движения были спокойными, точными и как бы физически… сильными. Не то чтобы она выглядела спортивной или мускулистой, наоборот, фигура её была скорее миниатюрной, скромной. Фигура девочки-подростка. Однако, когда гостья двигалась, что-то неуловимо менялось. Перемещение в пространстве кабинета давалось ей сверхъестественно легко, будто бы, взаимодействуя с поверхностью пола, она умела выбрать точно тот миллиметр опоры, что давал её телу лучший вектор движения. Казалось, что подобно героиням восточных боевых фильмов она могла бы бежать по зеркальной поверхности воды, едва-едва отталкиваясь, оставляя за собой лишь легкие круги на безмятежной голубой глади, а затем взвиться вверх в невообразимом прыжке, оттолкнуться от тумана и побежать по нему, словно по ступенькам, вверх навстречу бою и судьбе.

В одежде посетительницы особо выделялся её длинный, тщательно скрывающий тело плащ. Да и был ли вообще это плащ? Этот предмет был определённо похож на плащ, но вероятно таковым на самом деле не являлся. Он был больше похож на… обёртку. Ткань этого плаща-обёртки, словно промасленная угольно-чёрная бумага, неровная, ломкая, будто бы одновременно и отражала, и впитывала, и сама излучала свет. Данную особенность плаща-обёртки как будто невозможно было понять сразу, она раскрывалась постепенно, по мере того как свет накапливался на острых гранях и изломах материала.

Никита Алексеевич явственно представил, что в центре тела этой внешне очень спокойной, хрупкой, совсем молодой женщины находится бешено вращающееся раскалённое ядро, испускающее волны света, намагничивающее пространство, создающее собственную непреодолимую гравитацию.

Кажется, главный контраст, диссонанс, парадокс, парализующий, вводящий смотрящего в транс, был в этом невероятном, невозможном сочетании лёгкости тела, невесомости движения гостьи и тяжести, мощи, притяжения её внутреннего сущностного центра.

Образ был очень яркий, даже захватывающий. Сквалыжник раздражённо стряхнул с манжеты пиджака маленький чёрный волосок, поглубже вдохнул, чтобы собраться, и чуть не закашлялся — странный сладко-металлический аромат духов гостьи уже будто заполнил собой всё пространство кабинета.

Никита Алексеевич был крайне собой недоволен, такого с ним давно не случалось. Почему он вдруг так поплыл, разнервничался, размечтался? И сколько он уже сидит так, молча рассматривая пришедшую к нему пациентку?

Однако беспокойство Никиты Алексеевича относительно соблюдения приличий вряд ли было обосновано. Посетительница ничуть не была смущена его продолжительным молчанием и занималась ровно тем же, что и он сам, а именно наблюдала и изучала психотерапевта прямым, пристальным взглядом своих очень больших светлых, почти прозрачных глаз. На дне этих странных, печальных, пугающих глаз, будто далекие острова сквозь туман, просматривались какие-то тёмные пятна. Зрачки же были слишком маленькие и двигались часто-часто, но с крайне малой амплитудой, что создавало эффект воздушной ряби в перегретом воздухе.

Смотреть в эти глаза было практически невозможно: голова начинала кружиться, накатывала тошнота, в затылке пульсирующими толчками нарастало напряжение. Никита Алексеевич знал, что ещё немножко — и это напряжение перерастёт в боль, в приступ мигрени. Сквалыжник быстро отвёл глаза, ухватившись взглядом за торшер, расположившийся сразу по правую руку от гостьи. Корпус торшера был выполнен из какого-то металла и выкрашен в голубой цвет, а абажур его был большой, мягкий, бархатистый, бирюзовый. Вид торшера оказывал на Никиту Алексеевича успокаивающее и даже жизнеутверждающее воздействие.

С трудом вернув взгляд к глазам гостьи, психотерапевт смущённо улыбнулся и сказал:

— Здравствуйте. Чем я могу вам помочь?

Посетительница сохраняла абсолютное молчание, не проявляя также совершенно никаких телесных движений. Только эти безумные зрачки продолжали свой хаотичный гипнотический бег меж тёмными пятнами-островами внутри контура глаз. Никита Алексеевич даже засомневался, задал ли он на самом деле вопрос или вопрос прозвучал только в его голове.

— Гм-хм, — Сквалыжник прочистил горло. — Так чем я могу вам быть полезен?

— Польза. Так зовут мою дочь. Звали… раньше. — Голос, тихий, грудной и мелодичный, очевидно должен был принадлежать гостье, но будто бы не имел определённого источника происхождения. Только что его не было — и вот он появился сразу везде. Он просто был, находился в пространстве. Никита Алексеевич как бы одномоментно оказался весь посреди этого голоса, внутри него. Ему даже захотелось обернуться, чтобы проверить, нет ли говорившего за плечом.

— Вашу дочь? — зачем-то переспросил психотерапевт.

Гостья не отвечала. Сквалыжник подумал, что имя Польза созвучно Польше и потому, вероятно, имеет польское происхождение, а может быть, и чешское: ведь есть же в западной Чехии город Пльзень, известный своим пивоварением. Он также подумал, что девушка совсем молодая и, значит, дочь её может быть только совсем малышкой. А ещё гостья сказала «звали раньше», значит, возможно, девочка погибла в утробе или в младенчестве, и его посетительница переживает горькую утрату, возможно, находится в жестокой депрессии.

Мысли о гибели маленького ребенка и особенно о том, что переживает родитель, столкнувшийся с такой бедой, были для Сквалыжника тяжелыми, давящими, не оставляющими никакого пространства для приятного образа пивоваренного Пльзеня. Психотерапевт даже устыдился. Ну и что, что он уже четыре года как не был в отпуске и не пил хорошего чешского пива? После внезапной смерти любимой собаки ушёл с головой в работу, не позволял себе толком расслабиться. Разве имеет он право думать об этом, сидя напротив девушки, на самом деле почти ещё девочки, возможно переживающей потерю своего первого ребенка?

Гостья продолжала молчать, и Никита Алексеевич решился спросить напрямую:

— Вы столкнулись с утратой ребенка? — Голос психотерапевта был мягок и тактичен.

На лице девушки отразилось сомнение.

— Да… но нет… не совсем… — Она явно пыталась подобрать подходящие слова. После минутной паузы вновь отовсюду зазвучал её необычный, объёмный, заполняющий пространство голос:

— Меня зовут Истина. Мою дочь звали Польза. На момент… перехода… Пользе было четыреста лет.

Глава 2. Никиту настигает рёв

Шёл конец октября 1999 года. Из громкого, пластмассового, никогда не выключавшегося радио на кухне раздались треск, гудки и гимн России и сразу же заполнили собой всю маленькую двушку в старом доме с тонкими, очень тонкими стенами.

Никита приоткрыл глаза. За окнами было тёмное и холодное раннее утро. Холодно было и в самой квартире. Вставать не хотелось и не было сил. В этой серости и холоде ничего настоящего не выживало. Почти ничего. В ящике письменного стола Никиты лежал чёрный нож-раскладушка. Спрятанный, нож был тяжёлый, острый, стальное лезвие красиво серебрилось. Никита брал его с собой, когда выходил на улицу, с помощью специальной прищепки цеплял его к ремню на штанах, чтобы не было видно под свитером и майкой. Никита никогда не пользовался ножом по назначению, а назначением его было, наверное, убивать, а может, вселять страх во врагов.

Нож был оберегом, защитником, но одновременно и символом страха, бессильной ненависти, унижения, позора. Никита явственно помнил, как его вместе с одноклассником зажали во дворе трое взрослых парней, и у этих парней были ножи. Парни показали ножи и сказали отдать всё ценное. И Никита отдал; было у него немного: синий Nokia 3310 да четыреста рублей. Отдал всё и одноклассник Никиты. Хулиганы, возможно, их ещё бы и избили напоследок, уже не ради выгоды, а просто ради удовольствия, но мимо проходил взрослый крепкий мужчина в спортивном костюме, и хулиганы отстали.

А на ремне у Никиты всё это время висел нож, и мальчик побоялся его достать. Все фантазии о том, как он выхватывает нож, как щёлкает раскладной механизм, как он встаёт в боевую позу морского пехотинца — нож обратным хватом, рукоятью к груди, широкая сторона лезвия в плоскости пола, остриё вперёд, как штык, — в реальности всё это было невозможно. Никита не только не достал своё сокровенное оружие, он молился о том, чтобы хулиганы не увидели, не нашли этот нож. Ведь если бы они его нашли, они бы, возможно, убили им Никиту. Так ему всегда говорила бабушка: «Не бери с собой нож, тебя же им и прирежут». Но Никита всегда брал с собой нож: было в этом тяжёлом предмете что-то настоящее, мужское, хоть мальчик и не умел им пользоваться.

А с одноклассником этим они после того случая почти перестали общаться, хотя раньше дружили. Возможно, однокласснику тоже было стыдно, возможно, у него где-то там под одеждой был его собственный нож, который он тоже побоялся достать, и теперь вид друг друга заставлял мальчиков заново переживать испытанные тогда чувства страха, бессилия и унижения.

В тот же период у Никиты появились головные боли. Обычно они были связаны с машинами, проезжающими по большому скоростному шоссе рядом с домом. Особенно шумели грузовики. Кто-то говорит, что к этим звукам быстро привыкаешь и со временем будто бы не слышишь их совсем. У Никиты же завывания двигателей, напряжённое гудение шин, выстрелы выхлопных газов вызывали головокружение, ноющую боль в затылке и тошноту, будто бы все эти звуки были прямо у него в голове. Шум начинался издалека, постепенно усиливался, доходя до визга, скрежета, а затем со страшным протяжным воем удалялся. В такие моменты мальчику казалось, что больше в мире и нет ничего, только завывания в абсолютной пустоте. Мощные колёса грузовиков будто бы рвали реальность в клочья, и клочья эти исчезали, пропадали бесследно и безвозвратно.

Эти головные боли, видимо, были как-то связаны с одиночеством, так как приходили к Никите только, когда он был один. Впрочем, один он был почти всё время.

Этим холодным зимним утром мальчика опять замутило, сердце стучало быстро-быстро, рёв настиг его, заставил опуститься на колени, уткнуться лбом в старый синий ковер с блёклым зелёным цветочным орнаментом, зажать уши руками. Просидев так минут пять или семь, он с трудом заставил себя встать.

Никите было 13 лет, и ему нужно было собираться в школу.

Глава 3. Приглашение на танец

Никита Алексеевич с тревогой уставился на гостью. На секунду ему захотелось сбежать из собственного кабинета. Девушка, представившаяся ему Истиной, явно была очень больна. Сквалыжник подумал, что она точно не походила на шутницу, а потому, вероятно, находилась в состоянии психоза.

«Бред и абсолютное внешнее спокойствие пациентки свидетельствуют о тяжёлом нарушении эмоциональных процессов. Симптомы вероятно развились в качестве острой реакции на психологическую травму. В психике сработал своеобразный рубильник — предохранитель, отключивший эмоции. Возможно и другое объяснение — шизофрения».

Никита Алексеевич рассудил, что вне зависимости от источника происхождения своего бреда посетительница явно жила в каком-то собственном причудливом мире, который, однако, не обязательно был полной выдумкой. Бредовый сценарий мог включать в себя реальные события, травмирующий опыт, которые и спровоцировали психоз.

«Истина странно, конечно, так её называть, ну да ладно возможно, на самом деле столкнулась с потерей дочери, которой, конечно, было не четыреста лет, а может быть, четыре или меньше. И ещё пациентка сказала, что столько лет её дочери было "на момент перехода", то есть назвала смерть "переходом". Типично для отрицания факта смерти и как следствие невозможности настоящего горевания, неспособности переработать травму».

Когда Никита Алексеевич тревожился, он всегда начинал размышлять очень логично и рационально. Крепость из слов и концепций уберегала психотерапевта от столкновения с тем, что он не понимал и не контролировал. А поскольку этого непонятного и бесконтрольного в мире было больше всего, то и крепость Сквалыжника со временем выросла до значительных размеров.

Между тем Истина продолжила говорить:

— 40 лет назад я простилась с дочерью в водах фьорда Скорсби-Сунд. Мы погрузились на дно, чтобы обрести тишину и совершить ритуал Аматхи. Аматхи — имя бога и имя перехода. 40 лет ожидания генезиса подходят к концу. Мне не терпится, — сказав это, посетительница засунула руку в карман плаща и будто что-то там быстро покрутила.

Никиту Алексеевича вновь замутило. Под зданием, в котором располагался кабинет психотерапевта, проходила линия метро. Он уже два года работал в этом помещении, а так и не привык к этой то и дело возникающей внезапной вибрации. Вибрировало буквально всё вокруг, включая воздух и воду в полулитровых пластиковых бутылках, которые Сквалыжник всегда запасал для тревожных пациентов. Да ещё эти духи Истины — их сладковатый запах с металлическими нотками, вначале показавшийся психотерапевту тонким и интригующим, теперь как будто распространился, стал сильным, приторным, будто вытеснил из комнаты весь кислород.

— Могу я вам предложить стаканчик воды? — спросил Никита Алексеевич гостью, хотя очевидно этот стаканчик воды был более всего нужен ему самому.

— Всё это время без моей дочери мне было очень одиноко, — Истина то ли не слышала, то ли полностью игнорировала вопрос психотерапевта. — Мы оказались здесь совсем одни. Такова была воля моего отца, хотя я сопротивлялась. Но Польза была выбрана, это было её судьбой. Отдать её было моей судьбой О, Аматхи Я противилась, я умоляла отца выбрать другую, но он был непреклонен. Дочь дочери тетрарха Аркадии должна пройти через Аматхи, дабы стать связующей нитью между Орбисом и Третьей Сферой.

Истина резко, с силой сжала кулаки, аккуратные коротко стриженные ногти без маникюра врезались в светлую кожу ладоней. Кожа вспыхнула. Никиту Алексеевича бросило в жар. Ему показалось, что воздух в комнате вскипел, словно подчиняясь воле этой девушки, её отчаянью и гневу. По глазам терапевта резанул яркий свет. Свет будто бы бил из острых изломов чёрного плаща гостьи, местами становясь ослепительно белым.

Сквалыжник зажмурил глаза, судорожно нащупал стоявшую рядом с креслом бутылку воды и, откинувшись на спинку, сделал большой глоток. А когда всего через мгновение он вновь раскрыл глаза, лицо Истины было прямо перед ним, близко, очень-очень близко! Видимо, за это мгновение она бесшумно подобралась к нему вплотную, нависла над ним, уперев руки в подлокотники кресла, обдав, окутав своим густым сладко-металлическим запахом, приблизила своё лицо к его лицу. Огромные, широко раскрытые светло-серые глаза гостьи смотрели в упор прямо в глаза Сквалыжника с расстояния не более десяти сантиметров, так что носы их почти соприкасались.

Никита Алексеевич застыл, не в силах вдохнуть, не в силах шелохнуться от страха. Перед собой он видел только беспокойные маленькие зрачки и тёмные нечёткие пятна, равномерно покрывающие всю поверхность радужки глаз гостьи. На секунду пятна эти прояснились, будто проступили из серого тумана, став десятками новых, чуждых человеку, тревожных зрачков.

Каждый зрачок совершал свой собственный быстрый, пугающий танец.

Глава 4. Хочешь пить - надо плевать

Никита сидел на невысоком железном ограждении, отделявшем крошечный заброшенный сад, фактически придомовую территорию многоподъездного восьмиэтажного панельного дома от оживлённого пространства небольшого сквера. Сквер этот, точка притяжения всех жителей района, был наполнен гуляющими взрослыми, играющими детьми и старушками, сидящими на лавочках.

Там, в тени нависающих над ограждением ветвей каштана, мальчик был словно шпион — почти невиден, незаметен. Получился такой наблюдательный пункт. Мир, открывавшийся перед Никитой, был наполнен жизнью, притягателен и одновременно недоступен. Нет, он тоже мог ходить по дорожкам сквера и сидеть на плохо покрашенных лавочках. Дело было скорее в недоступности самого чувства радости. Никита думал, что другие радуются, потому что у них есть друзья. Повсюду сидят компаниями ребята, болтают, улыбаются, смеются. Значит, им есть с кем и есть о чём болтать и смеяться. А у него не с кем, и, наверное, не о чем.

Со своим другом-одноклассником после того случая с ограблением больше толком и не общался, так, неловко перебрасывались парой слов на перемене, стараясь не смотреть друг другу в глаза и побыстрее разойтись по своим делам.

У Сквалыжника, конечно, было ещё несколько друзей со двора, но можно ли на самом деле называть друзьями людей, с которыми общаешься скорее от безысходности, чтобы не быть одному совсем всё время? В общем, Никита сильно сомневался, что у него были друзья. Можно ли было назвать Ваську, Марка и Пашу, например, приятелями? Если слово «приятель» происходит от слова «приятно», то в общем тоже не очень подходит. Приятно проводить время у мальчиков получалось редко, общаться в основном было скучно, и как-то бедно, что ли, не о чем.

Никита с завистью и грустью смотрел на небольшую компанию школьников, катавшихся на самокатах. Они выглядели беззаботными и счастливыми, такими, каким он, кажется, не был никогда в жизни, или было это так давно, что Никита успел всё забыть. Возможно, хорошие воспоминания эти были разорваны в клочья колёсами грузовиков, с воем проносившихся мимо дома мальчика, унесены ветром, растаяли как пена в воде. На том месте, где они когда-то, наверное, были, теперь была пустота. Не такая пустота, которая пространство, а такая пустота, где всё наглухо закрыто, и всё равно везде сквозняк.

Сквозняк этот холодный, нудный, отравленный нёс в себе тревогу, страх и слабость. Он, казалось, проникал в самое тело Никиты, заползал ночью в лёгкие, не давая дышать глубоко, опутывал сердце, поражал руки и ноги. Мальчику казалось, что если возникнет такая потребность, то он просто не сможет драться, так как руки его не послушаются, кулаки не сожмутся, а мышц, необходимых для удара, и вовсе на месте не окажется. И убежать не получится — ноги завязнут, запутаются. Как же Никита ненавидел этот сквозняк и всё, что им было поражено, то есть всего себя. Это сквозняк сломал его, поставил на колени, и так и оставил там стоять. Одного, в остервенелой пустоте.

Долго сидеть на железной ограде было холодно и неудобно. Никита слез, размял затёкшие ноги. Хотелось пить, и хотя дом был рядом, идти ради этого домой не хотелось. Васька говорил, что если хочешь пить, но пить нечего, надо поплевать. Так Васька и делал, часто и щедро украшая пространство вокруг обильными белыми плевками. Сквалыжнику всегда казалась эта идея странной, ведь получалось, что чтобы не нуждаться в жидкости, ты должен отдать последнюю свою.

Никита задумчиво посмотрел на пыльный асфальт под ногами и плюнул.

Глава 5. Гипнопомпия

Никита Алексеевич очнулся в столовой. Это была самая обыкновенная столовая, за соседним столиком кушали плов дорожные рабочие в грязной оранжево-синей спецодежде. На улице рядом с кабинетом психотерапевта меняли тротуарную плитку, и работяги, в основном ребята из средней Азии, часто заходили сюда покушать — благо цены были для центра Москвы очень умеренные, и подавали плов. Плов был вкусный.

Сквалыжник, как выяснилось, тоже был занят тем, что ел плов. Он так и очнулся сидящим за пластиковым столиком в углу помещения с ложкой плова в левой руке. Сквалыжник с недоверием посмотрел на руку с ложкой, так как всю жизнь он был правшой, и не был уверен, донесёт ли неприученной левой рукой гружёную с горкой ложку до рта. Впрочем, донёс без приключений. А ещё в стаканчик из-под кофе у Никиты Алексеевича был налит чёрный чай, и это было хорошо. Чай был горячий и с кусочком лимона. Психотерапевт отпил немного и отметил, что чай сладкий и вкусный.

Задаваться вопросами не хотелось, хотелось просто сидеть, есть плов и запивать чёрным сладким чаем. Но один вопрос, кажется, игнорировать было невозможно: был этот вопрос неудобным, он как бы зудел, не давал получать удовольствие от трапезы. Сквалыжник понятия не имел, как он сюда попал. Кажется, ещё миг назад он был в своём кабинете и принимал пациентку по имени Истина, а сейчас сидит в столовой и ест плов левой рукой.

«Так, может быть, я на самом деле левша?» — подумал Никита Алексеевич и представил, как будет с двух рук (правая-то уже натренирована) играть в настольный теннис и выигрывать. «Стоп», — психотерапевт усилием воли вернул себя к главному вопросу: «Как я сюда попал?» Ответа не последовало, последовали только новые вопросы: «Сколько прошло времени с момента моей отключки?», «Если я здесь, то где тогда Истина?»

«А не приснилось ли мне всё это?» — подумал психотерапевт. Утвердительный ответ объяснил бы весь произошедший кавардак. Допустим, Никита Алексеевич уснул в кабинете между сессиями: был у него час или два перерыва, прилёг на диван и уснул, а может, и прямо в кресле задремал — с кем ни бывает, обычное дело. Психотерапия — тяжёлый труд, нельзя недооценивать. Может, у него температура во сне поднялась и привиделось всякое, а в столовую Сквалыжник пришёл в состоянии гипнопомпии. Такие состояния случаются при пробуждении и похожи на галлюцинации. Человек как бы ещё спит, но уже не спит, сон плотно спутан с реальностью, и отличить одно от другого такой горе-сновидец не способен. Сквалыжник про такие состояния читал и, кажется, уже переживал когда-то давно.

«Диковинный сон и гипнопомпия — это самое простое объяснение. Значит, и самое верное — минимум допущений, принцип бритвы Оккама. А значит, не было ни удивительной, красивой и пугающей девушки Истины, ни её дочери Пользы, принесённой в жертву таинственному богу Аматхи по воле отца Истины — тетрарха чего-то там и что-то там ещё звучало про Орбит или Орбис и Третью Сферу. Чертовски страшная жуть была с её глазами, но всё же, кажется, мне жаль, что Истины никогда не было», — так размышлял Никита Алексеевич, задумчиво жуя остывающий плов.

Внезапно Сквалыжник осознал ещё одну неудобную странность — вся его одежда была влажной. С Никиты Алексеевича определённо ничего не стекало, но всё: и костюм, и рубашка, и носки — были тяжёлыми, будто разбухшими от влаги. «Неужели я успел ещё и под дождём побывать или ну тогда совсем странно — купался в водоёме!? Что тут рядом? Только Патриаршие пруды. Что за чёрт» Сквалыжник метнулся проверить, не промок ли телефон. Мобильник у Никиты Алексеевича был новый, с качественной гидроизоляцией, но психотерапевт очень хорошо помнил времена, когда мобильные телефоны были крайне уязвимы к водной стихии. Мобильник оказался в порядке. Никита Алексеевич выдохнул: без телефона как без рук. Взгляд Сквалыжника задержался на экране телефона. Было полтретьего дня, то есть прошло два часа с момента его встречи с пациенткой Истиной, если, конечно, эта встреча вообще была. За это время он теоретически мог легко дойти до Патриарших искупаться и вернуться обратно. Но что-то насторожило психотерапевта, что-то, от чего дрожь и липкий холод волной поползли по телу. «Не может быть», — Сквалыжник медленно положил телефон на стол экраном вниз.

— Какое сегодня число? — судорожно спросил Никита Алексеевич у работяги за соседним столом.

— Пятница, двадцать пятое, — широко улыбнулся в ответ молодой смуглый парень.

Сквалыжник отвернулся и уставился на стол перед собой. Пластиковая поверхность стола была серой и не очень чистой. Последний день, который психотерапевт помнил, в который он встретился с Истиной, был понедельник, двадцатое октября.

Сквалыжник где-то потерял 4 дня.

Глава 6. Никита падает

Никита с детства видел повторяющийся странный сон. Мальчик оказывался в пятиэтажной сталинке, похожей на ту, в которой он прожил всю жизнь. Была это не нарядная, гордая сталинка, которую можно встретить в центре Москвы, а так называемая «ранняя» сталинка, одна из возведенных в 1930-х на окраине города для рабочих завода «Серп и Молот», и, кажется, с тех пор не видевшая капитального ремонта. Как в реальности, так и во сне в Никитиной сталинке были широкие лестницы с большими пролетами и разбитыми ступеньками, подъезд (номер два) с облупившейся светло-коричневой краской и древний грохочущий лифт.

Однако в отличие от реального жилища Сквалыжника на первой линии шоссе Энтузиастов, в подвале сталинки из сна находился вход в подземное озеро.

Это озеро, глубокое и темное, манило Никиту. Оно было наполнено тайной и невероятной живой тишиной. Казалось, что, погрузившись в озеро полностью с головой, Никита сможет услышать ритм биения сердца планеты. Попасть в это озеро у Никиты никак не получалось. Лестница, ведущая вниз, была разрушена. Не хватало целых пролетов. Сквалыжник пытался лезть, цепляясь за сохранившиеся железные перила, за какие-то выступы в стенах, за обломки ступенек, и раз за разом срывался вниз, при этом никогда не достигая дна. Вместо того чтобы упасть и, возможно, разбиться, мальчик оказывался вновь наверху, на уровне пятого этажа, где и располагалась в реальности его квартира. Словно в компьютерной игре, проиграв, возвращался снова в начало уровня, на точку сохранения.

Никита всегда мечтал научиться летать — возможно, тогда бы он смог стать свободным, добраться до цели, но летать он не мог, даже во сне. Иногда Никита специально прыгал, нырял в пропасть разрушенного лестничного пролета, надеясь хотя бы на миг увидеть подземное озеро, подсмотреть скрытую в нем тайну. Когда же магия сна снова возвращала его наверх, Никита предпринимал новую отчаянную, обреченную попытку. Мальчик чувствовал, что в этом озере есть что-то важное, что-то потерянное, что-то связанное именно с ним.

В октябре 1999 года, через месяц после случая с гопниками и ножом, очнувшись от боли среди ночи, Сквалыжник с ужасом обнаружил, что находится он не в своей постели и даже не у себя дома. Никита лежал на лестничной площадке первого этажа у закрытой двери в подвал, среди окурков и битого стекла. Он совершенно не помнил, как там оказался. Сильно болело все тело, особенно правая сторона. На правом боку, плече, бедре из глубоких ран торчали осколки стекла. Никите было очень тяжело дышать, невероятно болела и кружилась голова.

До того как потерять сознание, мальчик подумал, что он не просто оказался на лестничной площадке у двери в подвал, он туда… упал.

Глава 7. Вердикт профессора Перепеля

У каждого психолога есть свой психолог. И раз уж так вышло, что оказался Никита Алексеевич в Москве именно в пятницу 25 октября, то грех было бы не воспользоваться случаем: ведь именно в этот день Сквалыжник был записан к своему психотерапевту — уважаемому профессору Михаилу Исааковичу Перепелю.

Принимал Михаил Исаакович в особняке на Остоженке. От Маяковской до Остоженки идти минут пятьдесят уверенным шагом. Никита Алексеевич вышел из столовой и пошел. Шел он быстро. Ему в какой-то момент показалось, что даже слишком быстро. Однако почему-то не было этого смазанного ощущения реальности, обычно возникающего, когда торопишься и весь находишься в своих мыслях, когда внешний мир становится как бы фоном, чем-то менее настоящим, чем мир внутренний.

Сейчас же, наоборот, мир вокруг ощущался Сквалыжником невероятно настоящим. Он будто бы видел каждый листик и травинку, лицо каждого встреченного им человека, каждую колонну, пилястр, карниз, фронтон и балюстраду.

Тревогу насчет Истины и потерянных четырех дней Никита Алексеевич ощущал монетой, лежащей в кармане. Можно вынуть ее из кармана, положить на большой палец руки и начать подбрасывать. Монета будет взлетать, крутиться в воздухе, блестеть и падать. Вариантов исхода всего три, но в тот краткий миг в воздухе монета будет находиться в суперпозиции, где все варианты возможны, а значит, нет потери, ничего не упущено. Сквалыжнику потребуется подбрасывать монету снова, снова и снова. Но сейчас, проходя по Новинскому бульвару, Никита Алексеевич ощущал над этой монетой некоторую власть. Именно он был властен достать ее, даже если и не был уверен, что сможет затем вернуть предмет на место.

Кабинет профессора Перепеля находился в особняке, построенном в самом конце XIX века для промышленника и общественного деятеля Лямина. Здание отличалось сложной объемной композицией с фасадом, облицованным теплым песчаником, плавными, текучими линиями окон и дверных проемов. Над входом располагались изысканный витраж с изображением ирисов и фирменный знак архитектора здания — скульптура львиной головы. Было в этом особняке что-то неправильное, асимметричное, будто бы разные его части имели разные высоту и форму.

Здание это было похоже на самого профессора Перепеля. Грузные линии тела Михаила Исааковича были объемны и плавны, живописны были его кустистые брови и взлохмаченная грива седых волос, лицо же было неправильно и асимметрично, неся в себе последствия одностороннего инсульта. Теплая улыбка с хитрецой временами озаряла левую часть лица профессора, и тогда левая часть входила в диссонанс с частью правой — страшной, омертвелой. Бывало, что, наблюдая за собеседником, тщательно избегающим смотреть ему в лицо, Перепель грустно цитировал, правда несколько искажая оригинал, отца семейства из «Мэри Поппинс»: «Глядя на меня, люди могут подумать, что я очень односторонний человек». Однако, говоря это, Михаил Исаакович, конечно, кокетничал, так как был он человеком исключительно разносторонним и прекрасно это знал.

Кабинет профессора располагался на втором этаже, в уютной комнате с камином, чудом сохранившимся с дореволюционных времен, и балконом, выходившим в сад. Перепель как обычно расположился во вместительном коричневом кожаном кресле, обращенном в сторону окна и балконной двери. Никита Алексеевич занял привычное место в кресле напротив.

Сквалыжник молчал, думал, с чего бы начать. Михаил Исаакович тоже молчал и думал о чем-то неизвестном. В совместном молчании было что-то мудрое. Будто бы тем самым мужчины соглашались, что жизнь и мир вокруг так многообразны и сложны, что, чтобы вместить и осмыслить хотя бы малую их часть, требуется молчание и время.

Профессор кашлянул и потер подбородок. Никите Алексеевичу тотчас тоже захотелось кашлянуть, но он удержался, чтобы не давать профессору лишний повод думать, что Никита Алексеевич за ним повторяет. Сквалыжник через одежду потер старый шрам на правом плече.

— Михаил Исаакович, я где-то потерял четыре дня… — сказал Сквалыжник.

Профессор Перепель взглянул на Никиту Алексеевича удивленно, как бы приглашая пациента к необходимым пояснениям.

— Со мной приключилась очень странная история, — продолжил Сквалыжник и рассказал профессору историю последнего дня своей жизни, того, который он, Сквалыжник, помнил.

Перепель выслушал, не перебивая, а затем вдруг поднялся, открыл дверь на балкон и вышел. Он стоял так, опершись на кованую ограду, и смотрел на сад, полный желтыми, зелеными и бордовыми листьями кленов. Никита Алексеевич с недоумением наблюдал массивную спину профессора. Такое поведение обычно очень спокойного, скупого на движения Михаила Исааковича было сравнимо с поведением памятника Ленину, на глазах пораженных зрителей снявшего пальто, вставшего на скейтборд и укатившего в закат.

Через пару минут профессор вернулся с балкона и тяжело опустился обратно на свое место. Вид у него был растерянный. Что-то явно не давало ему покоя. Будто бы собравшись наконец с мыслями, Михаил Исаакович сказал:

— Скорсби-Сунд — это, кажется, фьорд в Гренландии?

Никита Алексеевич не знал, что ответить. Фьорд Скорсби-Сунд упоминала Истина, когда говорила о таинственном ритуале перехода, который она совершила вместе с дочерью Пользой. Раньше он про этот фьорд никогда не слышал. «Мы погрузились на дно, чтобы обрести тишину и совершить ритуал Аматхи», — вспомнил Сквалыжник слова Истины.

Видя озадаченное лицо Сквалыжника, профессор добавил:

— Ритуал, требующий погружения в глубокий, скрытый от всех водоем, туда, где нет шума… Вам это ничего не напоминает?

Никита Алексеевич смотрел на Перепеля во все глаза. «О чем он говорит? Неужели о…»

— Подземное озеро из ваших снов, — продолжил профессор. — В детстве вы хотели добраться и погрузиться в него, чтобы не слышать пугающий рев грузовиков, чтобы обрести тишину, спасение от тревог и одиночества. Глубокое озеро из ваших снов и самый глубокий в мире фьорд — это ваши фантазии о безвозвратно потерянной материнской утробе. Ритуал перехода на дне фьорда — попытка придать смысл собственному рождению. Прекрасная девушка Истина — ваша фантазия о любящей и тоскующей матери, сожалеющей о том, что она вас покинула. Никита, вы так и не приняли реальность, в которой вы были рождены и оставлены родителями без всякого для вас смысла и… пользы. В попытке отрицать непереносимую реальность четыре дня вы провели в психотическом бреду.

Глава 8. Будешь часто купаться - волосы выпадут

Никита вновь очнулся от обморока. То и дело противно мигала тусклая лампочка, высвечивая облупившуюся светло-коричневую краску на стенах и мальчика тринадцати лет, лежащего в одних трусах на грязном полу первого этажа перед закрытой дверью в подвал. Кажется, ему стало немного получше. Не отпускала мысль, что здесь с ним кто-то только что был и ушел. Возможно, кто-то возвращался ночью домой, прошел мимо и даже не заметил лежащего Никиту, или заметил, но предпочел не останавливаться.

Никита попробовал подняться на колени. Он оперся на левую руку, чтобы отжать себя от пола. Кажется, она пострадала меньше, чем правая. Сесть удалось. Тело болело, но слушалось. Никита попробовал пошевелить правой рукой. Она реагировала, но была очень тяжелой и болела. Правое плечо и предплечье залила липкая кровь, из глубокой раны в плече торчал кусок битого бутылочного стекла. Никита вытащил стекло из плеча. Он думал, что будет больно, уже готов был сжать зубы и зажмурить глаза, но больно почему-то не было. Кровь из раны, освобожденной от бутылочного стекла, не пошла. Никита долго смотрел на рану в плече, затем заметил и вытащил другой осколок из раны на бедре. Внушительного размера стекляшка, острая, вытянутая, как лезвие ножа, глубоко врезалась в кожу и плоть бедра, предварительно разрезав тонкую ткань трусов. На сей раз вытаскивать стекло было больно, но кровь тоже не пошла.

Никита сразу подумал, что главное — чтобы Бабушка про всё это не узнала. То, что из ран больше не шла кровь, было очень хорошо: тогда Никита сможет замаскировать их как-то так, чтобы ран не было видно под одеждой. Тогда не придется ей говорить. Если она узнает, то он окажется в тюрьме из ее тревоги и контроля. Тогда каждое его движение, каждое изменение выражения лица, каждое слово будет под прицелом, будет разбираться, анализироваться, интерпретироваться. Внешнего пространства тогда совсем не станет, единственно возможное пространство, очень ограниченное, но свое, останется только глубоко внутри, за стеной лица, за стеной «все хорошо». На самом деле он давно уже жил в такой тюрьме и просто не хотел ужесточения режима. Это могло бы сделать его жизнь совсем невыносимой.

В подъезде ночью было пустынно. Никита, весь в крови, в одних трусах дохромал до двери в свою квартиру. Дверь была открыта, мальчик зашел внутрь и осторожно закрыл дверь, повернул защелку, изо всех сил стараясь не создавать никакого шума. Проскользнуть сквозь узкий коридорчик, пройти через маленькую общую комнату и оказаться у себя в спальне. Тогда он будет спасен. Конечно, еще нужно что-то придумать с трусами: они же все в крови. Что с ними делать? Постирать руками, с коричневым, жестким, засохшим хозяйственным мылом. Стиральную машинку запускать нельзя — это неизбежно вызовет вопросы. Но если стирать руками, то их нужно будет потом где-то сушить, повесить где-то. Это вызовет вопросы. Да, они еще и порваны. Лучше всего просто тайком выбросить — она не должна хватиться пропажи. Лишь бы еще что-нибудь кровью не измазать, пока он будет идти по квартире и… ложиться в кровать… Тогда, конечно, он точно испачкает простынь и наволочку. Это уже скрыть будет нереально. Что же тогда? Единственный вариант — сразу идти в душ. Услышит ли Бабушка звук воды? Скорее всего. Тогда будут вопросы: почему я купаюсь ночью. Черт… Но другого выхода, кажется, нет.

Никита на цыпочках крался в ванную комнату, расположенную, впрочем, прямо на выходе из маленького коридорчика-прихожей. Дверь в ванную комнату не закрывалась на замок. Ни в одной двери в этой квартире не было замков. Это было очень неудобно всегда, но особенно когда что-то нужно было скрыть. Ведь эта дверь могла открыться в любой момент, никак нельзя это было остановить. Бабушка не понимала ничего: никакие слова, ни жалобные просьбы, ни гневные требования. Она существовала исключительно в своем мире и другие правила и понятия не признавала. Вероятно, даже они ей были настолько чужды и далеки от нее, что скорее для нее совсем и не существовали, никогда и не становились предметом осмысления.

Никита аккуратно залез в ванную и включил душ. Смеситель работал плохо, минута ушла на то, чтобы добиться от него приемлемой температуры. Вода смыла кровь, раны не болели. Выключив воду, Никита аккуратно протер их полотенцем, боясь, как бы на нем не остались кровавые следы, повесил полотенце на крючок, на место. Очень хотелось обмотать его вокруг бедер, но тогда кровь с раны на бедре точно останется на нем, скорее всего останется. Последний рывок — пробежать голым на цыпочках до своей комнаты. Но нет, как же раны? Никита припомнил, как в боевике главный герой, непобедимый и неустрашимый, быстро заклеивает рану изолентой и продолжает сражение. Никита прокрался на кухню, вытащил прозрачную изоленту из ящика со всякой дребеденью и похромал в свою комнату.

— Никиточка, это ты? — хриплый со сна, громкий голос раздался из комнаты бабушки.

Никиту, которого этот голос застал крадущимся в свою спальню через проходную комнату, так называемый зал, почувствовал, как кровь холодеет в жилах. Вдруг навалилось отвратительное чувство слабости, будто бы этот голос разом забрал у него всю оставшуюся силу, сделал все его попытки обреченными, сделал его самого обреченным. Мальчик затаился, пытаясь побороть мутную слабость: отвечать не нужно. Если он ответит, он себя выдаст, тогда придется объяснять, тогда она все узнает. Этого не будет. Никита не двигался, старался даже не дышать.

Скрип кровати — бабушка решила подняться, идти на обход, на проверку. Надо бежать. Никита как мог быстро и как мог бесшумно ринулся в свою комнату, плотно прикрыл за собой дверь, залез под одеяло, захватив с собой под одеяло изоленту и рваные трусы. Под одеяло она не полезет. Черт, что-то не так, он что-то забыл.

— Никита, это что такое? — дверь открылась. В комнату вошла Бабушка, в руках у нее было влажное полотенце. Оно упало с Никиты прямо перед дверью в его комнату. Как можно было так спалиться? Никита сжал зубы, зажмурился.

— Ты что, купался?

Никите уже не было возможности изображать сон. Он был застигнут прямо на месте преступления, с поличным. Укрывшись одеялом до подбородка, он ответил:

— Да.

Бабушка с подозрением посмотрела на него. В ее понимании что-то шло не так, не так, как она сама жила. Долгую минуту она рассматривала мальчика под одеялом. Наконец она сказала:

— Сколько тебе говорить, будешь часто купаться — волосы выпадут.

— Хорошо, — ответил Никита. Голос его прозвучал сдавленно, впрочем, это был его обыкновенный голос.

Дверь все не закрывалась, она не уходила.

— Это не я придумала, ты вот в газетах почитай. — Бабушка тянула время, силясь разобраться, что же происходит. Однако, видимо, вскоре желание сна взяло свое, и она нехотя ушла из комнаты, оставив дверь открытой.

Никита дождался окончания скрипа шагов и финального скрипа кровати. Обманываться не нужно: она не спит, она слушает. Их с Бабушкой комнаты отделяла только очень тонкая стена, практически не скрывавшая звуки. Плотно закрыв за собой дверь, он осторожно заклеил раны на плече и бедре прозрачной липкой лентой. Было не больно, скорее неприятно: клейкая лента как-то противно стягивала кожу. Осталось последнее дело. Никита спрятал рваные, окровавленные трусы поглубже во внутренний карман рюкзака. Завтра он улучит момент и выкинет их в мусорку подальше от дома.

Спал Никита в ту ночь плохо, тревожно. Во сне он раз за разом оказывался там внизу раненным, лежащим на полу у двери в закрытый подвал. Был в этом сне также кто-то еще… Темный, расплывчатый, большой… Становится ближе… близко… рядом. Держит что-то в руке. Игла… Шприц? Боль пронзает плечо и бедро!

Боль… Тишина.

Глава 9. Мания, дева и дракон

Никита Алексеевич вышел из кабинета профессора Перепеля и пошел по Остоженке в сторону метро «Кропоткинская» и Храма Христа Спасителя. Мысли его были спутаны. Много раз он выходил из кабинета профессора с чувством ясности, но сегодня было не так. Он думал про слова профессора о том, что он, Никита Алексеевич, желает вернуться в утробу, желает вновь родиться и обрести любящую мать, и что он сошел с ума, не желая признавать скорбную реальность.

А скорбная реальность была такова, что Никита Алексеевич не знал своих родителей. Об отце ничего не было известно, будто его не было совсем, а мать, по рассказам бабушки, погибла, провалившись под лед во время прогулки по замерзшему лесному озеру. Видимо, лед в тот год схватился непрочно и не выдержал тяжести тела матери. Тогда Никите был всего год или два. Он почти совсем их не помнил: ни лиц, ни голосов. Правда, сохранилось воспоминание, что кто-то держит его на руках, кто-то большой, нежный и любящий. Воспоминание это было необычное: в нем не было никакой картинки, никакого изображения, оно было полностью соткано из телесных ощущений, будто бы само тело как-то умудрилось запомнить то важное, что не был способен тогда сохранить незрелый мозг ребенка.

Никита рос с Бабушкой и помнил в основном только ее. Деда он не застал, тот был офицером и погиб на войне задолго до рождения Никиты. Других родственников будто бы тоже не было. Были только Никита и Бабушка. Бабушка, которая любила Никиту своей навязчивой, не знающей границ любовью, в которой было столько нежелания его отпускать, давать ему взрослеть, что Никита сомневался, подходит ли в принципе слово «любовь» для описания этого странного, сильного, страшного чувства.

Мог ли он так ненавидеть свою жизнь, так отрицать свою боль, что сам впорхнул в открытые объятия психоза? Так считал профессор Перепель, и вроде бы все в этой клинической картине безумия выглядело складно, но что-то все же смущало Никиту Алексеевича. Была в словах профессора какая-то… поспешность, которую Михаил Исаакович обычно совсем не допускал. Слишком быстро Перепель начал давать интерпретации, и было в них что-то от божественного откровения, не терпящего сомнений и возражений. Еще странный этот выход на балкон посреди сессии, будто бы профессор был растерян или напуган.

Одежда Никиты Алексеевича к тому времени уже совершенно просохла и более не доставляла ему никаких неудобств. Сквалыжник шел быстро, получая удовольствие от движения, осенние яркие листья разлетались из-под ног. Внезапно быстрое его движение остановила лужа. Лужа распласталась по всему тротуару, была неглубокой и чистой на вид, однако мысль о том, что опять хоть что-то из одежды или обуви будет мокрым, Никите Алексеевичу не понравилась, и он решил эту лужу перепрыгнуть.

Почему именно перепрыгнуть, а не обойти по проезжей части? Никита Алексеевич и сам бы не ответил себе на этот вопрос. Он оттолкнулся левой ногой в кожаном черном ботинке от тротуара и… полетел… Да, именно полетел. Не прыгнул и, как бывает, на секунду завис в воздухе над лужей, а именно что по-ле-тел. Никита Алексеевич летел по улице Остоженке, по восходящей дуге, приближаясь уже к уровню вторых и даже третьих этажей близлежащих домов-особняков. Ситуация эта его до крайности удивляла, но вместе с тем была возбуждающей и радостной. Весело светило октябрьское солнце, ветер поднимал и кружил листья кленов, прямо под пролетающим над городом психотерапевтом по тротуару шли люди, по проезжей части неспешно двигались машины. Никита Алексеевич всегда мечтал научиться летать, но даже во сне у него это никогда не получалось. Однако теперь он летел. Сквалыжник подумал о том, что сейчас похож, возможно, на героя картины «Над городом» Марка Шагала. Конечно, Шагал на картине летел не один, а вдвоем с возлюбленной Беллой Розенфельд, но и лететь одному Сквалыжнику пока очень нравилось.

Подъем, впрочем, вскоре закончился, и Сквалыжник почувствовал, что теперь перемещается уже по нисходящей дуге, и довольно быстро. «Возможно, это все же был не полет, а прыжок, просто затяжной?!» — подумал он, и ботинки его вновь коснулись тротуара. Приземление было довольно жестким: психотерапевт проскреб каблуками по асфальту, тормозя, сгибал ноги в коленях, а руки, балансируя, вытягивал вперед. Ботинки, видимо, пойдут на выброс, но все же этот полет или затяжной прыжок почему-то ощущался очень естественным… и великолепным.

Никита Алексеевич огляделся по сторонам: никто из прохожих на него не смотрел, будто ничего необычного не произошло. Психотерапевт подумал, что мозг человеческий склонен исключать из осмысления что-то невероятное, не подходящее, что-то вызывающее когнитивный диссонанс. Вот, например, если бы на Остоженке на секунду показался, скажем, тираннозавр рекс, выбежал из подъезда и сел в такси, прохожие этого бы скорее всего тоже не заметили или не осознали, или отмахнулись бы от этого как от случайного глюка.

Сквалыжник как ни в чем не бывало двинулся дальше и на пересечении Остоженки с Гоголевским бульваром спустился на станцию метро «Кропоткинская». Он решил отправиться уже домой. Проживал Никита Алексеевич все в той же сталинке на Шоссе Энтузиастов, рядом с метро «Римская» и «Площадь Ильича», а также платформой «Серп и Молот». После смерти Бабушки квартира перешла ему, он постепенно сделал ремонт и уже 20 лет как жил там один.

На станции метро «Кропоткинская» народу не было совершенно, перрон был чистый и пустой. Никите Алексеевичу нужно было доехать по красной ветке до «Чистых Прудов», там сделать пересадку на салатовую ветку и таким образом добраться до станции «Римская». Кажется, что может быть проще? Однако для человека, только что летавшего по Остоженке, даже простые маршруты могут таить неожиданности.

Никита Алексеевич вошел в быстро подъехавший поезд и занял место в центре вагона. Вагон был полупустой: компания мальчишек-студентов громко и оживленно галдела по левую руку Сквалыжника, древний дед с палкой расположился по правую руку. Напротив Никиты Алексеевича сидел крепкий мужчина в спортивном костюме и с массивной серебряной цепью навыпуск. Сквалыжник чувствовал вокруг волшебство — в воздухе, в своей собственной крови, в людях вокруг. Как весело и радостно беззаботным студентам, как непохоже и в то же время схоже это состояние с мудрым отрешенным спокойствием древнего деда. Даже этот качок напротив, даже в нем было что-то этакое необычное и замечательное.

Будучи психотерапевтом и невольно наблюдая за своим состоянием, Никита Алексеевич не мог не задаться вопросом — не находится ли он в состоянии мании? Все симптомы были как будто налицо: необоснованно радостное настроение, ускоренное мышление, желание физической активности. Возможно, и полет его по Остоженке был ничем иным, как галлюцинацией. Эта мысль его несколько опечалила, она как бы подтверждала заключение, полученное ранее от профессора Перепеля: «Вы так и не приняли реальность, в которой были рождены и оставлены родителями без всякого для вас смысла и пользы. В попытке отрицать непереносимую реальность четыре дня вы провели в психотическом бреду». Так сказал профессор. Никита Алексеевич опустил взгляд на грязный пол вагона, где-то по полу каталась пустая пивная бутылка, плевки и окурок под ногами у качка.

Но что-то еще привлекло его взгляд, что-то, что невозможно игнорировать. Смотря под ноги качка, Никита Алексеевич как бы случайно зацепился взглядом за край его штанины. Что-то с ней было не так. Точнее, не конкретно с ней, а вообще со всем этим костюмом. Это был черный спортивный костюм с крупными серебристыми блестящими вставками прямоугольной формы по всей поверхности костюма — может быть, что-то в реперском стиле. Вставки эти ритмично загорались холодным серебристым светом, неярко, но вполне ощутимо, затем вновь тускнели, будто бы у костюма был свой собственный внутренний источник энергии. Никите Алексеевичу это что-то напомнило.

Конечно! Сходным образом вел себя необычный плащ его пациентки Истины. Сквалыжник помнил, как свет накапливался и мерцал на хаотичных изломах ломкого, похожего на промасленную черную бумагу плаща его загадочной гостьи. На костюме качка напротив не было никаких изломов, ломкости и хаоса: свет равномерно накапливался на симметрично расположенных и блестящих серебром больших прямоугольных вставках. Но все же это было то же самое! Мерцающий, накапливавшийся свет выдавал невероятное сходство в остальном совершенно непохожих предметов одежды. Никита Алексеевич был так удивлен настигнувшим его осознанием, что даже совсем по-детски с силой потер глаза кулаками.

Качок, похоже, тоже обратил внимание на психотерапевта и смотрел на него пристальным, очень спокойным взглядом своих широких, очень светлых, почти прозрачных серых глаз на бледном невыразительном лице. Сквалыжник смотрел в глаза качку и видел глаза точь-в-точь как у Истины. Казалось, еще чуть-чуть — и на радужке этих светлых глаз тоже появится россыпь новых, лишних, чуждых человеческому существу маленьких зрачков. Впрочем, этого не произошло. Как будто не выдержав взгляда Сквалыжника, качок быстро встал и пошел к дальнему выходу из вагона. Никита Алексеевич ошарашенно уставился в его широкую спину. Человек этот был среднего роста, широк в плечах и накачан, при этом двигался очень быстро и легко. Сам не зная зачем, Никита Алексеевич двинулся за качком, причем психотерапевту показалось, что и сам он двигался как-то слишком быстро и легко. Вслед за качком Сквалыжник выскочил на переполненной людьми платформе станции «Лубянка» и тут же почему-то потерял здоровяка из виду. Несмотря на массивность, мужчина исчез бесследно, и найти его глазами не было совершенно никакой возможности.

Никита Алексеевич поспешно зашел обратно в вагон поезда — следующая станция была его, «Чистые Пруды». Поругав себя за странный порыв преследовать незнакомого человека, Сквалыжник сделал пересадку на салатовую линию и доехал до станции «Римская», после чего успешно вышел на улицу и без всяких новых приключений добрался до своего дома на Шоссе Энтузиастов.

Квартира Сквалыжника на пятом этаже неухоженной сталинки была полностью переделана после смерти Бабушки. Из бедной типовой советской квартиры с линолеумом и коврами на полу, коврами на стенах, шаткой мебелью и деревянными оконными рамами, которые перед зимой приходилось заклеивать бумагой, она превратилась в пространство в стиле лофт — бетон, красный кирпич, железо и стекло. Лаконичный и даже холодный стиль этот был разбавлен теплыми нотками дерева — мебель в квартире была выполнена из массива палисандра и дуба. На подоконниках стояли живые цветы.

Почти все старые вещи из той прошлой жизни Сквалыжник перед ремонтом безжалостно выкинул, оставил только книги, фотографии, свой старый черный нож-раскладушку и серебряный домик-шкатулку. Шкатулка эта нашла себе место в спальне, на тумбочке рядом с кроватью Никиты Алексеевича. Нож нашел себе место внутри домика-шкатулки, хранился, а может, прятался там поверх старых советских монет. Сквалыжнику обычно нравилось бывать в своей квартире одному. Его любимым местом в доме был большой мягкий диван в гостиной. Он мог часами лежать на нем, читая книги. На полу рядом с диваном по-прежнему была мягкая лежанка Блэки. Сквалыжник так и не убрал ее, не выбросил, хотя собаки уже четыре года как не было с ним. Четыре года как никто не клал ему с утра морду на руку. Четыре года как никто не встречал его радостно дома, не подставлял почесать мохнатый бочок. На лежанке виднелись следы черной шерсти. Расположившись на любимом диване, Никита Алексеевич с трудом оторвал от них взгляд.

Так и заснул на диване, и снился ему странный сон, будто был Никита у входа в то самое подземное озеро из его детских снов — озеро в подвале его дома, куда он, как ни старался, никак не мог добраться раньше. Озеро это оказалось замерзшим. Не просто корка льда поверх воды, нет, как будто вся вода озера превратилась в лед. Вокруг было темно, но свет был, исходил он, казалось, из самой толщи льда. Никита опустился на колени, дотронулся ладонями, приблизил лицо к самой поверхности прозрачного льда.

Там, в замерзших глубинах подземного озера, находился дракон. Он был скован льдом, обездвижен, но жив. Огромный и синий, он наверняка бы сливался с окружавшим его синим льдом, если бы белый свет не накапливался, не сиял на сложных геометрических узорах, сплошь покрывавших его колоссальную шкуру. Дракон поджал все сорок своих длинных лап-щупалец, делавших его также несколько похожим на осьминога, сжался весь в бугристый синий шар, будто в кулак огромной руки. Глаза дракона были открыты — огромные, очень светлые, почти прозрачные, они неотрывно смотрели прямо на Никиту. Еще мгновение — и в них проступили сотни, нет, тысячи, миллионы, миллиарды новых зрачков, горевших холодным белым огнем, огнем далеких звезд, бесконечного космоса. Еще мгновение — и Никита осознал, что это больше не дракон. Вместо синего сжавшегося дракона-осьминога прямо перед Никитой, совсем близко к поверхности льда, теперь было лицо девушки, светлокожее и тонкое, похожее на лицо Истины, но все же другое. Тела девушки видно не было, будто было оно глубже во льду, чем голова, и потому совсем скрыто от взгляда. На голове девушки не было волос. Высокий лоб, очень чистая кожа. Большие светло-голубые, почти прозрачные глаза девушки смотрели на Никиту. Никита протер ладонями лед, чтобы лучше ее рассмотреть. Лицо незнакомки стало теперь так близко к поверхности льда, что казалось собственным его, Никиты, отражением.

Глава 10. Великое Звено из Серебряного Дома

Раны на теле Никиты, образовавшиеся вследствие пережитого им падения с высоты, заживали удивительно быстро и легко. Уже на следующее утро после падения мальчик, проснувшись, аккуратно, с опаской отлепил скотч с плеча и бедра, чтобы обнаружить, что раны его за ночь затянулись совершенно. На месте ран остались только какие-то невнятные тусклые шрамы, которые выглядели такими старыми, что посторонний человек, наверное, их никогда бы и не заметил. Никита даже подумал, что, кажется, шрамы эти очень похожи на те, что остались у него после падения с велосипеда, случившегося лет пять тому назад. То был прескорбный случай, не имевший, впрочем, никакого отношения к тому, что происходило с мальчиком сейчас.

Сильно обрадованный и в то же время озадаченный Никита собирался в школу. Он-то боялся, что кровь из ран будет проступать сквозь школьную одежду и таким образом неизбежно привлечет нежелательное внимание одноклассников и учителей. Но раны зажили, совсем не кровоточили, и подобных неприятностей теперь не ожидалось. С другой стороны, Никита был мальчиком в целом не глупым и понимал, что такие раны, как получил он вчера, за ночь зажить ну никак не могут. Что-то здесь было не так… Что-то с НИМ было не так.

Размышляя об этом необычном явлении, Никита почему-то вспомнил о шкатулке, стоящей у бабушки в серванте. Была это очень необычная старинная вещь, выполненная из потемневшего до черноты серебра и имевшая форму деревенского домика. Домик размерами был примерно десять на пятнадцать сантиметров, имел острую двускатную крышу, трубу, окна и наличники на окнах; маленькая дверка в домик была на петельках и открывалась. Всю внешнюю поверхность домика покрывал узор из немного выпуклых, шахматным порядком расположенных прямоугольничков, сейчас едва заметных глазу, а раньше, наверное, блестевших ярким серебром. Чтобы шкатулку открыть и использовать, нужно было аккуратно приподнять и снять ее острую крышу. Внутри шкатулки на гладкой поверхности лежало несколько советских рублевых монет, пахло чем-то сладковатым — возможно, когда-то в ней хранили конфеты или благовония, но теперь запах этот почти выветрился, стал слабым, смешался с металлическим запахом советских монет и… Никита не знал, есть ли свой собственный запах у серебра.

В общем, это была превосходная и ценная вещь, неизменно будоражившая фантазию мальчика. Никита представлял, что домик этот должен был стоять где-то в дремучей чаще рядом с маленьким лесным озером. А жить в нем должна была лесная ведьма по имени Ирга.

Имя такое было ведьме дано в честь дерева ирга, росшего на кладбище рядом с могилой матери Никиты. Весной ирга цвела красивым белым цветом, который летом опадал, украшая белым ковриком землю могильного участка. Правда, тела матери в этой земле не было, ведь его так и не нашли в том лесном озере, где она, провалившись под лед, утонула. Был могильный камень, железная оградка, трава и ирга, а матери не было. Такое странное кладбище, вроде как просто место для памяти. Но в июле на веточках ирги зрели ягоды. Есть ягоды Бабушка запрещала, ведь росло то дерево на кладбище, и в понимании Бабушки плоды его были отравлены, опасны, но Никита все равно ел украдкой горстями сладко-кислые, терпкие ягодки.

Ведьма Ирга была ведьмой воздуха, воды, тепла и света. Была она не старухой, совсем наоборот, совсем молодой, вечно юной, легкой и почти прозрачной — как лесной воздух, спокойной — как озерная вода, сильной, яростной — как майская гроза. На рассвете она летала над поверхностью озера, нежно касаясь, оставляла на поверхности воды плавные расходящиеся круги. Днем она погружалась на дно озера и, словно русалка, плавала и резвилась, играла с рыбками и стайками мальков. Вечером Ирга отдыхала в своем домике темного серебра. Домик этот, видимо, заряжал ее невероятной энергией, потому что, когда она вновь выбиралась из домика ночью, Ирга начинала светиться, сиять, словно гигантский светлячок, словно горящая белая звезда. Зависнув над озером, сияя на фоне спокойной воды и звездного неба, ведьма крутилась, вращалась вокруг своей оси в бешеном порывистом танце, намагничивая пространство, привлекая и увлекая в свой вихрь тысячи жуков и мотыльков, пока вновь наконец не наступал рассвет. Зачем ей было это нужно, никто бы точно не сказал. Только пока жила рядом ведьма Ирга, лесное озеро это никогда не замерзало, даже в самый лютый мороз вода его была свободна ото льда, чиста и прозрачна.

Отцом Ирги был Великий Северный Дракон. Он повелевал холодом, тьмой, смертью и порядком. Ему не нравилось, что Ирга нарушает законы природы и своим светом и теплом не дает лесному озеру замерзнуть зимой. А еще он хотел, чтобы Ирга родила ребенка — наследника его, Дракона, древней магии, способного объединить тьму, холод и смерть со светом, теплом и жизнью и обеспечить таким образом порядок и единство во Вселенной. Но Ирга не хотела подчиняться воле Дракона. Она еще не встретила того, кто мог бы стать отцом ребенка. Столетия шли за столетиями, и Дракон потерял наконец терпение. И вот, когда одной зимой Ирга по обыкновению резвилась днем с рыбками на дне озера, Великий Северный Дракон налетел и своим дыханием в мгновение обратил всю воду озера в чистый лед. Ирга не успела выбраться наружу и так осталась заключенной во льду. Тогда Великий Северный Дракон потребовал от нее выполнить свой приказ, иначе ведьма была бы обречена оставаться во льду вечно. Ирга подчинилась воле отца, и вскоре в глубине замерзшего озера у Ирги родился ребенок. Ирга знала, что ей нужно будет отдать ребенка Дракону для выполнения Великой Миссии, страшилась и, как могла, оттягивала момент расставания. Четыре сотни лет провели мать и дитя в глубине замерзшего озера, магия Ирги поддерживала в них жизнь и единство. Ведьма, наверное, хотела бы оставаться со своим ребенком вечно, но момент пришел, Великий Северный Дракон наконец призвал своего отпрыска. Свершилось Великое Превращение.

Никита чувствовал свою связь с ведьмой Иргой и Северным Драконом. Если Ирга каким-то образом передала ему часть их магических сил, то, пожалуй, это бы все объяснило. Поэтому он, Никита, мог падать с большой высоты и оставаться жив, поэтому кровь не шла из ран и затягивались они без следа всего за одну ночь. Поэтому он всегда чувствовал себя таким не похожим, таким отдельным от всех людей вокруг себя. Он — сосуд, вместилище древней силы. Он, вкусивший плоды кладбищенского дерева, впитал вместе с ними магию жизни и смерти.

Теперь он, Никита, — повелитель воздуха и воды, холода и тепла, сияющая во тьме звезда, таящийся в глубине дракон. Его призвание — соединить мироздание, стать мостом, инструментом… звеном. Да… Он — Звено… И имя ему — Великое Звено из Серебряного Дома.

Глава 11. Странный сосед и порно-бизнес-звезда

Никита Алексеевич проснулся. Кажется, эти сны совсем поглотили его. Реальность запуталась в них, смешалась, потерялась, и не было способа понять, различить, дистиллировать её.

Сквалыжник подумал, что с точки зрения человека физические процессы идут только в одном направлении — кофе с молоком смешиваются и уже не разделяются обратно. Необратимость изменений определяет наше восприятие времени. Время для нас движется только вперёд, так как мы не способны вновь отделить кофе от молока, во всяком случае отделить по-настоящему, атом к атому, кварк к кварку, лептон к лептону, и даже если бы стало возможным создать невероятный, идеальный, полностью идентичный дубликат, мы никогда не будем способны воссоздать всё первоначальное, то есть существовавшее до смешения, невообразимое бесконечное множество связей между элементами кофе и молока со всеми остальными элементами во вселенной. А они, все эти мельчайшие элементы кофе и молока, стакана, в которые они налиты, столика, на котором стоят эти стаканы, ёжика в лесу, камня на поверхности Марса, чёрной дыры в центре Млечного Пути, — все они связаны, связаны неразрывно, связаны через загадочные квантовые поля стандартной модели, связаны через не уместившуюся в стандартную модель гравитацию. А значит, по-настоящему вернуться назад невозможно. Невозможно для… человека, и это важное уточнение.

Может ли он, Никита Алексеевич, распутать, разделить то, что так плотно и буйно смешалось в его собственной психике? Может ли он развернуть стрелу времени вспять, дистиллировать истину — исходную реальность, не искажённую его травмированным восприятием, защитными механизмами повреждённого разума, или же он обречён на вечное блуждание во мгле, не способный даже осознать степени собственного безумия?

Сквалыжнику нужно было собираться. Несмотря на обилие внезапно настигших его необычных событий и переживаний, у Никиты Алексеевича была работа, встречи с ним ждали пациенты.

Работа дала Сквалыжнику некоторое облегчение, всё там было как раньше, всё привычно — ревнивец привычно жаловался на коварную-изменщицу жену, депрессивная истеричка требовала любви и заботы, жертва сектантов психически разваливался на части. Приходили и другие пациенты, и везде Никите Алексеевичу всё было понятно, местами даже становилось скучно и банально. В такие моменты он внутренне давал себе пинка, так как серьёзно относился к своей работе и вовсе не собирался лениться и халтурить. Психотерапевт терпеливо успокаивал, ободрял и объяснял, подобно детективу методично искал и находил глубинные причины проблем пациентов в их несчастливом, полузабытом, полуотвергнутом детстве, поощрял пациентов систематизировать, планировать и думать, раскладывал по полочкам весь их внутренний хаос.

Отработав целый день и направляясь уже на выход из офисного здания, Сквалыжник столкнулся с соседом по кабинету Мишей Васильковым.

Миша держал интернет-магазин со всякой странной всячиной, и в соседнем помещении располагался его склад, офис, база, алтарь, альков и убежище. Помещение это, пятнадцати квадратных метров, было необычным, и в странности, эксцентричности своей уступало, пожалуй, только лавке старого китайца из фильма «Гремлины», а поскольку в отличие от той лавки не было выдуманным, то не уступало в принципе совсем ничему. Эта небольшая комната была наполнена поистине удивительным количеством разнообразного хлама. Буквально каждый кубический сантиметр пространства был чем-то занят. Везде что-то стояло, лежало, висело, торчало, светило, мерцало и пахло. Взгляд поражала удивительная несочетаемость предметов: некрасивые и хлипкие на вид металлические кофейные столики в квази-китайском стиле соседствовали с промышленными вентиляторами, коробками с офисной техникой, большими деревянными луками, длинными зонтиками в форме самурайских мечей, холодильником для хранения грибов, большими неизвестно для чего предназначенными деревянными слэбами и уже просто огромным, двух метров в высоту, напольным зеркалом в помпезной венецианской деревянной раме. Каждый из предметов, нашедших себе место на полу, служил как бы подставкой и опорой для груды более маленьких предметов. Всё было завалено разнообразнейшими фигурками, игрушками и сувенирами, чашками и кружками, кепками и панамами, магнитиками, бутылками с лимонадом, коробочками с чаем, конфетами и фантиками от конфет. В помещении было невероятно жарко, так как беспрестанно работал электрический радиатор. Невыносимо пахло потом. Свет в комнате был приглушён, в жарком и спёртом воздухе горели разноцветными огоньками развешанные повсюду светодиодные ленты. На стене висел постер из «Секретных материалов» с летающей тарелкой и фразой «I want to believe».

Посреди всего этого чудовищного многообразия стояло компьютерное кресло на колёсиках и стол с компьютером хозяина помещения. Мише Василькову было под сорок лет, он имел средний рост, небольшой животик, жидкую бородку и залысину, был одет в яркую рубашку с коротким рукавом и каким-то неразборчивым узором, тёмный тёплый шарф, длинные светлые шорты ниже колен, на худых, бледных ногах его красовались войлочные тапочки и неуместные здесь высокие классические тёмные носки.

Дверь в помещение Василькова всегда была наглухо закрыта, но он неизменно с какой-то сверхъестественной точностью определял момент, когда Сквалыжник проходит мимо этой двери, направляясь по коридорчику в туалет или на выход из офисного блока. Каждый раз, когда Никита Алексеевич оказывался рядом с дверью, Васильков опрометью выскакивал в коридор и начинал разговор с психотерапевтом. Сквалыжник сначала пугался и напрягался от таких засад со стороны соседа, но потом понял, что появление Василькова и разговор с ним просто являются неизбежными и потому сравнимы с явлениями природы, которые можно наблюдать и испытывать на себе, но противодействовать которым невозможно или нецелесообразно. К тому же Никита Алексеевич со временем твёрдо уверился, что Васильков абсолютно безопасен. Правда, и удовольствия от общения с соседом психотерапевт не испытывал. Слишком уж эксцентричный Васильков был не похож на Сквалыжника. Во всяком случае, не похож на ту часть личности Сквалыжника, которую сам Никита Алексеевич выделял, одобрял и считал «настоящим собой». Так или иначе, дальше прихожей в своей ментальной крепости Сквалыжник Василькова не пускал.

— Никита, ты опять работаешь до поздна, — начал вместо приветствия Васильков. — Сколько «никит» ты сегодня сделал?

«Никитами» соседи, с подачи Василькова, условились называть норму рабочей нагрузки психотерапевта. Когда Сквалыжник в первый раз рассказал соседу о количестве рабочих часов, которые он проводит в день с пациентами, а было этих часов в тот день шесть или семь, Васильков ужаснулся и сказал, что лично для него и трёх рабочих часов в день вполне достаточно, а потому эту норму в три рабочих часа он будет называть «никитой». Следовательно, если Никита Алексеевич, например, в какой-нибудь день проводил с пациентами, скажем, шесть часов, то между соседями считалось, что в тот день он сделал два «никиты». В такие дни Васильков как будто одновременно и восхищался, и сочувствовал психотерапевту, говорил, что Сквалыжник остаётся для него недосягаемым идеалом продуктивности, и что так убивать себя нельзя.

— Сегодня два с половиной «никиты», — с некоторой гордостью и удовлетворением ответил Никита Алексеевич.

— Ты хуже выглядишь, Никита. Знаешь, как гриб вне грибницы, такой затерянный гриб… Может, маслёнок. — Васильков медленно и озабоченно покачал головой. Сквалыжник явственно представил себе, каково это — быть затерянным маслёнком вдали от грибницы — семьи. Впрочем, если бы сам Васильков был грибом, то был бы несомненно мухомором.

Однако Васильков тут же сменил и тему, и тон, начал говорить быстро, возбуждённо, будто что-то распирало его изнутри:

— А ко мне, представляешь себе, сегодня сюда придёт порно-звезда! Ну бывшая. Только тихо! Никому не говори! Когда-то она была порно-королевой, но теперь она успешная бизнес-леди. Представляешь, планирует вложиться в недвижимость и хочет, чтобы я ей помог найти подходящие объекты.

Васильков, кроме того, что был владельцем интернет-магазина со всякой всячиной, также был, с его собственных слов, невероятно опытным и продвинутым программистом, стоявшим у основ отечественного кодинга, криптоинвестором, а также бизнес-аналитиком и консультантом по инвестициям. Именно этой последней из ипостасей Василькова по неизвестной причине заинтересовалась бывшая королева порно-сцены, а ныне уважаемая бизнес-леди Юстина Х.

— И что же она хочет найти? — уточнил Сквалыжник, чтобы как-то поддержать разговор. Порно-бизнес-леди-звезда в целом была забавной и необычной темой для обсуждения. Никита Алексеевич даже в душе поразился тому, как странные люди имеют тенденцию и способность находить друг друга в этом мире. Ведь, видимо, только такая многогранная дама и могла доверить свои потом и, ну скажем… кровью… добытые финансы Василькову.

— Она хочет найти дом, чтобы вложить деньги. Может, где-нибудь на новой Риге. Моя помощница уже анализирует рынок, — деловито ответил Васильков.

Никита Алексеевич попытался представить себе человека, более того девушку, женщину, ставшую (добровольно!) помощницей Василькова, и смог представить себе её довольно легко, ведь и в данном случае работал тот же самый принцип — странные люди каким-то образом находят и объединяются друг с другом.

— Только тихо! Тихо! — зашипел Васильков. — Она должна вот-вот прийти. Мы с ней запрёмся в моём кабинете. Я даже не знаю, как тебе подсмотреть… Подсмотреть будет сложно… Может, если ты очень хочешь, когда она будет уже уходить… Ты слушай внимательно, и когда услышишь, что у меня дверь открылась и мы выходим, ты выйди и как бы пройди мимо, ну как будто в туалет, а сам одним глазком подсмотри.

— Да ну, я не стану, — засмущался Сквалыжник. Сама идея о том, чтобы посмотреть своими глазами на порно-бизнес-леди-звезду, была немного манящей, но не станет же он, Никита Алексеевич, в самом деле караулить её бог знает где, в коридоре, и подсматривать одним глазком.

— Ну смотри… — как бы разочарованно, но одновременно успокоенно сказал Васильков. — Ты ко мне зайди потом вечером, я тебе обязательно всё расскажу. Сейчас не могу, она вот-вот придёт. Мы с тобой потом всё-всё обсудим. Только тихо.

— Я уже так поздно, наверное, не досижу… — ответил неуверенно Сквалыжник. Было уже почти восемь вечера.

— Тогда я тебе всё расскажу завтра! Ты тоже мне что-то расскажешь. Ты же будешь здесь завтра? Всё, побегу, вот-вот придёт моя порно-звезда! В молодости она была, а сейчас уже не так, но всё равно! Всё узнаваемо! — с этими словами Васильков унёсся прочь по коридору в направлении кухни офисного блока, неся в руках поднос с двумя чашками и заварочным чайником.

Никита Алексеевич посмотрел Мише вслед и, уже выходя из офисного блока, почти успел подумать, что как-то он, Сквалыжник, кажется, скучно живёт. Однако мысли этой он продолжить не успел, так как прямо в дверях лоб в лоб столкнулся с особой, в которой безошибочно сразу узнал бывшую порно-леди и нынешнюю бизнес-звезду Юстину Х.

Юстина была не молода, однако её возраст на глаз определить было сложно. Очень худая, прямая и очень высокая, на полголовы выше Сквалыжника, хотя дело могло быть и в высоких каблуках. Её длинные до пояса прямые пепельного цвета волосы почти сливались с пепельного цвета брючным костюмом. Рукава у пиджака были короткими, как бы обрезанными у самых плеч, так что длинные худые руки Юстины оказались оголёнными. Руки эти были испещрены синими, будто набухшими венами и чёрными геометрическими татуировками в виде вытянутых прозрачных фигур цилиндрической формы. Кисти рук крупные, пальцы длинные, заострённые короткие ногти с чёрным лаком. На её тонком симметричном красивом лице совсем не было косметики, кожа была очень бледной, брови и ресницы казались почти бесцветными и не были видны, большие глаза имели яркий фиалковый цвет.

Сквалыжник на миг замер от внезапного зрелища столь необычной, противоречивой красоты. Внешность Юстины завораживала, отталкивала и привлекала одновременно. Был в ней этакий вампирский шик. Затем Никита Алексеевич всё же подвинулся, дав бывшей порно-звезде войти в пространство офисного блока.

Взгляд её фиалковых глаз остановился на Сквалыжнике.

— Где Васильков? — спросила она. Высокий, звонкий голос, словно колокольчик.

— Где-то там, — Никита Алексеевич махнул в сторону кухни.

— А кто вы?

— Я — Сквалыжник, — ответил Сквалыжник и зачем-то уточнил: — Психотерапевт.

— Я всегда находила это забавным. Кто первым надел халат, тот и врач, — бледное лицо Юстины оставалось бесстрастным. — Впрочем, к вам я зайду.

Никита Алексеевич уже было открыл рот, чтобы что-то сказать, но вдруг прибежал Васильков и быстро увлёк бизнес-порно-леди-звезду в свой кабинет, плотно прикрыв за ними дверь.

Сквалыжник пожал плечами, обратил внимание на какую-то пустоту в голове, как будто встреча с Юстиной Х. разом уничтожила там все мысли и чувства, и уже собрался наконец покинуть офисный блок, как вдруг с досадой вспомнил, что не выключил свет в своём кабинете. Точнее так: он не был абсолютно уверен, что выключил, а потому нужно было вернуться и проверить. Давно прошли времена, когда Сквалыжника ежедневно часами мучали компульсивные ритуалы проверки и перепроверки всего подряд, необходимые для успокоения тревоги. Это он в себе как-то победил, преодолел, а может, и просто подавил, спрятал поглубже, в подвал своей внутренней крепости.

Ругая себя за подчинение и потакание собственной тревоге, психотерапевт вновь зашёл в свой кабинет и сразу ругать себя перестал, ведь в кабинете, молодая, хрупкая, загадочная и пугающая, источающая густой сладковатый с металлическими нотками аромат, в чёрном, ломком, словно промасленная бумага плаще, его ждала Истина.

Глава 12. Колыбельная для Никиты

Был конец ноября 1999 года. С тех пор как Никита упал с высоты и обнаружил в себе магические силы и великое предназначение, прошел месяц. За это время состояние Никиты часто и резко изменялось. То ему казалось, что все в мире подчиняется ему, что он главный элемент мироздания, просто элемент потерянный, как бы вроде завалившийся куда-то, закатившийся в щель между разбитыми ступенями. В такие моменты мальчик переживал невероятный подъем, обретал много энергии и сил и начинал делать что-нибудь, что в его понимании приближало и готовило его к великому будущему: читал книги по философии, религии, истории и психологии, по самоучителю изучал карате, йогу и дзен-буддийскую медитацию, занимался с гантелями, приседал и отжимался.

В такие периоды подъема Никиту невероятно захватывали и увлекали разные планы и идеи, — он часами фантазировал, в мельчайших деталях продумывал планы по превращению себя в нечто значительное и даже замечательное, сообразное с его способностями и предназначением. В некоторых мечтах он видел себя меняющим мир богатым бизнесменом, в других — тибетским гуру-мудрецом, великим писателем и контркультурным бунтарем, лекарем и священником, легендарным воином, крутым иллюзионистом, магом и святым.

Эти фантазии, мечты и планы доводили мальчика сначала до экстаза, воспаления сознания, а затем до изнеможения, истощения всех его душевных сил. Тогда истощенного его захватывали тревога, одиночество и пустота. Его слуховое восприятие обострялось, мучал шум от грузовиков, проезжающих по шоссе рядом с его домом. Натужный рев больших моторов, визг колоссальных шин, протяжные, бесконечно громкие, приближающиеся и затем уносящиеся вдаль гудки автомобильных сигналов. Болела голова, пульсировал затылок. Никита пытался зажать уши руками, но это не помогало — вибрации от скоростного напряженного шоссе пронизывали весь его дом: пол, мебель, стены, люстру — все пульсировало, все дрожало, он сам пульсировал, дрожал.

Никита сидел на полу своей комнаты, прижавшись головой к холодной батарее. Несмотря на холод на улице, отопление в доме почему-то задерживали, или же сама система отопления была сломана, сгнила от времени: дом-то был старый. Холодный чугун батареи приятно охлаждал щеку и висок мальчика, но этой местной заморозки, чугунной близости не было ему достаточно.

Никита слышал от кого-то во дворе, что чтобы унять боль в голове, нужно порезать себе руку или ногу — тогда как бы сразу отвлекаешься. Никите этот способ всегда казался каким-то чуждым, может, для кого-то другого, более дерзкого, отчаянного.

Но сейчас, когда мальчику было так плохо, холодный, тяжелый, стальной, надежно спрятанный в ящике стола черный нож-раскладушка ждал, манил, обещал избавление.

«Лучше, конечно, резать ногу — легче будет скрыть», — Никита достал, покрутил нож в руках, затем несильно, без нажима провел обратной, тупой стороной ножа по коже бедра с внутренней стороны. На тонкой коже появилась и тут же начала исчезать полоса от ножа. Резать по-настоящему было страшно. Руки не слушались, дрожали. Никита даже представить себе не мог, что вот сейчас он осмелится, проткнет, разрежет лезвием тонкую кожу своего бедра, кожу своей собственной ноги, увидит текущую липкую красную кровь, края расходящейся в стороны раны.

«Я слишком слаб даже для этого. Трус! Чертов трус! Ничтожество, слабак!» — Никиту переполнила бессильная ярость, ненависть к себе. Горячая кровь прилила к голове, челюсти до боли свело, на глазах выступили слезы. Дышать стало тяжело, он задыхался. Дышать, чувствовать, жить было НЕВЫНОСИМО.

Никита инстинктивно кинулся на улицу, на воздух. Выбежал как был, в джинсах и толстовке, второпях успел надеть только обувь. На улице стало немного легче, вокруг были люди. Он сел на лавочку рядом с домом. Шапку мальчик, конечно, тоже не взял, сначала сидел так, позволяя голове замерзнуть, затем все же накинул капюшон.

«Этот слабак ни на что в жизни не способен, но на один шаг вперед его может хватить» — Никита почему-то начал думать о себе как бы со стороны.

Рывком он встал с лавки и быстро, судорожно, неестественно переставляя ноги, пошел прямиком к загруженному шумному шоссе, проходящему вдоль его дома. Пешеходный переход и красный огонек светофора. Он стоял один на самом краю тротуара, всего один шаг на красный свет, шаг вперед под колеса проносящихся мимо автобусов, машин — и все будет кончено. Нужно только выбрать самую большую и быструю машину. Больше не будет слабости, он наконец-то станет свободен, станет вновь Абсолютом.

«Один шаг. Один шаг. Один шаг», — Никита повторял напряженно, будто сам гипнотизировал себя, чтобы решиться.

Мальчик уже занес ногу над вибрирующим полотном дороги, почти сделал тот самый страшный шаг прочь от жизни, как вдруг увидел, что он там был не один, — на другой стороне дороги стояла девушка. Старше его, взрослая, но все же очень молодая, она пристально смотрела на Никиту. Никита смотрел на нее. Вечернюю ноябрьскую темноту повсюду разгонял свет от домов, фонарей и машин, но то ли от головной боли, то ли от слез, застывших на ресницах, глаза мальчика были будто затуманены, будто в дымке.

Свет переключился на зеленый, но девушка не пошла, не двинулась с места, продолжая стоять, бездвижная, и смотреть на него. Никита тоже не пошел. Она была своего рода красива, но не в этом, не только в этом было дело. Будто бы вот так, когда мальчик просто стоял и смотрел на нее, ему становилось немного легче, голова уже не так болела. Будто бы внезапно ослаб спазм в груди, что-то разжало легкие, и Никита вздохнул. Глаза слезились, веки внезапно стали очень тяжелыми, будто сами собой закрывались. Он потер их, не позволяя. Она все еще была там, на своем месте, на той стороне дороги. Никита подумал: что же она там делает, почему не переходит…

Пришла абсурдная мысль: «Может быть, она просто НЕ МОЖЕТ перейти?»

Никита скинул капюшон. Зачем? Чтобы она могла лучше его видеть? Или чтобы он мог услышать ее за шумом машин? На той другой стороне дороги мимо девушки проходили, спешили на подъехавший автобус люди, и она тоже просто пошла вместе с ними. Пока она не исчезла в автобусе, Никита следил за ее тонкой, легкой фигуркой в кожаном, будто мерцающем в свете фар черном плаще.

Глава 13. Истина возвращается

Никита Алексеевич растерянно и даже испуганно смотрел на Истину, столь внезапно появившуюся в его кабинете. Видимо, она как-то успела проскочить мимо психотерапевта, пока он болтал в коридоре с соседом Мишей Васильковым. Она вновь просто сидела на диванчике у окна и ждала его. Может быть, Сквалыжнику это казалось, или так по-особому падал на нее электрический свет, но будто очень светлая кожа гостьи вся прямо светилась, сияла, излучала. Он мог бы поклясться, что видит мельчайшие искорки, фотоны — частички света, слетающие с кожи ее кистей, с открытой шеи и лица. Частички эти кружились вокруг гостьи, мерцали, будто танцевали. Психотерапевт, все еще стоя в дверях своего кабинета, судорожно нащупал рукой деревянную дверную раму, вцепился в нее, как если бы знакомая текстура материала могла удержать его в этой, прежней, знакомой реальности.

— Что вы здесь делаете!? — воскликнул он.

Истина молчала, не двигалась она сама, ее губы не двигались, но звук будто бы сам собой наполнил все пространство кабинета, звуча сразу везде и отовсюду. Нет, это был не просто звук, это было слово! Оно повторялось раз за разом, будто эхо, эхо от эха, эхо от эха от эха, будто листва шелестела, накатывало будто волны прибоя.

— Аматхи, — прошептал Никита Алексеевич, — Аматхи…

Он не знал, что значит «Аматхи», и сопротивлялся этому незнанию. Ему необходимо было знать. Поместить это слово в систему, в концепцию, в колбу философии, религии, психологии, науки, но ничего не подходило, не получалось, будто само это слово сопротивлялось, будто была у него своя какая-то воля — воля оставаться свободным, быть тем, что снаружи, быть тем, что больше, сильнее, живее, быть тем живым, что внутри.

Теперь оно было внутри, и Никита Алексеевич не знал, что с ним делать.

Будто почувствовав его смятение, Истина наконец нарушила свое молчание:

— Аматхи — имя бога жизни и имя перехода, генезиса. Генезис посла — это чудо. Даже для нас это редкость, а мы ведь живем сильно дольше. Сорок тысяч лет и сорок послов. Сорок на все мироздание Аматхи. Приветствую вас, посол Орбиса в Третьей Сфере!

Говорила гостья строгим и торжественным тоном. Глашатай, жрица, церемониймейстер. Но ему маски эти были не просто чужды, они вызывали ярость, безудержный гнев. Сквалыжник испытал колоссальный порыв, будто бы он уже был вовсе не он, а какая-то грозная, нетерпеливая сущность. Всего на мгновение, но этого хватило. В тот миг он взял и дотянулся до нее, не телом, не физически, а каким-то еще непостижимым для Сквалыжника образом. Он будто бы заглянул прямо в центр нее, схватил ее прямо за сердце или что-то похожее, что горело и чувствовало, приблизил прямо к себе, к своим прозрачным голубым глазам, к широкому острому рту и… заревел. Рев этот раскатом, волной непостижимой силы ударил в нее, будто срывая, снося слой за слоем поверхности ее одежды, кожи, мышц, органов тела, обнажая, отрывая и отбрасывая прочь какие-то куски, части, обрывки того, кем или чем она для него на самом деле не являлась.

На юном светлом лице Истины отразился страх, ужас, боль и еще, кажется… странное дело… кажется… нежность. Она тихо промолвила:

— Польза!

И слово это… нет, имя… в нем вызвало чистый восторг.

Внезапно нахлынувшие, захватившие Сквалыжника странные чувства эти были также внезапно и стремительно отброшены назад, — будто мощная морская волна ударилась о высокие стены прибрежной крепости, взлетела, перелилась через край и тут же отхлынула прочь от стен в родную глубину. Словно что-то отпустило Никиту Алексеевича, и он рухнул на пол.

В глазах психотерапевта было темно и что-то мерцало, он дрожал, во рту пересохло, страшно болела голова. Он лежал на полу, на правом боку, поджав ноги подобно младенцу. Взгляд его воспаленных глаз находился на уровне лодыжек гостьи. Он раньше, смотря на нее сверху вниз, как будто не замечал ее ног, просто не обращал на них внимания. Черные обтягивающие эластичные брюки, на ступнях черные кожаные туфли на высокой платформе, но был между брюками и туфлями участок открытого тела, может быть, не больше трех-четырех сантиметров. Никита Алексеевич смотрел на этот, видимо по случайности, по неосторожности оголенный участок щиколотки гостьи, и там, где должна была быть ее светлая кожа, он видел бурые плотные сплетения каких-то древоподобных жгутов, образовывавших бугристую поверхность ее ноги. Еще секунда — и эти жгуты могли распуститься, устремиться к нему, обвить, захватить его полностью, и не было бы тогда ему спасения. В ужасе Сквалыжник отшатнулся. Не отрывая глаз от своей страшной находки, он задом наперед пополз в по-прежнему открытую дверь, прочь из кабинета. И почти уже выполз, спасся, но тут Истина позвала его:

— Никита Алексеевич, постойте!

Сквалыжник замер. Как будто звучание его собственного имени, произнесенного девушкой, мгновенно остановило и отрезвило его. Он взглянул на себя на полу, на встревоженную девушку на диване и остро ощутил стыд, невозможность, нелепость своего положения — на коленях в своем кабинете, ползет прочь, спасается от пациентки! Поспешно психотерапевт встал и, на ходу отряхивая свой строгий темно-синий костюм, полностью вернулся в кабинет, заняв свое обычное место в кресле.

— Извините. Кажется, я сегодня нездоров, вероятно, приступ мигрени… Мне очень неловко, что так вышло… — сказал Никита Алексеевич и, кажется, вполне собравшись с мыслями, добавил: — Но чем я обязан вашему визиту? Кажется, мы не договаривались на сегодня?

— Я волнуюсь за вас, Никита Алексеевич. Давайте лучше завтра продолжим, — ответила девушка, по всей видимости, делая попытку подняться и уйти.

В этот раз уже Сквалыжник останавливал ее:

— Подождите, пожалуйста. Завтра? О чем вы говорите? Вы не были и на сегодня-то записаны и все равно пришли…

Истина удивленно взглянула на него.

— Никита Алексеевич, вы же сами сказали… Мы же договорились… Сегодня уже наша пятая встреча… Как вы их называете? Сессии? Пятая сессия. Я лучше приду к вам завтра. На сегодня мне кажется, вам довольно…

Психотерапевт в недоумении уставился на нее.

— О чем вы говорите!? Какая пятая встреча!? — возмутился он. — Мы виделись с вами впервые только вчера. Точнее… не вчера, а, кажется, четыре дня назад… Я не знаю, как так получилось, но я не знаю точно — вчера или четыре дня назад… Во всем, видимо, виноваты эти мои осенние мигрени. Я сейчас не могу мыслить четко. Однако что-то, что я знаю точно: ни о чем мы с вами не договаривались!

Истина, кажется, была смущена и даже немного испугана.

— Никита Алексеевич, мы действительно виделись с вами вчера, и позавчера, и вообще видимся теперь каждый день, — видя удивление и непонимание Сквалыжника, Истина продолжала, будто оправдываясь: — Вы же сами настояли на таком графике! Сказали, что у меня психотический срыв и мне нужна интенсивная терапия! Встречаться каждый день, кроме воскресенья, в одно и то же время, пока не стабилизируется мое состояние… Помните?

Сквалыжник ничего такого не помнил, был совершенно растерян и запутан, однако продолжил допрашивать гостью, по ходу все больше путаясь и все больше раздражаясь.

— А что же… Вот насчет Аматхи, генезиса и послов? Скажите мне — говорили ли вы мне сегодня, что я посол?

— Говорила, — спокойно подтвердила Истина. — Вы же и есть посол. Посол Орбиса в Третьей Сфере, один из сорока.

— Вот! — торжествующе воскликнул Сквалыжник, так будто этот ответ что-то для него прояснял. — Говорили!

— Говорила, — еще раз с готовностью подтвердила гостья.

— И что вы сделали со мной вчера, то есть когда там…, короче, в нашу первую встречу!?

— Что я сделала? — с совершенно невинным и смиренным видом переспросила Истина.

— Не придуривайтесь! Я сидел вот в этом же кресле, а вы не знаю как подобрались ко мне и стали смотреть мне в глаза своими страшными глазами! Что это было, кстати, линзы такие? Или, быть может, вы чем-то меня отравили? Что-то подсыпали в воду? Нет, невозможно, я пил свою воду. Что-то в воздухе… Да, конечно… Этот запах — сладковатый, металлический… Я думал, это ваши духи. Но теперь я, кажется, понимаю… Какой же я дурак! Так пахнет закись азота — веселящий газ — галлюциноген! У вас что же был с собой баллончик? Боже, ведь и сегодня, прямо сейчас здесь этот запах! А ну-ка быстро покажите мне карманы! — Сквалыжник угрожающе шагнул ближе к гостье, но делать ничего не стал и гневно продолжил: — Я тут перед вами по ковру ползал! На той первой сессии вы что-то скрытно делали рукой в кармане своего плаща, ведь я заметил! Там у вас был баллончик с закисью азота? Вы просто открутили ему крышку… А сегодня вы зашли в кабинет раньше меня, заранее распылили газ, и я, как дурак, попался во второй раз! А я еще не мог понять, думал, мигрень… Потеря памяти, перевозбуждение, галлюцинации, странные сны — а это все были вы! Но одно не могу я понять: зачем, за что вы со мной это сделали!?

Истина смотрела на него очень внимательно и грустно.

— Потому что вы, Никита Алексеевич, — посол древней цивилизации Орбиса, тот, кто должен соединить Орбис и Третью Сферу, и не знаете этого. Вы были выбраны для этого. Поверьте, я не хотела, мне жаль, что так получилось… что меня не было с ней… с вами… все это время… что заставляла страдать… Я там была, всегда была… рядом… но закон запрещал… Я не могла вмешаться, помочь, защитить… Но время пришло теперь, Аматхи — генезис запущен.

— Вы бредите, — на глазах Никиты Алексеевича вдруг выступили слезы, затем он в раздражении будто отмахнулся. — И втягиваете меня в свой собственный бред! Однако… вы же пришли ко мне лечиться… Не так ли? Если вы обещаете больше не травить меня, я постараюсь все-таки вам помочь.

Истина только развела руками.

— Я здесь одна так давно, что, может быть, и вправду разучилась отличать вымысел от правды. Здесь все другое… Я так и не стала здесь ни с кем близка. Хотя были и те, кто делали попытки… И я так скучала по дочери… Бедная моя, бедная Польза… Она стала материалом… Личность ее была стерта… практически стерта… изменилась… А то, что осталось — я вижу теперь ее в вас! Люблю ее и ненавижу вас за то, что стали ею… Люблю вас и ненавижу себя за то, что, любя вас, я предаю ее… и ненавижу себя за свою ненависть… ведь я так виновата перед вами обоими… Меня будто рвет, разрывает на части! Может, я и вправду все эти годы тихо сходила с ума…

«Бред, бред, бред…» — Сквалыжник мысленно будто и уговаривал, и успокаивал себя, однако, услышав последнюю фразу — признание в безумстве, — удовлетворенно кивнул головой. «Почему-то она выбрала меня центральным элементом, проводником своей болезненной фантазии о сохранении магической связи с умершей дочерью. Однако некоторая способность к критике сохранилась, эту её сотрудничающую часть можно использовать, чтобы…»

— Однако нет ли у вас дома её любимой игрушки? — Истина резко повысила тон, выжав, вытолкнув психотерапевта из его размышлений. — Серебряного домика — шкатулки?

Сквалыжник остолбенел, не в силах довериться своим ушам. «Как она может знать про мой домик!? Шкатулка — серебряный дом ведьмы Ирги!? Раньше в серванте у Бабушки, теперь на тумбочке рядом с кроватью… Совпадение или же… Нееет! Только не это!!»

— Принесите… Принесите!! Принесите!!! Верните мне еёёёёёёёёёёёёёёёёёёёёёёёёёёёёёёё!!!! — голос Истины внезапно сорвался на протяжный пронзительный крик. Крик превратился затем в страшный вой. Вой этот всё нарастал, приближался, безжалостно рвал хрупкую реальность на части.

Глава 14. Ритуал и две тени

С тех пор как Никита впервые увидел на другой стороне дороги девушку в чёрном плаще, один взгляд на которую помог унять его мигрень, он стал приходить к тому переходу каждый день точно в то время, когда впервые увидел её. В любую погоду, несмотря ни на что.

И раз в неделю она его встречала там. Она приходила каждый четверг точно в 19:56, а он уже ждал её на своей стороне дороги, и четыре минуты они смотрели друг другу в глаза через дорогу, не переходя, не сближаясь, пока она вновь не садилась в автобус.

И каждый раз после такой встречи мальчику становилось легче, головная боль отпускала, лёгкие разжимались, дышалось легко, и будто всё тело наполнялось новыми силами.

Всё, что происходило, было странно, сродни чуду, но хрупкое чудо это Никита очень берёг. Не желая случайно что-то испортить, нарушить, он старался ни на секунду, ни на шаг не отклоняться от их ритуала. Точные день и время, точное место у перехода, взгляд глаза в глаза.

Никита затем возвращался домой и сразу ложился спать. Он спал и не видел снов, а затем вновь наступало холодное утро, и нужно было вставать.

Никите было тринадцать лет, но каждое утро Бабушка сама провожала его в школу. Противостоять ей было невозможно, и он просил, умолял хотя бы не провожать его прямо до школьной двери, позволить ему самому дойти последний квартал, последние сорок метров от перекрёстка до школы. Она нехотя соглашалась. Сначала они долго ехали на ржавом, медленном трамвае, затем тащились от остановки до перекрёстка, где, наконец оставив Никиту в покое, она стояла и смотрела, как он в спешке преодолевает последний отрезок до школы.

Почти все одноклассники давно ходили в школу сами, некоторых родители привозили на машинах, и оба этих способа попасть в школу были своего рода почётны: у тебя либо есть независимость, либо родители с машиной. Никита же оказался единственным в самой невыгодной третьей категории — кажется, у него не было ничего, чем он мог бы похвастаться. Все одноклассники знали, что бабушка провожает его до школы, что у него нет денег, нет спортивного хобби, что он обидчив и замкнут. Даже то, что Никита к подростковому возрасту стал довольно высок и привлекателен собой, ему как будто совсем не помогало и даже наоборот служило как будто ещё одним поводом для издевки — другие дети как будто смотрели на него и думали: «Ха, своим видом ты никого не обманешь. Мы знаем, какой ты есть на самом деле внутри — слабак, третий сорт, сорт ничтожества». Тогда привлекательная внешность мальчика только усиливала контраст, обостряла стыд за их отношение к нему. Школа была для Никиты нескончаемой медленной пыткой.

Однако был в школе человек, которому было хуже, чем Никите. Это была девочка из параллельного класса, Полина. Кажется, с ней что-то было сильно не так. Она могла идти и разговаривать сама с собой, была странно и плохо одета, при редком общении с другими людьми была замкнута и очень агрессивна. Никита встречал её не так часто, иногда идущей в школу или из школы в своём нелепом сером очень взрослом пальто, дурацкой шапке с ушами и роговых очках, с огромным квадратным рюкзаком, подходящим разве что для второклашки. Иногда Никита встречал её одиноко стоящей в школьном коридоре, рядом с большим фикусом с листьями в форме скрипки. Всегда она горбилась, смотрела себе под ноги, как будто шея её просто не разгибалась, не могла смотреть просто прямо или вверх.

Все в школе знали, что Полину травят. Всем на это было всё равно. Как будто она была просто предназначена для того, чтобы её травить. Для всех в школе это было как бы естественной, неоспоримой истиной. Никите было её жаль, но помочь ей никак он не мог. Он, конечно, не мог её защитить от насмешек, против которых и сам он был беззащитен. Она не могла бы стать его подругой, не могла бы объединиться с ним против всего прочего мира — настолько была она странной, замкнутой и агрессивной. Никита и Полина сосуществовали как две тени, бродящие по школьным коридорам, и тень Полина была чернее чёрной ночи.

Несмотря на странную, непривлекательную одежду, осанку и поведение, Полина уже обладала красивым почти взрослым телом. И красивое тело это стало для неё наказанием, гораздо большим, чем для Сквалыжника. Однажды все дети в школе разом зашептались — по школе прошёл слух, что с Полиной пацаны толпой занимались сексом в бане. В воздухе пахло смазкой, кровью и спермой. Новость эта вызвала среди всех школьников большое возбуждение. Мальчики и девочки с лихорадочным жёстким блеском в глазах тайком, а кто-то уже и не таясь, во всех подробностях обсуждали падение Полины, называли её шлюхой и блядью.

С тех пор в школе Полину больше никто не видел. Кто-то говорил, что её перевели, кто-то — что она покончила с собой, вышла из окна. Никита часто с сожалением думал о Полине, ведь под этими дурацкими очками никто так и не разглядел её удивительные грустные глаза. Глаза фиалкового цвета.

Теперь он остался в школьных коридорах единственной тенью. Был он и дома лишь тенью ребенка, подростка, мальчика, мужчины. Тенью зацикленных мыслей, скомканных чувств — тенью в тени, блёклой тенью от тени.

Однако недавно всё изменилось. Ведь каждый четверг в 19:56 ровно на четыре долгие минуты тень Никиты теперь обретала живую, мятежную плоть.

Глава 15. Внутри инсектария

«Принесите… Принесите!! Принесите!!! Верните мне еёёёёёёёёёёёёёёёёёёё!!!!»

В ушах Никиты Алексеевича ещё звучал пронзительный, холодящий кровь крик Истины, пока он, шатаясь из стороны в сторону, от перил к перилам и задыхаясь, но всё же отчаянно стараясь двигаться быстрее, спускался по лестнице прочь из своего кабинета, прочь из этого здания — скорее домой.

Было только одно объяснение, как Истина могла узнать про его серебряную шкатулку — любимую игрушку из детства, стоящую теперь на тумбочке у кровати: она побывала у Сквалыжника дома!

Никите Алексеевичу становилось плохо просто от одной мысли об этом. Такой уровень вторжения для него был невообразим и невыносим. Не оставалось ничего своего, никакого укрытия. Более того, то, что было чистым и только его, теперь могло быть испорчено, заражено.

Сквалыжник ехал в такси, и хотя взгляд его был устремлён прямо в боковое окно рядом с пассажирским местом, он не видел, не разбирал ничего. Будто мухи, схваченные в паутину, в голове метались, агонировали мысли про дом и про Истину.

Он глубоко и медленно дышал, огромным усилием воли заставляя себя успокоиться и мыслить отстранённо, рационально, обычно. И где-то на полпути до дома ему наконец-то удалось этого добиться. В голове возник хорошо знакомый психотерапевту образ лабораторного цилиндра — инсектария, прозрачное стекло которого даёт возможность наблюдать, в то же время не позволяя чему-то чуждому, закрытому внутри, выбраться, расправить щупальца, добраться, дотянуться.

«Сложный кейс, клиническая картина очень тревожная».

Теперь Никите Алексеевичу было абсолютно ясно, что на первой их встрече Истина отравила его тайно принесённым с собой газом — галлюциногеном (сладкий запах с нотками металла!), и вероятно, добила его психику, напугав вовремя надетыми страшными линзами с множеством зрачков — такие несложно найти в интернете. Интоксикация и шок спровоцировали у него эпизоды потери памяти, эйфории, страха, галлюцинаций и прочего бреда.

Вероятнее всего, Истина — опасный психотик, предпринявшая всё возможное, чтобы затянуть Сквалыжника в свой бредовый сюжет. Либо, гораздо менее вероятно и при этом гораздо более опасно, — Истина — нарцисс-социопат, садист, талантливый манипулятор, сознательно и с удовольствием играющий с психотерапевтом в кошки-мышки.

Никита Алексеевич будто вновь обрёл способность видеть — прямо перед ним было грязное стекло автомобиля такси. Сев в такси и задумавшись, он, видимо, машинально прижался к стеклу правой щекой и виском, и только сейчас, очнувшись, увидел на стекле смазанные следы чьей-то губной помады. С отвращением Сквалыжник отпрянул назад, прочь от стекла. Он явственно представил, как какая-то несвежая дама, сидя в такси по пути из ночного бара домой, пьяно целует автомобильное стекло, размазывая по нему свою красную помаду и липкую сладкую слюну. Теперь очень хотелось вымыть лицо с мылом, но у него не было даже влажных салфеток. Никита Алексеевич спешно и яростно вытер щёку чистой манжетой пиджака.

Добравшись наконец до дома, Сквалыжник обнаружил дверь в квартиру надёжно запертой. Всё было как раньше, никаких следов вторжения. Никита Алексеевич растерянно бродил из комнаты в комнату, время от времени открывая и вновь закрывая то дверь шкафа, то ящик комода. Всё было на своих местах: мебель, одежда, лежанка Блэки, домашняя утварь.

На своём месте у кровати на тумбочке стоял и серебряный домик-шкатулка. Сквалыжник давно не трогал её, не брал в руки. Он взял шкатулку, покрутил в руках — серебро потемнело, стало почти чёрным от времени. Мягкой подушечкой указательного пальца руки нежно провёл по острой двускатной крыше, наличникам, маленькой дверце, орнаменту из крошечных выпуклых прямоугольничков на крыше и стенах.

Всё было по-прежнему, всё было так, но в то же время что-то изменилось! Сердце Никиты Алексеевича будто мгновенно затвердело, замерло, сжалось в его напряжённой груди. Лёгкие отказались дышать, не хотели сделать больше ни вздоха. Он ждал этого, но в то же время надеялся, что этого не будет.

От его любимой детской игрушки, серебряного домика-шкатулки, исходил слабый, но всё же очень отчётливый запах — сладкий, с нотками железа. Это был запах закиси азота, запах Истины.

Глава 16. Подарок

Никите нравилась девочка Лика из соседнего двора. У неё были волосы цвета соломы, тонкая фигурка и весёлые зелёные глаза. Он часто видел её гуляющей с подружкой по оживлённому скверу рядом с домом. Никита обычно располагался в своём наблюдательном пункте — на самом краю сквера, сидя на железной ограде под ветвями каштана. В тёплое время года густая листва дерева надёжно скрывала его от взглядов посторонних, сейчас же светило холодное зимнее солнце, и голые ветви каштана служили мальчику лишь декорацией, напоминали о неизбежности весны.

Никите очень хотелось с Ликой познакомиться, но всегда мешало то, что она гуляла не одна. Подходить знакомиться с девочкой страшно, но если девочка вместе с подружкой, то страх возрастает многократно.

Сидеть на железном заборе было холодно. Никита то и дело ёрзал, отодвигая от железа то одну, то другую часть своих тощих ягодиц. Наконец он всё-таки встал — то ли потому что замёрз окончательно, то ли гонимый хорошо известным мальчишеским нетерпением, в своё время заставлявшим таких же юнцов отправляться юнгами в дальние плавания.

Лика была очень, может быть даже слишком хороша. Очень чистая кожа, хвостик волос, у маленького, нежного, будто прозрачного ушка — выбившийся завиток. Она шла как-то играючи, в своём белом коротком пуховике будто «барашек» на гребне пенистой морской волны: то поворачивалась и широко улыбалась подружке, то будто всматривалась, ловя что-то взглядом вдали.

Иногда Никите казалось, что Лика и его ловила взглядом, умела как-то разглядеть его на краю сквера, скрытого среди ветвей каштана. Светлые брови и краешки губ Лики тогда оживали, поднимались самую чуточку вверх. В такие моменты сердце мальчика обычно щемило, наливалось приятной тоской, а руки и ноги предательски деревенвели, не давая ему сделать ни взмаха, ни жеста, ни шага.

Сегодня же, к удивлению Никиты, с ногами его было что-то не то. Будто морские коньки, они не находили себе места, сами так и рвались в бой, и мальчик не знал, что с ними теперь делать.

Никита не умел знакомиться. Где-то он видел, что парни при знакомстве дарят девушкам цветы. Денег на цветы у него не было. Он впрочем не знал, сколько вообще они стоят, но почему-то считал, что цветы стоят дорого и у него столько нет.

Но Никита знал, сколько стоит мороженое.

Подарить мороженое незнакомой девочке в сквере зимой было странной идеей. Но Никита посчитал, что сработает.

Торопливо, будто уже куда-то опаздывая, внезапно боясь пропустить, упустить, он помчался в ближайший продуктовый магазин «Колосок». Там за пять рублей продавался простой пломбир в вафельном стаканчике. У Никиты с собой было десять рублей, и он задумался, должен ли он также купить мороженое и для себя. Подумав, он решил, что должен: ведь тогда у них будет что-то общее, какая-то совместность. В конце концов, в фильмах мужчины в барах покупали девушкам коктейли, но ведь брали и себе, и пили сами, вместе.

Никита взял два пломбира. Он снял шапку, положил в карман и, держа в каждой руке по пломбиру, неуверенно пошёл навстречу Лике с подружкой. Идти было страшно. Ноги, поначалу такие бодрые, по мере приближения к девочкам становились всё более слабыми, ватными. Наконец, уже подойдя к ним близко, он вдруг осознал, что не придумал заранее, что будет говорить. Не мог же он просто впихнуть мороженое Лике в руки и улыбнуться? За кого бы они его приняли?

Он уже думал развернуться, отойти и хорошенько над этим подумать, как вдруг понял, что Лика смотрит прямо на него, и ноги его были неуверенны, слабы, но шли прямо к ней, и ладони, горячие, потные несмотря на мороз, крепко держали мороженое.

Он сам не понял, как оказался с ней лицом к лицу и протянул ей мороженое.

Лика мороженое приняла, а её подруга взяла из другой руки Никиты и второе, вовсе не предназначенное для неё мороженое. Мальчик не заметил проделки Ликиной подруги. Всё, что он мог видеть, были зелёные весёлые глаза и выбившийся из хвоста завиток цвета соломы.

Лика улыбнулась — так будто долго этого ждала, и так естественно, радостно, просто сказала Никите:

— Привет!

Никита с Ликой и Верой (так звали подругу Лики) долго гуляли вместе в тот день. А в конце, уже прощаясь, Лика подарила Никите маленький фонарик — лазерную указку. С тех пор как родители Лики развелись, всех модных у подростков вещей у неё стало по двое. Лика сказала, что такой лазерный фонарик должен быть у Никиты обязательно, ведь иначе какой же Никита шпион!

Придя домой, Никита немножко с фонариком-указкой поиграл, посветил из окна своей комнаты на случайных прохожих — лазерный луч доставал довольно далеко, по одежде прохожих весело прыгала красная точка.

Фонарик Никите очень понравился, и он не знал, куда теперь его спрятать. Хранить его в своём письменном столе, там, где спрятан был чёрный нож, мальчику почему-то не хотелось. Были эти предметы чем-то схожи, но в то же время очень различны. Различны до такой степени, что держать их вместе, «смешивать», Никите не хотелось.

Внезапно Никите пришла в голову блестящая идея — спрятать фонарик у всех на виду, чтобы его почти видели, но не находили. Это было бы в стиле шпионских романов и фильмов, где улика или секретный артефакт были всё время спрятаны прямо под носом у главных героев или злодеев.

Серебряный домик-шкатулка стояла на кухне на видном месте — в серванте за прозрачным стеклом, и Бабушка, сколько Никита себя помнил, в неё никогда не заглядывала. Бабушка сейчас была в своей комнате и громко смотрела телевизор. Впрочем, дверь её комнаты была всегда нараспашку открыта. Никита в восторге от собственной дерзости, забыв все обычные предосторожности и создавая потому много шума, опрометью бросился на кухню, открыл сервант, взял в руки тяжёлую шкатулку. Шкатулка, в которой когда-то очень давно, ещё в дореволюционной России, возможно, хранили леденцы монпансье или ароматические свечи, а теперь — советские монеты, при открытии привычно пахнула одновременно чем-то сладким и железным.

Никита в последний раз ласково погладил фонарик по золотистому боку и аккуратно, так чтобы не поцарапать, положил его поверх старых советских монет. Мальчик закрыл крышку шкатулки и улыбнулся от уха до уха. И только уже убирая шкатулку на своё место в сервант, осознал, как был он глуп, как неосторожен.

Как мог Никита забыться, как мог не понять, пропустить, что за его узкой спиной, совсем близко, прямо за ним уже кто-то долго стоит.

Глава 17. Пустота и ключ

Никита Алексеевич держал в своих до крайности напряжённых, будто задеревенелых от злости и ужаса руках домик-шкатулку, просто-таки пропитанную сладковато-железным запахом Истины.

«Как она могла, как она посмела!!!»

Сквалыжника охватила настоящая ярость. В этот момент он был готов убить Истину. Задушить её прямо своими руками, сломать её тонкую длинную шею, утопить, растворить в радиоактивных отходах, сжечь в бурлящей кислоте её лёгкое тело.

Из груди Никиты Алексеевича раздался звук, похожий на звериный рык. Он рычал, плакал, плевался слюной, во весь голос бессвязно орал. Бросив шкатулку на кровать, метался по всей квартире, срывая и бросая на пол вещи с открытых полок, одежду с вешалок, оглушительно хлопая дверьми. Сквалыжник прикусил язык, из уголка его рта теперь стекали кровь и слюна.

Наконец обессиленный он упал на колени перед своей кроватью. Пол квартиры вибрировал, воздух разрывали протяжный вой мощных гудков, визг шин несущихся грузовиков. Никиту тошнило.

В отчаянии он закрыл глаза, зажал уши руками. И в воцарившейся всего на секунду тишине ему показалось, что никогда не было в его квартире Истины, что его домик-шкатулка пахла так и раньше, пахла так всегда.

Не выдержав, борясь с вновь накатившей тошнотой, Никита Алексеевич быстро раскрыл свои воспалённые глаза. Прямо перед ним на кровати лежала открывшаяся от удара о поверхность кровати шкатулка. На белую простынь вывалилось всё содержимое — потемневшие от времени советские монеты и чёрный нож-раскладушка. Глаза Сквалыжника слезились, он не отрываясь смотрел и не понимал, что он видит. Среди всего, что было его, что он в точности знал, на простыне лежал предмет, которого в домике-шкатулке быть не могло. Это был длинный железный ключ — ключ от какой-то большой, увесистой двери.

Никита Алексеевич закашлялся: что-то мешало дышать, что-то в его израненном рту. Выплюнул — в кровавом плевке на полу несколько чёрных волосков. После смерти Блэки собачья шерсть была повсюду. Всё это была ерунда, главное же было прямо перед ним. Сквалыжник потянулся, взял в руки ключ. Странно, но, кажется, от вида этого нового, чуждого, очень реального предмета — ключа от таинственной двери — ему стало немножечко легче.

Никита Алексеевич сидел на полу, опершись спиной о кровать, смотрел на ключ и ни о чём не думал. Чувства будто тоже на время покинули его. И наконец в этой полной, плохой пустоте будто чёрной краской по белой стене кто-то вывел: «Скорее к Профессору». Никита Алексеевич положил найденный ключ в карман пиджака, встал и, уже выходя из квартиры, бросил взгляд на собачий ошейник, так и лежащий на полу, будто забытый у двери.

Сквалыжник шёл вдоль шоссе и не знал, куда идёт. Он не знал адреса Профессора. Но дома оставаться было нельзя, невыносимо. Идти к Профессору. Мог ли Профессор понять, отчего этот ключ? Полный абсурд. Да просто больше идти Сквалыжнику не к кому! Сейчас на улице, когда мысли наконец прояснились, Сквалыжник остро чувствовал своё одиночество. Как же так вышло, что за сорок лет у него не появилось ни семьи, ни друзей, ни единого человека, к кому он мог бы пойти? Никого, кроме своего психотерапевта. Никита Алексеевич грустно усмехнулся, засунул замёрзшие кисти рук поглубже в карманы пальто и быстро зашагал в сторону метро.

Глава 18. Разрывы

Никита замер. Он стоял на кухне совсем без движения, лицом к всё ещё открытому серванту, в который за секунду до этого успел убрать домик-шкатулку с фонариком внутри. Мальчик остро ощущал, что за спиной его кто-то стоит. Чей-то медленный, тяжёлый взгляд прямо сейчас буравил его спину.

Сердце Никиты громко стучало. Он весь напрягся, подобрался, будто готовясь принять бой, наконец резко обернулся и никого не обнаружил. На кухне он был совершенно один. Из комнаты Бабушки по-прежнему гремел телевизор.

Никита закрыл сервант, проскользнул в свою комнату и, не гася свет, лёг на кровать, поджал ноги, весь с головой укрылся одеялом. Там, в этом мягком коконе, он почти тотчас же уснул, и снился ему сон, хотя сном это назвать было трудно, ведь были в нём не картинки, как в фильме, а скорее телесные ощущения, движения. Смутные, зацикленные, рваные рывки:

Вперёд — разрыв — назад,

Вперёд — разрыв — назад,

Вперёд — разрыв

Рывок вперёд — и удовольствие, экстаз.

Разрыв.

Рывок назад — падение и страх.

Рывок вперёд.

Разрыв.

Проснулся Никита очень поздно, благо был выходной. Голова спросонья сильно болела, и хотелось пить. Он дошёл до маленькой ванной, напился и кое-как почистил зубы невкусной водой из ржавого крана.

— Никиточка, завтракать!

От мысли о завтраке его замутило. Ему лишь хотелось

— За стол!

всего лишь хотелось

— Быстро за стол!

и, наспех одевшись

— Куда ты!? Голодный!!

он выбежал прочь из квартиры.

— Живо вернись!!!

Во дворе на детской площадке, настолько неухоженной, что настоящие дети на ней давно уже не играли, Никиту встретили друзья. Паша сидел на скособоченных качелях, Марк — на низком бортике песочницы — вместилище фекалий всех местных кошек. Взгляд у обоих мальчиков был какой-то вялый, отсутствующий, будто смотрели они в пустоту. Васька же расположился на корточках в самом центре площадки и энергично растапливал плевками бело-коричневый снег.

Ребята явно скучали. Никите же очень хотелось им похвастаться, как-то растормошить, и он рассказал им продевочек — Лику и Веру. Рассказал всё как есть, даже почти ничего не скрывая, и про мороженое, и как подошёл, и что вместе долго гуляли. Глаза мальчиков теперь обратились к Никите с живым интересом.

Все они знали Лику и Веру. Помнили девочек с тех давних, почти уже забытых времён, когда дети этих больших московских дворов, вооружившись ружьями-палками, весёлой гурьбой рыскали по помойкам, стройкам и подъездам — играли в зарницу и казаков-разбойников. Тогда различия между мальчиками и девочками ещё не стали так непреодолимо важны, и дети могли играть вместе.

— И как ты их? Трахнул? — уточнил Васька, как бы соблюдая этикет и не ожидая на самом деле от Никиты ответа.

— Конечно трахнул! Смотри, он весь так и светится! — с неприкрытой завистью ответил за Никиту Марк.

— Сквалыга натрахался вволю! Донельзя! У него скоро будет аж сорок детей! — дополнил Паша, заметивший нарастающее смущение Никиты и потому желая заполировать достигнутый эффект.

— Почему именно сорок? — сердито уточнил Марк, будто сама мысль о подобной продуктивности Никиты ему была чем-то неприятна.

— Ну как же!? — Паша, изображая негодующее удивление, всплеснул руками. — Не далее как в прошлом мае, ну то есть когда они в очередной раз все разделись, я лично составил список из сорока главных сосок нашего района.

— Сооосооок, — лениво протянул Васька, растягивая гласные. — Это перед нами ты такой чёткий, дерзкий, а видел я, как ты блеял перед тётей Машей из нашего подъезда, когда она тебя поймала за рисованием хуёв на входной двери в подъезд! «Да, Марья Васильевна! Больше не буду, Марья Васильевна!»

Васька смешно передразнил Пашу, лицом и всем телом изобразив враз скукожившееся, смиренное состояние Паши перед лицом грозного врага — эффектной молодой учительницы, живущей на седьмом этаже и по какой-то причине предпочитающей исключительно короткие кожаные юбки.

Ребята в ответ на буффонаду Васьки громко рассмеялись. Марк смеялся так, что чуть не упал в песочницу, на бортике которой сидел, и только чудом избежал соединения — пусть через тонкий слой снега на песке — с обилием таившихся в песочнице кошачьих экскрементов.

— А муж от Марьи Васильевны, кстати, ушёл. Навсегда! — зачем-то сказал Паша и украдкой облизнул сухие губы.

— С тех пор как он ушёл, она и носит эту юбку, — задумчиво проговорил Васька.

Ребята задумались, реконструируя в своей памяти образ Марьи Васильевны, главным образом нижнюю часть образа — в юбке.

— Папа Лики тоже ушёл, — сказал Никита и, будто извиняясь, тут же добавил: — Она сама мне рассказала!

Мальчики серьёзно покачали головами. У каждого из них с отцом было что-то не то. У Паши родители были в разводе, вместо отца был отчим, с которым Паша не особенно ладил. Отец Марка был очень замкнутым, целые дни проводил, как рак, закрывшись в «зале» — самой большой комнате в их квартире, — не выходил даже когда мама Марка била сына ремнём. У Сквалыжника отца будто и не было совсем, будто сама память о нём была стёрта, как в фантастическом фильме.

— Это с папами бывает. Такое у них заведено, — сказал Васька.

Про Ваську ходили слухи, что был он сыном Рыжего Феди — сторожа из местного гаражного кооператива. Ни с Васькой, ни с его мамой Рыжего Федю никогда вместе не видели, но уж больно этот большой рыжий мужик с широким лицом в веснушках, узкими глазами и носом-картошкой внешне походил на Ваську.

Сам Васька об отце никогда не говорил, и спрашивать его про это среди мальчиков было как-то не принято. Однако сегодня любопытство победило.

— А что, кстати, с твоим отцом? — спросил Ваську Паша.

Неловкая пауза повисла, затянулась.

— А мой отец — капитан парусника в Гренландии, — наконец ответил Васька и плюнул. Плюнул не просто так себе под ноги, а плюнул гордо, далеко, аж до ёлки.

Друзья ошалело уставились на Ваську.

— Ну да — продолжил он совершенно будничным тоном, при этом, конечно, прекрасно сознавая производимый им сейчас на мальчиков эффект, — возит туристов по Скорсби-Сунд. Это такая система фьордов в национальном парке Гренландии.

— А как же Рыжий Фе — уже начал было спрашивать Марк, когда Васька посмотрел на него настолько пристальным и тяжёлым взглядом, что звук вопроса у Марка будто сам собой закончился во рту.

— Уехал туда сразу после развала Союза, на заработки, — объяснил Васька. — Здесь он тоже по Москве-реке туристов катал. Ну не на паруснике, конечно, а так А там была вакансия. И там он остался. Когда он не на паруснике, то живёт в поселении Иттоккортоормиут. Это у входа во фьорд, на северном берегу. А парусник его называется «Кангертиттивак» — так сами гренландцы когда-то называли фьорд Скорсби-Сунд.

Васька закончил, и мальчики тоже не знали, что теперь говорить. Долгое время все дружно молчали.

— А тебе никогда не хотелось к нему? — нарушил молчание Никита.

— Я к нему обязательно поеду, вот будет мне восемнадцать, — Васька с вызовом глянул на Никиту. — Выучусь там сначала на матроса, а дальше, может, в механики пойду. В конце концов, у отца же парусник, а на паруснике всегда человеку с руками найдётся работа.

В тот вечер перед сном Никита лежал в кровати и думал, что, возможно, и его отец тоже сейчас где-то в далёкой Гренландии, работает, скажем, начальником порта, а может, и держит свой ресторан в красивом городке с непроизносимым названием у входа во фьорд Скорсби-Сунд.

Глава 19. Не посторонний

Никита Алексеевич доехал на метро от «Площади Ильича» до станции «Марксистская» и там пересел на коричневую кольцевую линию. Кататься по кольцевой линии можно было бесконечно, но только до полвторого ночи, когда бесконечность на время заканчивалась. Была уже полночь, народу в метро было немного. Никита Алексеевич к тому моменту успел проехать по кольцу четыре полных круга.

Всё это время Сквалыжник размышлял, как ему попасть к Профессору. По какой-то причине попасть к Михаилу Исааковичу Перепелю ему нужно было безотлагательно, прямо сейчас, то есть ночью, а домашнего адреса Профессора Никита Алексеевич не знал. Сев в метро, Сквалыжник первым делом, конечно, написал самому Профессору и не получил никакого ответа. Вероятнее всего, Профессор уже мирно спал — человек-то ведь был немолодой. Однако Никита Алексеевич твёрдо решил не сдаваться. Он написал всем коллегам и знакомым, которые могли Профессора знать, а значит гипотетически могли побывать у него дома. Но редкие ответившие Сквалыжнику в столь поздний и неудобный для ответов час адрес Профессора не знали. А может, и знали, но не пожелали говорить, оберегая личную жизнь Михаила Исааковича от посторонних.

Раньше и самому Никите Алексеевичу идея подобного ночного вторжения казалась бы невероятной, недопустимой, посторонней. Однако что-то теперь изменилось: что-то бывшее ранее посторонним теперь приняло сторону Никиты Алексеевича. Или же это сам Никита Алексеевич перешёл на сторону этого загадочного постороннего? Кто знает. Но только чувствовал себя Сквалыжник как-то по-новому. Было это новое самоощущение как будто одновременно и хуже, и лучше обычного привычного самоощущения Сквалыжника. Впервые в жизни он чувствовал себя таким несчастным, разбитым, немым, одиноким. Но одновременно само это ясное, сильное, горькое чувство было каким-то живым и для него, Сквалыжника, не посторонним.

Меж тем Никита Алексеевич так и не дождался ни от кого домашнего адреса Профессора и начал понемногу отчаиваться. Последняя надежда у него оставалась на Наденьку — секретаря в Психоаналитической Ассоциации Психотерапевтов Москвы (называемой всеми без исключения просто ПАП, так как звук «М» на конце аббревиатуры был как-то неудобен и при произношении обычно проглатывался), в которой вместе состояли Сквалыжник и Перепель. Наденька была очень милой молодой женщиной, невысокой, полненькой, но весьма фигуристой блондинкой, с красивым лицом и большими синими глазами. Никита Алексеевич был вполне уверен, что Наденька в него втайне была влюблена. Именно Наденька в своё время порекомендовала Сквалыжнику, тогда ещё начинающему специалисту, только вступившему в ПАП, выбрать Профессора Перепеля своим психотерапевтом и наставником.

И Наденька не подвела. Мобильник Никиты Алексеевича радостно завибрировал, сообщив ему домашний адрес Михаила Исааковича Перепеля.

Жил Михаил Исаакович, как выяснилось, в пятиэтажном четырёхподъездном кирпичном доме, расположенном по адресу, совершенно для Профессора неподходящему, а именно: на Малой Бронной улице, дом 13, — то есть в самом центре известного каждому москвичу квартала Патриарших Прудов, попросту — «Патриков». Квартал этот, полный модными ресторанами и бутиками, силиконом, гиалуроном и рычащими немецкими автомобилями, был местом сбора и съёма московской гламурной молодёжи, а также молодёжи, пока ещё не вполне гламурной и московской, но имеющей много амбиций и мало средств таковою стать. Сквалыжнику было сложно представить грузного, старомодного интеллектуала и интеллигента Михаила Исааковича, живущим в таком месте. Был ли Перепель на Патриках на самом деле элементом чуждым, посторонним? Может, и так, но находился дом Перепеля также в непосредственной близости от расположенной на Большой Бронной синагоги, что могло указать на неслучайность выбора Михаилом Исааковичем своего места жительства.

Был уже час ночи. Быстро добежав от «Краснопресненской» до Малой Бронной и оказавшись теперь у подъезда Профессора, Сквалыжник преодолел настоящие муки стыда перед тем, как позвонить в домофон. Последовали долгие гудки.

— Кто это? — из домофона наконец раздался ожидаемый вопрос.

— Это Сквалыжник, — Никита Алексеевич решил стоять там внизу у подъезда, не вдаваться в подробности, не сыпать в домофон неловкими оправданиями и извинениями. Может, само это место казалось ему неуместным для подобных объяснений, а может быть, он просто слишком уважал и ценил способность Перепеля проникать в суть вещей, а потому предоставил Профессору самому решить, требуются ли ему объяснения.

Домофон замолчал и молчал ещё минут пять или шесть. Однако затем дверь в подъезд зажужжала и открылась.

— Четвёртый этаж и направо, — сказал Перепель.

Никита Алексеевич поднимался по лестнице и гадал, в чём его встретит Профессор. Фантазия рисовала Михаила Исааковича в богатом халате восточного стиля. К удивлению Сквалыжника, именно так Михаил Исаакович и был одет. На Профессоре был тёмно-синий, очень толстый халат, из-под халата виднелись синие в цвет халата пижамные штаны, ступни профессора, выбиваясь из общего стиля, были облачены в старые, когда-то, видимо, белые тапочки с надписью «Hotel Arctic». Михаил Исаакович широко открыл дверь квартиры и жестом пригласил Сквалыжника зайти.

Зайдя в квартиру, Никита Алексеевич с интересом и тревогой осмотрелся. Он не знал семейного статуса Профессора. Обсуждать такое со своим психотерапевтом было непринято. Ожидал ли Сквалыжник увидеть обеспокоенную разбуженную среди ночи жену Профессора, детей — больших или маленьких? Может быть, все они выйдут в прихожую, чтобы посмотреть на нежданного гостя? Или же продолжат спать, но Никита Алексеевич увидит повсюду следы их пребывания, семейного быта — брошенные вещи, одежду или же игрушки?

В реальности ничего этого не было. Совершенно ничего. Перепель вёл Сквалыжника через полупустые, будто нежилые комнаты, в которых не было видно ни следа присутствия кого бы то ни было. В этой очень большой квартире, занимающей по ощущениям как минимум половину этажа, даже следы проживания самого Профессора Перепеля были крайне фрагментарны и неубедительны. Будто два призрака, Сквалыжник и Перепель прошли сквозь череду просторных, каких-то заброшенных — или быть может никогда так и не освоенных — комнат, пока не зашли в комнату, явно служившую Профессору рабочим кабинетом.

— Чем я обязан вашему визиту? — спросил наконец Профессор, расположившись у окна на стуле за массивным письменным столом и жестом указывая Сквалыжнику на кресло, стоявшее напротив.

— Мне больше было не к кому идти, — быстро ответил Сквалыжник. — Я не понимаю, схожу ли я с ума или, наоборот, впервые в жизни начинаю мыслить чётко.

Перепель молчал и явно ожидал от Никиты Алексеевича продолжения.

— Моя пациентка, я рассказывал вам о ней в прошлый раз, явно подкинула мне ключ. Да, проникла ко мне в квартиру и зачем-то подкинула Тогда я почувствовал себя так одиноко Ещё раньше она отравила меня тайно принесённой в мой кабинет закисью азота! Представляете? Вы вообще про такое слышали!? Хоть с кем-то из коллег такое случалось!? Мы с ней встретились потом, после вас, ещё один раз. Она тогда рассказала, объяснила мне свой бред. В нём я — посол древней инопланетной цивилизации, соединяющее миры звено, а она моя мать или что-то типа того. Возможно, она социопат, но это менее вероятно, больше похоже на острый психоз

Прикушенный язык всё ещё кровил, во рту что-то мешалось. Сквалыжник украдкой вытер язык о рукав пальто. Он всё ещё был в верхней одежде. Перепель насупился, скрестил и плотно сомкнул лежащие на письменном столе длинные плотные пальцы своих больших белых рук.

— Но самое странное, знаете что? Ха! Её зовут Истина, и я начинаю ей верить

Глава 20. Невероятная хрупкость бытия

После школы в четверг Никита, Васька, Марк и Паша впервые гуляли вместе с девочками — Ликой и Верой. Ребят свёл вместе Никита, может быть впервые выступив тем самым мостиком, соединителем, звеном, которым он всегда втайне хотел быть.

Настроение у ребят было хорошее. Вся компания расположилась в единственном на весь большой район сквере на двух стоявших очень близко друг против друга зелёных плохо покрашенных скамейках с чугунными боковинами и сиденьями из длинных деревянных реек. То, что сиденья были деревянными, позволяло местным подросткам и бабушкам часами сидеть на этих удачно расположенных скамейках даже в холодное зимнее время, а потому на скамейки существовал высокий спрос. Спрос неизбежно порождал конкуренцию, подчас достигавшую накала настоящей битвы. Будто коршуны, подростки и бабушки кружили по скверу, высматривая тот самый момент, когда вожделенное место наконец освободится. Силы и шансы соперников были примерно равны. Бабушки брали внимательностью и методичностью визуального контроля, подростки часто отвлекались, но брали быстротою ног.

В тот день Никите с друзьями повезло — когда они в условленное время собрались в сквере, скамейки были свободны. Лика заняла место посередине между Никитой и Верой, напротив расположились Паша, Васька и Марк. Паша занял центр воображаемой сцены, бесперебойно шутил, рассказывал истории и анекдоты. В этот плотный Пашкин поток временами врывались геройские истории Васьки, в полной и даже избыточной мере раскрывавшие Васькины наблюдательность, смекалку и молодецкую удаль. Васька старался говорить немногословно и веско, широко расправляя при этом свои и без того широкие плечи. Девочки слушали шутки и рассказы, то и дело что-то весело щебетали друг другу на ушко, по всей видимости наслаждаясь вниманием аж четверых новых парней. Марк и Никита больше стеснялись и молчали, лишь изредка участвуя в общем веселье и беседе.

Несмотря на то, что Никита будто уступил Пашке и Ваське ведущие роли, он втайне ликовал, ведь именно он сидел рядом с Ликой, их бёдра и колени соприкасались. Они просто изначально так сели и будто по молчаливому сговору не стали потом раздвигаться. Соприкасались они едва-едва, на обоих подростках были джинсы, а под джинсами в это холодное время года наверняка ещё колготки и кальсоны, но места даже такого условного и отдалённого соприкосновения у Никиты будто горели сладостным огнём. В этом соприкосновении для мальчика были загадка, желание, ожидание и обещание.

Никита украдкой поглядывал на Лику, на её чистое, улыбчивое, разрумянившееся от холода и удовольствия лицо, на выбившийся из-под её белой шерстяной шапочки игривый завиток соломенных волос. Кажется, Лика то и дело замечала несмелые, но частые взгляды Никиты, и тогда в её собственном взгляде появлялась лукавая хитринка, а кончики тонких розовых губ изгибались чуточку вверх. В какой-то момент она зачем-то сняла перчатку с левой руки и положила ладонь на своё колено, очень близко к колену Никиты, и Никита тогда будто случайно, будто что-то поправляя, дотронулся до тонких длинных пальцев Лики своей давно замёрзшей без перчаток (перчатки Никиты лежали в кармане) рукой.

Лика тогда вдруг повернулась к нему, может быть в первый раз за весь день, и смело, с вызовом посмотрела Никите прямо в глаза. На секунду она задержала свой взгляд, и Никита наблюдал и удивлялся, какими яркими в этот тусклый зимний день были её зелёные глаза. Она вновь отвернулась, а ему нестерпимо хотелось поцеловать её в губы. Он будто бы даже представлял, каков будет их вкус — почему-то Никите казалось, что будет этот вкус сладким с мягкими нотками миндаля, вишни и сливы. Вероятно, сам не зная того или не признаваясь себе в этом, мальчик в тот момент воспроизводил в своей фантазии вкус ягоды дерева ирга, росшего на могиле его матери, ягоды, которую он всегда, тайком от Бабушки, ел с этого дерева, когда они вместе бывали на кладбище летом. Но проводить такую ассоциацию со вкусом губ Лики Никите бы, конечно, не хотелось. Действительно, могла ли могила и мамина смерть иметь что-то общее с той радостной яркой жизнью, наполнявшей в то мгновение личико Лики и сердце Никиты?

Ребята в тот день долго сидели, затем, всё-таки замёрзнув, ходили по району, гуляли вместе допоздна. И так как был этот день четвергом, Никита незадолго до восьми вечера на время оставил друзей, сказав, что должен по делу заглянуть домой и затем выйдет на улицу снова. Но друзей он, конечно, обманул и пошёл совсем не домой. В этот четверг, как и с недавнего времени в каждый четверг, ровно в 19:56 у автобусной остановки на другой стороне Шоссе Энтузиастов Никита увидел невысокую девушку в длинном чёрном блестящем, не по погоде тонком плаще. Как обычно, девушка просто стояла и смотрела на Никиту сквозь потоки несущихся между ними машин. И тогда уже бившееся сегодня быстро и неровно после встречи с Ликой сердце Никиты на четыре долгие минуты с радостью и глубокой, словно самый глубокий в мире фьорд, тоской ускорилось ещё сильнее и заныло.

Дождавшись, пока незнакомка в плаще вновь сядет в автобус и уедет, Никита вернулся к друзьям, и мальчики проводили девочек до дома — были Лика с Верой соседками. Паша на прощание полез к девчонкам обниматься, а Никите, хотя он тоже очень хотел обнять Лику, было как-то неловко. Лика стояла и смотрела на Никиту, и ей, кажется, тоже было неловко. А Вера, уже уходя, у двери в подъезд вдруг порывисто обернулась и крепко обняла Никиту, быстро коснувшись его холодной, шершавой, никогда не видевшей крема щеки своей тёплой и нежной щекой.

Девочки ушли, и друзья смотрели на Никиту с неприкрытой досадой и завистью.

— Давайте расставим все точки над «Ё». Вера — моя, — отчеканил Васька, по очереди обводя друзей глазами.

— И если ты уже передумал, — быстро дополнил Паша, обращаясь к Никите, — то я беру себе Лику!

Так как именно Никита привел девочек в компанию, то его право на Лику как бы подразумевалось само собой, но интерес к нему со стороны ещё и Веры, синеглазой брюнетки с уже вполне обозначившейся красивой фигурой типа «песочные часы», был для мальчишек явно перебором.

Никита растерянно посмотрел на пацанов. Для него самого демарш Веры стал полным сюрпризом. Хотя Вера была привлекательной девочкой, и Никита не мог, конечно, этого не замечать, ему нравилась именно Лика.

— Мне кажется, нравится именно Лика, — сказал Никита, впрочем прозвучал при этом не вполне уверенно, будто стесняясь выложить перед друзьями все свои скрытые карты.

Паша, похоже, ожидавший именно такого ответа, только громко вздохнул и разочарованно пожал плечами, тем самым смиренно соглашаясь с озвученным Никитой выбором.

— На том и порешили, — с явным облегчением сказал Васька и на всякий случай ещё раз по очереди обвёл друзей тяжёлым взглядом, проверяя, не появилось ли у кого из них какого-то иного мнения.

Впрочем, как только он отвёл взгляд от Марка, тот немедленно выкрикнул, указывая пальцем на Никиту и чуть ли не плюясь слюной:

— Кто дал ему право выбирать!? — Марк смотрел на Никиту очень зло, будто Никита у него что-то важное отнял.

Никита теперь уж совсем потерялся, смешался и не знал, что на это сказать. Но ему пришёл на помощь Васька. Рослый, широкий и рыжий Васька подошёл к Марку очень близко и практически над ним навис, тем самым заставив Марка опустить глаза, затем Васька смачно плюнул куда-то в сторону и коротко сказал:

— Не будь гандоном!

На этом дискуссия между друзьями была закончена, и вскоре, удовлетворённые результатом или нет, они разошлись по домам.

В тот вечер, зайдя к себе домой и быстро прошмыгнув в свою комнату, Никита обнаружил Бабушку сидящей на его кровати. Невысокого роста, не худая, но и не толстая, одета она была в серое тёплое вязаное платье, на голове седые волосы были намотаны на множество цепких цилиндрических бигуди-липучек.

— Никиточка, ты опять гуляешь допоздна, — пожаловалась Бабушка. — У меня уже и давление поднялось, я корвалол уже выпила два раза, не помогло, прилегла, думала поспать, но спать не смогла, всё волновалась, всё ждала, пока ты придёшь, а ты всё не идёшь. Уже вся измучилась, думала бежать на улицу тебя искать или маме Марка звонить, она вот в отличие от меня всегда знает, где её сын ходит.

Когда Бабушка жаловалась, она говорила причитающим, довольно громким, но при этом как бы измождённым голосом и зачем-то то и дело поднимала вверх лицо, возможно тем самым обращая свой взгляд к немилосердным небесам или же, наоборот, ища у этих небес понимания и защиты от неблагодарности людской и, в частности, Никиты.

Никита поморщился. К манипуляциям Бабушки он давно привык. Чувство вины за её неблагополучие и нездоровье въелось в него глубоко, подобно тому как машинная смазка въедается глубоко под кожу ладоней механиков и уже не отмывается, как бы тщательно они свои руки ни мыли.

Впрочем, какого-либо конкретного вопроса от Бабушки не прозвучало, что было хорошо, так как позволяло Никите сохранять молчание и, следовательно, некоторую анонимность.

Бабушка, до того вроде и говорившая с Никитой и одновременно будто его не замечавшая, теперь наконец пристально посмотрела на него, неловко стоявшего посреди своей комнаты, и добавила:

— Я всё-таки позвонила маме Марка. Ты думаешь, что я не узнаю, что вы с девочками гуляете? Знаю их, из десятого дома — Анжелика и Вера.

Никита смотрел в пол, от жгучего стыда не знал, куда деться. Однако Бабушка на этой теме почему-то не задержалась и продолжила:

— И знаешь, что мама Марка мне ещё сказала? Она мне сказала — Бабушка говорила дальше, на самом деле не ожидая от Никиты ответа, — что на нашем районе кто-то режет детей. Вчера нашли двух мальчишек твоего возраста в кустах с перерезанным горлом.

Никита только пожал плечами. Убийствами сейчас никого нельзя удивить, они то и дело случались, рядовая вещь, не какая-то редкость. Про них постоянно говорили в новостях, снимали сериалы, болтали в школе и у подъезда. Все знали о преступности и одновременно никому до неё не было дела.

— Я тебе всегда говорю — ты должен быть очень осторожным! Ни с кем не ходи, ничего не принимай! Пойдёте куда-то, выпьете в кустах, там вас и прирежут! Сейчас такие времена, страшные люди вокруг, сколько этих историй рассказывают, а тебе всё хиханьки-хаханьки! Ты такой безалаберный!

Никита кивал, сам не зная, с чем соглашаясь. Соглашался ли он с тем, что мир — это страшное место? Да, определённо, это Никита знал и сам. Были ли ему на всё хиханьки-хаханьки? Кажется, нет И что вообще значит быть «безалаберным»? Это как быть безответственным?

Но на самом деле он кивал просто, чтобы она ушла уже из его комнаты и оставила его одного со своими мыслями, мечтами и сомнениями, коих появилось столь много за этот очень длинный день.

Вероятно, удовлетворившись произведённым эффектом, Бабушка наконец ушла в свою комнату, вновь громко заработал телевизор.

Лежа в своей кровати и уже почти засыпая, Никита очень остро ощущал невероятную хрупкость этого странного мира. Мира, в котором была дружба, зеленоглазая Лика, чьи губы на вкус — ещё не точно, но, возможно, — как миндаль, слива и вишня, и такая непонятная Вера