Полынок книга 2

Глава 1

Отче наш, Иже еси на небесех!

Да святится имя Твое,

да прийдет Царствие Твое,

яко на небеси и на земли.( Молитва Отче Наш)

Нехоженная тайга шумно вздыхала, качаясь могучими деревьями. Блеклые низкие травы и сосновый молодняк дрожали от таёжного величия. Из - за кустов показалась сытая спина лисицы - припадая к земле носом, она шмыгнула в свою нору. Издалека ветер принёс слабый вой. Солнце даже и не пыталось пробиться сквозь старые тяжёлые ветки елей. Оно бродило по верхушкам тёмного леса, выискивая островки с лиственными деревьями, чтобы раззолотить их осенним убором.

Васька шёл крупными шагами за собакой. Не глядя себе под ноги, часто спотыкаясь, смотрел вперёд, ловя взглядом в пожухлой траве чёрный хребет кобеля. От быстрой ходьбы пот бежал по вискам, и вся спина взмокла. И вдруг собака исчезла: он заволновался, но продолжал идти по еле заметной тропинке. Прошло с полчаса, кобель внезапно вновь появился перед ним, вкусно облизывая морду, которая была в крови и перьях. «Во кобелина, уж кого - то сожрал!» Пёс от сытного обеда с удовольствием снова побежал впереди, махая хвостом. Прошло ещё часа два - тропка под ногами пропала. Замшелый лес с сухостоем отступил назад. Под ногами начал стелиться серебристый воздушный мох. Васька вошёл в сосновый бор с редкими огромными деревьями. Покрутил головой, ища собаку: «Вот проклятущий кобель, снова убежал!» Он сел под дерево на мягкий мох, с наслаждением вытянул ноги. «Надо отдохнуть и подождать собаку». Тишина бора разморила Ваську - он уснул. И стал сниться ему сон: отец с кровавыми обрубками рук и ног что - то кричал ему, брызгая на него кровью. Мачеха ползала на коленях со свёртком в руках, из которого торчало чёрное личико младенца, покрытое мухами. Очнулся от своего крика весь в поту, испуганно огляделся: «Ого! Это ж сколько я проспал? Ух ты, уж вечер!» Встал, оглядываясь, начал посвистывать, ища взглядом собаку: «Ну и завела псина к черту на кулички! Какой провожатый из кобеля: мозги - то у него собачьи?» Где - то высоко макушки сосен шумели от ветра, и ещё какой - то был слышен звук непонятный. Пошёл вперёд на него, перед глазами вдалеке блеснула как вроде река. Васька побежал, остановился перед небольшим обрывом, глянул вниз - точно река, да широкая, вся в валунах. «Не соврал мужик: вывел - то кобель к ней! А что за река, куда бежит? Надо бы вниз по течению пойти, мужик говорил, что там, недалеко, деревенька».

Спустился с обрыва, неспешно пошёл вдоль реки. Тоска начала терзать душу, хотелось в одночасье оказаться дома. «А дома враз потащат на каторгу!» Его передернуло от страха. Начал донимать голод, приостановился, разглядывая пустынный берег. Стоял, думал: «Кто я такой, и куда иду? Никакой бумаги нет при мне! Надо бы какую - то сказочку про себя придумать». Солнце завечерело, начало краснеть как девка и прятаться за лес, Ваське стало жутко: «Господи, Отец Небесный! Пошли живую душу, страшно мне! Господи, не по моему злому умыслу отца я толкнул на пилу! Прости мне мои грехи тяжкие!» Опустился на колени, стал кланяться и продолжил шептать молитву с завыванием. После молитвы страх немного отпустил, он поднялся с колен, пошёл дальше по берегу.

Серые сумерки поползли над рекой и лесом, последние пичужки тёмными комками мелькали над берегом, скрывались в лесу. Река, величаво распластанная, уже не шумела и не билась о валуны, а плавно их обтекала. Он подошёл ближе к воде, здесь было немного светлей, набрал в пригоршни прозрачной влаги, попил и умылся, вытер лицо рукавом поддёвки. Ветер утих, красноватые воды от заката игрались рыбой, подбрасывая их спинами вверх. Вслух проговорил: «Эх, рыбку бы спымать! А чё ж сырую жрать - костерка даже запалить нечем!»

Снова побрёл по берегу, вдыхая влагу, ноздрями потянул воздух: « Как дымком на вроде тянет, не пожарищем, а вкусным, домашним!» Прибавил шагу, небо укрылось редкими звёздами и тонким месяцем. Темнота скудно висела над рекой, словно жалея его. «Ну, что, - подумал про себя, - надо на привал: что зря ноги бить?» Снова подошёл к реке, зачерпнул воды, попил, чтоб заглушить голод. Уши поймали какой - то звук, он стащил картуз с головы, прислушался - тишина, наверное поблазнилось. Развернулся спиной к реке, чтоб выбрать место для ночёвки, и обдался страшным жаром. В метрах десяти от него стояла чёрная фигура. В голове у Васьки мелькнуло:« Ой! Колдун догнал!»

Чудище произнесло:

- Эй, ты, чово тута бродишь, а?

Васька как онемел. Черная фигура приблизилась к нему. Присмотревшись он увидел, что это не колдун, а дебёлый мужик с лохматой бородой, тот громко сказал:

- Не шевелись! А то как пальну, так враз продырявлю башку! Калачик, а ну подь сюды!

Из - за кустов выскочила белёсая лайка с хвостом, закрученным в бублик. Резво подбежала к Ваське, начала обнюхивать его сапоги, затем уперлась носом в них и стала рычать.

- Во, знамо дело! Худой человек! - продолжила говорить борода, - Калачик за версту чует! А ну, подай голос : кто такой? Откудова?

Васька начал стучать зубами и трястись.

- Ты что, глухой али немой? Так руками махни али башкой!

На того словно столбняк напал, изо всех сил пытался выдавить из себя звук. Мужик подошёл к нему, отпихнул собаку.

– Поди вон, Калачик! Можа, он мирный человек, тока откель он тут в глухомани?

Васька прошептал:

– Помогите, спасите!

- Ну вота, разродился! О! Да тута молодечик! А ну, давай вдоль реки бреди, ну, ходи ходи!

Спотыкаясь о камни, Васька пошёл впереди мужика, оглядываясь, боясь: а вдруг как пальнёт сейчас в него. Увидел за кустами проблески огня. Подошли ближе - от костра отделилась темная фигура и пошла им навстречу. Голос из темноты спросил:

- Сидор, да ты не один, кого спымал?

-- А вота сейчас у костерка и разглядим добычу, что за птица и какого полёту!

Подошли к огню, вокруг него сидели люди, среди них были дети. Над костром висел огромный котёл и вкусно булькал. От сидящих, поднялся худой дед с белыми волосами и такой же бородой, оправил на себе обрезанный армяк.

- Вот славно Сидор поохотился,- оцепил он взглядом Ваську.

– Ну, садись, мил человек, погрей - ка душу!

Тот слабыми ногами плюхнулся возле костра. Старик, держа Ваську глазами, стал его расспрашивать:

-Ты чаво, милок, бродишь один? Уж поди, дело к ночи!

Тот чуть подумал, постукивая зубами ответил:

- Да беда приключилась - не по своей воле брожу!

Дед оглянулся, кому – то сказал:

- Дуня, подай чайку!

Грузная баба в широкой замасленной кацавейке встала, охая, подошла к большому самовару, который стоял поодаль, нацедила с него кипятка в глиняную кружку, добавила с заварника настоя, поднесла Ваське:

– Держи, ды не ошпарься, тока вскипел!

Глянула на дедка, кряхтя, пошарила в юбке, достала узелок и, развязав его, подала Ваське махонький замусоленный кусочек сахара:

- Не емши, небось? Вота, испей да сладенько погрызи - отпустит голод. Кружка обжигала ему руки, он осторожно поставил её на землю около себя. Потом огляделся: возле берега - причаленные огромные четыре лодки. Стал рассматривать людей возле костра: три девушки, молодухи, качающие свертки с детьми, поодаль - человек шесть рослых мужиков. Ещё мальчишки лет по семь, девчушки - подростки, играющие с собакой, несколько баб, остальных не успел разглядеть: его окликнул дед:

Милок, что за беда загнала тебя в тар - тарары?

Наклонившись, Васька взял кружку с чаем, обжигаясь, отхлебнул и, отведя глаза на пламя костра, пробубнил:

- Проведать послали баушку в деревню... Кое - какого провианту свезти, в лесу напали лихие люди, отобрали лошадь с телегой, самого привязали к дереву!

Народ с интересом придвинулся ближе к костру.

– Ииих ты, раскудри тя берёза!- воскликнул дед, - эт слава те Господи, что не прибили тебя! И хто те подмогнул развязаться?

Угрюмо пряча глаза в землю, Васька ответил:

- Жить захочешь так и дерево сгрызешь!

Молодайки, качавшие детей, закрестились, мужики дружно стали переговариваться. Молодой парень в смешном мятом картузе постучал себя по лбу согнутым пальцем, похлопал по прикладу ружья, которое было у него на коленях:

- Эх, братец! Ты пошто один поехал, кто без ружьишка - то в путь отправляется? Туточки шастает народец разный: беглые, каторжники, и так, людишки подлые. Урал – батюшка - большой, всех принимает и укрывает!

Старик оглядел народ:

- Мужики! Седни в ночь надо бы кому - то не спать, ды ружья не выпущайте из рук!

Сидор, дебёлый мужик с лохматой бородой, погладил приклад у ружья:

– Ну, я - то и посижу, покараулю, а там Митяйка сменит, коды сон начнет меня морить.

- А что, - продолжал допытывать Ваську старик, – места у вас тут лихие, а сам - то откель?

- Сосновский я!

- Нее, не слыхивал. Мы - то сами не тутошни, погорельцы. Молодые были - погнались за сладкой жизней! Ну, и подались в чужие края – там богатства не нажили. От трёх раз деревня горела! Решили судьбу не спытывать, а возвернуться в родимые места. - дед Тарарайка вздохнул,– а душа всё одно на той деревне осталася. Старуха в той землице лежит, ды деток троих малых в молодые годы схороняли. Сынка одного выростили, ды деревом в тайге прибило, ужотко двадцать годов было бы ему! Мужики ослобонили из - под дерева, притащили его домой, а все одно помер, ползимы маялся, кричал. Ты пей чаек, согреешься!

Васька трясущими руками взял кружку, начал прихлебывать пряный чай, загрызая кусочком сахара. Дед подвинулся ближе к нему и спросил:

- Ну, куды ты таперича? Домой по - светлому найдешь дорогу?

– Нее, - замотал тот головой, - уж два дня как брожу!

- Эко, мил человек, слава те Господи, зверьё не сожрало тебя!

Круглолицая бабенка, мешавшая варево в котле, махнула на старика рукой:

- Хватит тебе, дедко, выспрашивать, глянь, и так парнишка как не в себе!

Ваську потряхивало, озноб бегал по спине, а лицо горело жаром от костра.

– Ефим,- попросила баба, – подай - ка рыбу!

Тот протянул руку в темноту, достал небольшое берестяное ведерко, наполненное чищеной рыбой. Женщина, аккуратно отслоняясь от огня, забросила рыбу в котел. Через некоторое время варево закипело, выплёскиваясь на костер.

– Ксенька! - крикнул дед Тарарайка, - ты, энто, рыбу - то не развари, хватит ужо кипеть ей!

Два мужика подскочили, взявшись за концы палки, на которой висел котёл, сняли его аккуратно. Ксения обтерла лицо концом платка:

– Мужики! На двоих по чашке готовь!

Народ засуетился: достали котомки, начали резать хлеб, чистить луковицы. Бабёнка, улыбаясь румяным лицом, скомандовала:

– А ну, давайте подходи!

Сидор, подошёл к Ваське, подал ложку и огромный кусок хлеба. Ксения передала ему небольшую чашку с празднично белыми кусками рыбы.

- Ешь, мил человек!

Посмотрев на дымящуюся чашку ухи, голода уже Васька не чувствовал. Грудь и лицо согрелись от огня, а ноги и кисти рук были ледяными. Его лихорадило, и зубы выбивали мелкую дрожь. Дед Тарарайка оглядел всех, положил на себя крест:

- Господи, благодарствую тя за хлеб и соль!

Положил на себя крест и Васька, зачерпнул ложку варева, проглотил, обжигаясь, совсем не почувствовал вкуса, затем другую, также не чувствуя ничего. «Странно, - подумал про себя. - Вроде наваристо, а как горячая вода!» Хлеб не стал есть, с трудом осилил варево, встал, пошёл вслед за всеми к реке помыть чашку с ложкой. Холодная влага от реки охватила дрожью всё его тело, кое - как сполоснул чашку, отнёс бабе, поблагодарил её за уху и снова лёг у костра, пытаясь унять дрожь. Мужик, сидевший рядом, что - то спросил его. Он покачал головой в знак согласия, все дружно засмеялись над Васькой. Наклонившись к его уху, мужик громко сказал:

– Я то спросил, как тязовут, величают, а то за брюхом голодным не спросили!

- Василий я!

Мужик участливо заглянул ему в лицо, из – за спины вытащил зашарканный полушубок и накрыл Ваську. Тому стало теплей, и озноб перестал бегать по спине, он положил голову на руки и уснул. Снился яркий солнечный день, было очень жарко, Настёна брызгала на него водой из ведра, он ртом ловил влагу, руками утёр лицо, посмотрел на ладони - они были все в крови, от страха закричал. Сквозь сон почувствовал, как кто - то толкает его, и услышал голос:

- А ну, милай, проснись! Ужо утречко! Господи, да он в жару весь!

Тяжело разлепил веки, Васька, сквозь пелену увидел женское округлое лицо с голубыми глазами, прошептал:

- Мама, мама!

Баба заохала:

- Ды поглянь - ко: он бередит, виш, мамка ему показалась! Ох ты сердешный, приболел!

Дед Тарарайка, кряхтя, поднялся, подошёл к Ваське, наклонился над ним, положил ему на лоб свою костлявую широкую ладонь, покачал головой:

- Горит парнишка! Ох, оказия какая!

Сидор почухал бороду:

- Ды я ночью слыхал, как он всё бормотал чё то!

Мужик, который накрывал вечером Ваську полушубком, подскочил к догорающему костру, накидал в огонь веток, обхлопал себя руками, приговаривая:

- Эх, осень - тётка злая, эт не матушка - летушко: кажыный кустик ночевать пустит!

Схватил ещё охапку сучьев, бросил на разгорающееся пламя, огонь кинулся и начал облизывать сухостой. Народ уже весь проснулся. Две молодухи, задрав синие юбки из китайки, сверкая нижними из бязи, хохоча, схватили огромный ведёрный самовар, понесли к реке, налили воды, принесли на полянку, накидали шишек, воткнули трубу в самовар. Одна из них крикнула:

– Ну, готов сейчас будет, чайку пошвыркаем, пополощем брюхо!

Ксения отошла в сторонку за кусты, сняла платок, расплела и расчесала косы, уложила венцом вкруг головы. Затем покрыла повойником голову, сверху повязалась полушалком, пошла к реке, плеснула в лицо себе воды, утерлась нижней юбкой. Подошла к Ваське, оглядела его, приложила ладонь на его лоб, крикнула мужу:

– Поглянь - ко, Харитоша, он весь в огню, - кинула ещё на Ваську сверху чьё - то одеяло из кусочков разноцветья.

Мужики и бабы собрались кучкой возле Васьки. Сидор, что привёл его, почесал затылок, виновато сказал:

- Чаво таперь с ним делать, куды девать парняка?

Молоденькая девушка, кутаясь в большую шаль, испуганно прошептала:

- А вдруг он заразный, все переболеем!

Дед Тарарайка снял с себя бесформенную шапку - вяленку, возразил:

- А хучь он и заразный - не бросишь его тута, чай мы не нехристи! Женщины с детьми на руках завопили:

- Куды его тащыть? Мы с дитями!

Дед махнул на них шапкой:

– Идите отсель! Вона, варите кашу… С дитями оне! А другие без дитёв!

Высокая девушка с толстой косой и девичьей повязкой на голове, нервно приплетая ленту в волосы, прошептала:

- Красивый... Я такого на картинке в сундуке у Клавки видала.

Притопала грузная старуха с мокрой холстиной в руках, сдернула с Васьки одеяло и полушубок, расстегнула ворот рубахи, положила на его грудь мокрую тряпку:

- Шла бы отсель, Маруся, не пялила бы глаза!

Девушка обиженно поджала губы, отошла. Старуха, щуря подслеповатые глаза, наклонилась ближе к Ваське, рассматривая его:

- Ииих ты, хорош! Обличья не деревенска! Больше на барскую схожа, - потащила из - под одеяла кисть парня, внимательно оглядела, ощупывая, - уж не уработался, и рожа - то прям ангельска! Матушка, небось, по нему убивается, весь лес убродила, искамши, ан вот, сердешный, в болезни! Ну, спи, спи! Пойду, травушку посбираю, - перекрестила его красное лицо в испарине.

Очнулся Васька, что - то его качало и кружило, перед глазами колыхалось пышное и серое: « Где это я»? Вздрогнул, в его глаза заглянул седой старик. Васька испугался: «Нежто помер?» Онемевшими потресканными от жара губами зашептал:

- Прости Боженька, не наказывай меня!

– Шурка, – крикнул дед, - поди сюда: очнулся парнишка!

Осторожно пробираясь по загруженной лодке, женщина подошла к Ваське, всплеснула руками:

- Слава те, Господи, очнулся! Ну, напугал ты нас - думали схороним… А родные так и не узнают, и не найдут могилку твою ... Вот погляди – ка, оклемалси! Ну что, горемышный?

Васька припомнил, как пришёл с мужиком к костру, как ел уху, а дальше ничего нет в башке. Тело всё больное, поламывает, голова словно один большой нарыв. Даже моргать глазам больно. Женщина поправила на нём одеяло, участливо поглядывая на него:

- Сейчас к бережку пристанем, чайком побалуемся, завтрева уж под Екатеринбургом будем!

Тот ничего не понимал: что она такое говорит, ему было хорошо от того, что он не помер. Ваську качало в лодке, он глядел слезившимися глазами в неласковое осеннее небо, на стайки пролетающих птиц над рекой. Через часок мужики по двое налегли на весла, причалили к берегу, вытащили лодки на мелководье. К нему подошли два рослых парня, подняли его на тулупчике, положили на берегу. Рыжеватый парень с оспинками на лице весело сказал:

– Топерь ты мне как брат: натаскался я тебя! Лежи, сейчас ельничку под тебя приложим!

- А ты пошто меня таскал? - спросил Васька.

- А как же не тошыть тебя? Ты, брат, в беспамятстве был цельных три дня! И на бережку из - за тебя сиднем сидеть не будешь, и не бросишь! Нам до места добраться нужно. Осень ждать не будет: как захмарит, задожжит, спасу нет, ночи охолонули. Да ты всё кричал! Отца да мать звал, да ишо колдуна всё просил прогнать.

Васька слабо улыбнулся, во рту сладковато и подташнивает. Рыжий ушёл, вернулся с огромной охапкой молодого ельничка, бросил его на землю, сверху ветки накрыл дерюгой. Подошли парни, подняли Ваську и положили на подстилку из ельника. Над ним наклонилась баба с улыбчивым лицом, кивнула ему:

- Жив, милок?

Прикрыв глаза, тот тихо ответил:

- Ды, навроде, живой!

– Я - тётка Шура! Ничё... Своих шесть душ выходила - вона какие крепкие парни да девки, и ишо и последыш подрастает. Сейчас настою попьёшь и затем чайку, уж ты сильно в горячке был - такого насказывал... Страсть Господня! Ох, что только жар не нагонит, всё кричал про убивца какого – то. - женщина положила ему ладонь на лоб, - слава Богу - не горишь!

Он испугался: а вдруг что наболтал лишнего! Стал оглядывать народ. Несколько мужиков возились возле лодок, ребятишки с визгом бегали по берегу реки, бабы копошились возле костра. К огню подошёл Сидор, держа в руках несколько молоденьких сероватых зайчат. Бабы заругались на него:

- Поди в лес, там тащи с них шкуру, да порежь на куски, а то с души воротит!

К Ваське подошла, улыбаясь, молоденькая девушка с кружкой в руке:

- Мамка настою напарила, приказала, как чуток остынет, так вам испить.

Тот вытаращился на неё: какая она необычная! Волосы белые, как лён чёсанный, а глаза чёрные, узкие, как щёлки, щёки румяные и ротик сердечком. Наклонившись к нему, та строгим голосом приказала:

– А ну, приподнимайтесь, - зачерпнула настоя, протянула ему ложку с ним.

Он охотно проглотил горьковатую влагу, смотря в лицо девушки. Та смеялась щёлками глаз. Васька с наслаждением потянул ноздрями девичий запах, который шёл от неё: то ли речной воды, какой - то кислинки, и ещё - разноцветья трав. Прошептал:

- Чудно пахнешь!

Та закраснелась, так что кожа под волосами стала розовой. Легонько брякнула его ложкой по лбу.

- Да вы на поправку пошли - глаз блестит, и сам не квёлый! - поставила кружку возле него,- пейте ишо, тоды и силы придут, на ноги быстро встанете!

Он взял кружку с настоем, стал прихлебывать, кося глаз на девушку, которая ушла к реке. Допил всё, откинулся на лежанку, через некоторое время начал потеть. Тётка Шура подошла к нему, держа в руках его синюю рубаху.

– Давай – ка, милок, сменим, - стащила с него чужую серую рубаху, надела на него другую, - вота, уж раз пятый переодеваем - болезнь вся потом выходит! - кинула мокрую рубаху на траву, крикнула, - Олёна, сполосни хворь с неё!

Девушка подошла, наклонилась, подняла рубаху, пошла к реке, заплескала её в воде, громко начала хохотать, что - то, отвечая двум рослым парням, перебирающим небольшую сеть. Васька позавидовал им, но встать сил не было: кружилась голова. Румяная повариха хлопотала возле костра, варила гороховый кулеш: покидала в котёл куски зайцев, картошек нерезаных, заболтала всё толокном, жарко улыбаясь, попробовала варево:

- Ох и наваристо вышло!

Вскоре всех позвали на паужинку, повариха принесла Ваське чашку похлёбки:

- Ну что, осилишь? Хлебушка тока немного осталось: всем на два укуса. Но ничё, дай Бог - завтрева на месте будем!

Возле него присела Олёна с матерью - присматривали, чтобы не опрокинул на себя. Он с удовольствием хлебал кулеш; слабая рука дрожала, голова плыла, но осилил до дна. Девушка взяла из его рук чашку:

- Вона, зарозовелися - на поправку идёте!

Быстро начало темнеть, поднялся холодный ветер. Мужики разожгли ещё два костра, чтоб всем хватило тепла. Двойни у молодухи начали орать. Мать её заворчала:

– Чой - то запазлили дитяти, нешто животы прихватило?

Недовольная молодуха огрызнулась:

- С чего им болеть? Акромя титьки ничем не прикармливала!

- А можа с глазу!

- Да кто их глазил, все на мне висят!

–Тады с голоду,– возразила её мать,- раз орут, тады молока не хватает: мыслимо ли - двое! Они тя всю вытянули до капли. Говорила: коровушку, золотую кормилицу нашу, с собой надо было брать!

Рядом сидящий молодой мужик ответил резко:

- Ты, маманя, как удумаешь чё - нить! Эт твоей корове отдельно плот надо было рубить! Вот и плыла бы ты со своей животиной на плоту! А она как бы сиганула с него в реку со страху! И ты вместе с коровой на дно!

– И то правда твоя, - успокоилась мамаша.

Васька прислушивался к разговорам, сонно щурил глаза на костёр, гнал из головы чёрные мысли: «А не пропаду уж теперь, раз не сгинул в тайге - мир не без добрых людей!» Украдкой разглядывал народ: похоже, что три семьи, ребятишек насчитал штук одиннадцать. Ещё три девушки: одна, видно, просватана - коса уплетена с середки; белявая Олёна; третья - чернявая, с кудрявыми волосами и округлым лицом, с пышным телом. Две старухи, дед Тарарайка, и ещё один дед, но дебёлый, с окладистой бородой и мрачным взглядом. Остальные - мужики да бабы. Вскоре все угомонились. Олёна подсела к деду Тарарайке:

– Деда, скажи каку сказочку!

Ты что, девка! Уж невеста, а всё те сказывай небывальщину. Сыми свою обутку, дай - ко гляну, доносишь до дыр, покуда пальцы каши не запросят!

Девушка, поглядывая с усмешкой через костёр на Ваську, ловко стащила коты. Дед, покачивая головой, стал их рассматривать:

- Эко дело - сносила! Ишь, подмётка тонкая, надысь, и порвётся, а носы - поглянь. Надо бы латку наложить. Ох, лихоманка, а не девка!

Олёна прижалась к его плечу:

-Деда, не ругайся, лучше сказывай!

Подростки быстро все переметнулись на их сторону. Дед Тарарайка из - за спины достал мешок, из него - деревянную ногу для ремонта башмаков, кусок кожи, шило, дратву. Сдвинул на затылок вяленку и начал говорить тихим, таинственным голосом:

- Вота, ишо мальчонкой был, годков шесть было мне. Наши - то ушли за реку косить, прошло дня три, мать хлебов напекла и говорит: поди - ко, Гришаня, снеси нашим работничкам хлебушка - без него много не наработаешь! Сложила в котомку два каравая ржаного, ещё чёт приложила. Я ей и говорю: маманя, может я с утречка снесу хлебушка на покос нашим? А она мне: поди да поди, до темноты успеешь, а то, вишь, никто не объявился из них! Ну, потопал я через деревню к реке, ну что с мальчонки взять: там поглазел чуток, с друзьями заигрался, времечко и убежало. Уж сумерки засинели, и месяц тоненький на небушке появился, звездочки махонькие вкруг него захороводились. Я - то шагу прибавил, спужалси, что от мамани попадёт за то, чё припознился. Подхожу, значится, к реке, слышу смех, кто - то плещется в воде. Ну, думаю, девки наши, деревенские, купаются. И решил я их спужать: кустиками тихохонько пролез к мосткам, а они новехонькие, ишо желтенькие, дожжами не притемнило.

На реке что - то всплеснуло и ахнуло, вода забилась о берег. Все вздрогнули и повернулись, глядя в темноту на реку. Молодой парнишка, резавший свиристёлку из ивняка, захохотал:

- Вота вам и нечиста сила!

Тетка Шура обернулась в сторону говорившего:

- Типун те на язык - накликай, накликай!

Олёна крикнула:

- Да тише вы! Сказывай дале, деда!

Тот, прокалывая шилом латку, кряхтя от усердия, хитро оглядел ребятню, продолжил рассказ:

- Ну дык, подполз я, кусты раздвинул и обомлел! Сидят девки на мостках в чем мать родила, волосы долгие, на головах цветки жёлтенькие и хохочут так, что жуть берет! Наши девки так не смеются! С лица оне кабы беловастенькие, кабы прозрачны, и свет от их дурной идет. Я хоть и несмышлёныш, но в понятие вошёл, смекнул: не нашенские оне! Сам сомлел, от их глаз оторвать не могу и креста не соображу на себя положить. Тело стало тяжёлое, корячусь, отползти бы, ан нет! Набрался сил, глаза зажмурил, как подскочил на ноги, ну и заорал что есть мочи: Господи, спаси меня! И кресты на себя давай ложить. Девки - то энти как сиганут с воплями в реку, аж брызги выше мосточка, и тихо сразу стало, тока бульбочки и цветочки жёлтенькие по реке плывут. Стою я как столб, бежать назад страшно, и через реку боюсь. Туточки смотрю - кто - то идёт по мостику, совсем я спужалси, ну и бежать в деревню! Тута слышу: как навроде тятин голос: Гришаня, сынок, ты куды побёг? Остановился я, крест на себя кладу а он все ближе и ближе. Я ему как закричу: ежели ты мой папаня, так крест положи на себя. Он остановился и давай креститься. Силы небесные! Точно - тятька мой, не оборотень! Кинулся я к мосту, а по нему не побежал, не смею ступить. Подошёл тятя, я к нему кинулся, весь трясусь, давай ему все сказывать, а сам - то тащу его от реки: айда скорееча отсель: туточки нечистая сила, поглянь, вона мостки мокрые! Отец мне и говорит: шёл сюды и слышу, что кто - то так заливисто хохочет, ну, думаю, должно быть девки! Ишь ты, а и не девки вовсе! Может, сынок, те приблазнилось? А уж сумереки загустились, туман попёр густой из - под мостика. Говорю отцу: в кустах, тамотко, котомка с хлебцем, айда заберём! Зашли в заросли над рекой, подобрали котомку, я папаню толкаю, говорю ему: поглянь на речку: вона, цветочки жёлтенькие плывут, это у них на волосах были. Тока я это сказал, из реки вода столбом как поднялась и окатила нас с головы до ног. И хохот такой страшный, что мы с отцом кинулись бежать на деревню! Уж только утречком отец пошёл на покос, а мосток освятили в этот же день. Вот так, душа моя, быват! Довелось и мне русалок видеть.

Ребятня сидела тихие и настороженные. Первой завыла Катенька:

– Маманя! Я боюсь: утащут русалки меня в реку!

Тетка Шура встала, подошла к дочке, закутала её в большую шаль, посадила возле себя:

- Вот уж, дедко, наплёл целый короб, напужал дитёв - таперь спать не будут, придумал небылицу! Старый, вона, борода уж белая, а ума не нажил!

Дед Тарарайка хитро улыбнулся, покачал головой:

- Пошто небылица? Ты,Шурка помнишь бабку Дорофеюху? Ды, вот она сказывала: у них молодайку уморили энти хвостатые!

Васька так и не дослушал до конца, а провалился под говорок в глубокий сон. Снилась ему Настёна с рыбьим хвостом из под юбки, и тело окровавленного отца, плывшего по реке, тот кричал: « Жеребец ты, Васька!»

Он очнулся от страшного сна - уже было раннее утро. Серое небо с угрюмыми облаками стелилось низко над тёмной рекой. Народ просыпался, радостно переговариваясь. Всех растормошил день, которого они ждали. Тётка Шура молилась с двумя бабками, стоя на коленях: « Господи! Дай нам силы, не покинь нас, Отец Небесный, в этот час, благослови нас в дороженьку и дай благополучного исхода!» Мужики кинулись снова осматривать скарб в лодках, туже затянули веревки. Повариха уже румянилась от разожжённого костра, начала варить кулеш, разожгла огромный самовар. Ваську пугала вся эта суета: видимо, сегодня точно до места доберутся: « Куда мне потом? Ну, на все четыре стороны!» Олёна окликнула его:

- Чё пригорюнились? Айдате ближе до каши - некоды горевать, а то и чайку не достанется: вона, как шустро хлебают!

Васька вылез из - под полушубка, подпоясал тонким ремешком рубаху, напялил свою поддёвку. Глянул на свои штаны – они все залоснились от грязи, вздохнул: « Зима на носу, а я гол, как сокол, вона, как погода хмарится!» Подошёл к реке, она недружелюбно и зло катилась, отражая тяжесть тёмных туч. Плеснул в лицо холодной воды, утёрся подолом рубахи. Пошёл к костру, повариха подала ему кружку чая и каши, пахнувшей дымком. Он стал помешивать ложкой, остужая её. Старуха в чёрном платке, заглянула в котел с кашей:

- Ох, и напаратила кулеша густо! Так и не хватит крупы, абы пожиже варила!

Повариха рассмеялась розовым лицом, согретым огнём:

- Ба Дуня, ешь, не горюй! Подай свою мисочку - положу тебе!

- А положь, милая, положь!

К костру подскочила кудрявая Феня:

– Я тоже оголодала: вечером тока чай похлебала!

Старуха, нахмурившись, оглядела девушку, недовольным голосом пробурчала:

- Чот тя прёт, как на дрожжах! А не брюхата ли ты, девка?

Девушка вспыхнула румянцем на лице, ладошкой прикрыла глаза. К ним подошла такая же чернявая и полноватая баба, похожая на девушку:

- Мама, что у вас язык, как помело? Народу, вона, полно, а вы девку позорите!

Старуха махнула на них ложкой:

- Ты, дочка, не шуми, я не со злого умыслу: не доведи Господь, вдруг кто сблудит над ей! Парнякам чаво: сунул, вынул и пошёл! А ты опозорена на весь мир! Кажный те в пузо плюнет, покель выносишь приблудыша!

Феня зарыдала в голос. Мать обняла дочку за плечи, увела от костра, приговаривая :

– Ды не слушай ты бабку: у неё, вона, зубы болят - всю ноченьку маялась! Вот и норовит от болестей своих укусить кого – нить!

Дед Тарарайка подсел к Ваське с кружкой чая:

– Ну, чаво, милок, пригорюнился? Вижу, тягомотно у тя на душе! Ты ведь сказочку сказывал про себя больно складно. Худо тебе ? Молчишь, ну, молчи! Душа должна переболеть, тады горе само запросится наружу.

Дедко начал шумно прихлёбывать чай, допил и снова начал пытать Ваську:

- Ну, куды дальше лыжи навострил? Можа, домой будешь потихоньку добираться, али где пристанешь?

Сидор, который встретил Ваську возле реки нахмурился, тихо проговорил:

– Ну, что ты дед пристаёшь, не робёнок он, чай, пусть сам думает. Кто его гонит, чаво его гонит, и кака маята догонит?

Мужики начали покрикивать на баб: «Чаво расселись? Вона, непогода сейчас налетит и обласкает!» Погрузились все быстро в лодки, река величаво подхватила их своим мощным течением и потащила, радуясь работе. Через часок морось с тёмных туч начала цедить влагу, стало ветрено, пришёл боковой сильный ветер, он стал захлёстывать лодки водой. Сердитый косой дождь накрыл реку и плывущих. Уже собрались причалить к берегу, чтоб переждать непогоду, как внезапно дождь и ветер отстали. Тучи разбежались по краям неба, и его синева пригладила реку, вода стала прозрачной и спокойной. Солнце празднично заиграло на небе. Тетка Шура перекрестилась на золотой диск: « Добрый знак»!

Через пару часов берега реки ожили. По обеим сторонам потянулись деревеньки, мужики на лодчонках, мостки с бабами, хлопающими белье, визги играющих детей. Река величаво повернула, и справа, словно сама матушка природа распахнула душу, белоствольно захороводились, как девки на гулянье, березки. Вода, широко разлитая в ложбине, образовала огромную заводь. Вдалеке на взгорушке белая церквушка с голубыми куполами, пред цветом которых небо стыдливо блекло, крестики высвечивались позолотой, словно ангелы присели на голубизну. Высокие дома с резными наличниками по обоим сторонам заводи. Шура упала в лодке на колени, запричитала в голос: - Здравствуй, сторона моя, сторонушка, ласковая моя! Господи, благослови этот день, кады я возвернулась в отчий край! -завыла ещё громче, поклонами задолбила днище лодки, пугая детей.

Её муж Федор похлопал жену по спине:

– Ну, мать, не вой, радуйся!

Мужики перестали грести, поснимали картузы. Дед Тарарайка что – то зашептал, его глаза заблестели от слез. Кто-то крикнул: «Не томи, причаливай»!

Мужики дружно навалились на вёсла, и лодки рванули к желанному берегу, бурля воду, оттесняя небольшие лодчонки, причаленные возле огромных подмостков из брёвен. Мужики, бабы, ребятишки, галдя, стали выходить на берег, разминаясь от долгого сидения, всматриваясь в родную сторонушку, не решаясь идти дальше. На лужайке стояли больше десятка мужиков. Двое из них, обнажённые по пояс, под выкрики толпы то ли боролись, то ли дрались. Тот, кто был моложе, навернул под дых другого. Тот обмяк и упал, стал хрипеть, хватая ртом воздух. К ним подбежала баба в полосатой юбке, в синем цветастом полушалке, схватила большую ветку, начала хлестать молодого по спине:

- Шли бы отсель! Что вам: шлея под хвост попала? Пошто уродуете друг дружку, нешто земли вам мало? Неча рядом дома ставить, раз мира нет меж вами! Неровен час - поубиваете себя! Это мыслимо ли дело: брат на брата, и давай морды бить!

Мужик, который валялся на земле, встал, утирая кровавую сопатку:

- Ну, Лукашка, силён ты, братуха! Я ослаб, остарел ноне: эт я на сколь годов старше тебя?

Молодой подошёл к брату, похлопал его по плечу:

- Не забижайся, Тиша, давай мир! Ты ведь сам хотел, чтоб новые дома рядком были. Ставь белую барыньку, и дело с концом!

Тихон сморкнулся кровью:

- Погодь, рожу умою, а то баба моя сейчас ещё и скалочкой отвесит. Не любит она, коды я в драку лезу, ну и до казенки сбродим!

Он, шатаясь, пошёл к реке, увидел стоящих на брёвнах чужих мужиков и баб, грозно спросил:

- Хто такие? Не нашенские...Чаво выставились? Подите отсель!

Тетка Шура, приставив ладошку ко лбу, вглядываясь в мужика, воскликнула:

- Тишенька, братец дорогой!

Завыла в голос и бросилась в ноги мужику, обняла сапоги. Тот опешил, шмыгая окровавленным носом, завертел головой по сторонам:

- Чо ты, баба, очумела! А ну, приберите её! Да ты пошто пристала?

Она подняла заплаканное лицо:

- Тишенька, братец, али не признал?

Тот, размазывая кровь по морде тыльной стороной руки, прошептал:

– Шурка, ядри тя в корень! Сестра! Вот оказия! Мы - то уж и не ждали вас! Как надысь передала весточку, что возвернёшься, так с той поры два годочка прошло! Ну, уж не признал - остарела...На мать нашу, покойницу, схожа стала!

Поднял, обнял её крепко расцеловал в щеки. Подошёл к толпе, воскликнул:

- Ого, сколь вас! Нежто и дед Тарарайка тута? Жив, пенёк трухлявый, возвернулся, горемыка! Чё, не сладко на чужбине?

Дед заплакал:

- Ой, Тиша, не сладко! Тока и жил думой о землице родной! Топерь и помереть можно!

Тихон обнял старика, похлопывая по спине:

- Пошто помирать? Мы, вона, домишки с брательниками заладили новые, и ты нам на подмогу! Печи не разучился ложить? Лукашка, кликни народ, сродственнички возвернулись, давай на подмогу.

Стало шумно, весело. Все кинулись разгружать лодки. Часа через два накрыли столы около недостроенных домов братьев. Собралась вся деревня, бабы натащили пареного, вареного, пирогов. Тишка с Лукашкой сбегали до казенки, прикупили два больших шторфа водки. Староста , дядька братьев, махнув рукой, крикнул:

– Гуляйте, мужики и бабы! Ставлю самогоночки полведера, как - никак, сёдни день Веры, Надежды и Любови!

Народ весело зашумел и загулял. Васька выпил чуть водки - махонькую рюмашку, которой обносили, голова закружилась, нахлебался горячей похлёбки, сваренной тут же во дворе, немного побродил по деревне. Она была небольшая, тянулась вдоль реки, и сразу за косогором начиналось огромное село. Дед Тарарайка подсел к возвратившемуся Ваське:

- Ну что, милок, как тебе тута? Поглянь: кака красота! Я родился в энтих местах! Изба наша уж давно завалилась, а я вот ишо скриплю!

Тот слушал деда, привалившись к срубу нового дома, косил глаза на девчат, те с визгом играли в «Гори, гори ясно!» Степенные молодки, сложив руки на груди, следили за малыми детьми и судачили, громко смеясь. Народ то собирался толпой, орал песни, то расходился, пришёл гармонист, бабы и мужики заплясали, подняв пыль. Далеко за полночь дед позвал Ваську:

– Айда, Васенька, головы приложим на сеннике у Тишеньки, в старом дому, там ужотко нам налажено.

Неделя прошла незаметно, пока все определились: кто чей родственник, кто где будет жить, да где строиться. Шура и Фёдор купили готовый сруб, но не в деревне, а на краю села - закипела работа: стали возводить крышу, пристраивать подворье. Васька остался помогать её семейству - никто его не гнал, но особо и не жаловал. Делал всё как во сне. Одежда совсем износилась, поглядывал на молодёжь, которая нарядная после работ ходила на гулянье. Как - то вечером тётка Шура и её муж позвали его:

- Вася, пойдём - ко на бревнышки, присядем.

Федор накрутил козью ножку, задымил, поглядывая на Ваську:

- Вот, свела нас жизня с тобой! Как думаешь дальше? Ежели ты с нами, никто тебя не прогонит. Мы с матерью понимаем: одному плохо, да ещё о жизни нет понятия у тебя. Не поймём - какого ты роду, откель ты? Помалкиваешь про себя! Может, чёрных дел за тобой и нет. Глянулся ты жене моей, ды и мы с дедом нашим не супротив. Сыны - то уже своей семьей хотят проживать отдельно от нас. Другой - схоронен на чужбине, две дочки тоже уж мужние, другие - Павла ещё не заневестилась, а Катенька совсем махонька. Тетка Шура погладила Ваську по плечу:

– Вижу: маешься! А сколь годочков - то тебе?

Тот вяло ответил:

– Да по лету шестнадцать сполнилось.

Федор продолжил:

– Вот, народ интересуется тобой, и наши детки спрашивают. Ежели с нами решил прижиться, дык бумагу надо. Поживёшь с нами, пообвыкнешь, через пару годочков можа и девку себе приглянешь. Так и сложится судьбинушка: пригладь жизню свою, чаво бежать, незнамо куда! А ежели ты надумал домой, так мы держать не станем, решай, мы не торопим.

Федор встал, распрямил спину, покряхтывая:

– Мать, я пойду спать, устал.

Шура погладила Ваську по волосам:

- Чисто шёлк, а не кудри! В кого волосья - в мать?

– Не знаю,– ответил Васька,- в мать, наверное, не помню я её, померла после родов.

– А батюшки! -воскликнула она.- Царствие небесно ей! Как звали матушку?

- Василисой! Отец сказывал: больно красивая была!

- А батюшка жив твой , а Васенька?

Он вздрогнул:

- Ды живой. Мачеха меня ростила!

Покачав головой, тётка Шура тихонько проговорила:

- Ну, с мачехой жисть - не сахар! Хотела за родню тя выдать,

ну лицом не схож! Мы, вона, широкорылые да пегие, а ты чернявый, да ладный весь!

Васька засмеялся, тётка Шура тоже улыбнулась:

- Девки наши на тебя все глаза обмозолили, так отцы гоняют, Олёну за космы надергали, чтоб не пялилась на тебя! Вот, Васенька, прирастай уж куда - нибудь, а то будешь мытарить всю жизнь! Ну, посиди чуток да спать ложись, устал, небось.

Он ещё немного посидел. Солнце спустилось к редкому лесу, который окружал серые невысокие скалы. Встал, решил немного пройтись, обдумать, что ответить Федору с Шурой. Пошёл по Беловодью. Дома справные, много крыш крыты тёсом, виднеются и железные. Прошёл мимо трёх лавок. Девки - как картинки, сидящие на лавочках, парни в наброшенных пиджаках, блестя лаковыми козырьками картузов. Хорошее село: чисто, богато живут. Спустился к реке - мальчишки на вечерней зорьке ловили рыбу. Пошёл по тропке, в воздухе догорал теплый осенний день, пахло вкусно дымком, берёзовые стволы стали ярче, а золотые листья словно короновали деревья, просвечиваясь упавшим солнышком. Ухом поймал звуки: то ли девки поют, то ли народ говорливый где - то. Ярче запахло дымком и жареным мясом, послышался струнный мотив, подумал: « Не балалайка... На гитару схожие звуки»! Ещё немного прошёл вперёд - взору открылась поляна, на ней стояли две большие крытые тряпьём повозки. Три костра, мальчишки купающие на реке штук шесть коней. Два смуглых, черноволосых парня в расшитых жилетках, под ними - красные рубахи, широкие штаны заправлены в сапоги гармошкой. Поставив ноги на пень, держали в руках гитары, старательно перебирали пальцами струны. Женщины в цветных долгих платьях и в ярких шалях с копнами волос поют гортанно и хлопают в такт ладонями. Девочки старательно пляшут под одобрение старухи. Красивая брюнетка в пышных юбках, повязанная красной шалью крест на крест. Её изящные оголенные руки взлетают вверх, стуча в бубен, красиво подстёгивают ритм для гитаристов, поющих и танцующих. Васька остолбенел: «Ах вот они какие цыгане - слышать слыхивал, но никогда не видел!»

Цыганка, что стучала в бубен, крикнула красивым голосом:

-Эй, чернявый, ходи к нам! Не боись - не съедим: мы уже поймали вот такого же... Поглянь, висит на вертеле, сейчас дожарим и слопаем!

Поляна огласилась хохотом. Ещё одна молодая женщина с голубым шёлковым платком на копне кудрявых волос поднялась от костра, добавила:

- Что, маладой, испугался?

Васька направился к костру, две огромные собаки преградили, рыча, дорогу. Брюнетка с бубном, с тёмными рисованными бровями и гордым профилем обожгла его взглядом глубоких, больших, бархатных, черных глаз.

-Авэн! (пошли), - крикнула собакам. - Красавчик, куды идешь, на ночь глядя? А то мы пригреем! Ох, люблю синеглазых!

И снова народ беззлобно захохотал. Жаркая цыганка подошла ближе к Ваське, осмотрела его сверху донизу, поцокала языком, что - то сказала народу. Затем обратилась к нему:

- Ну что, ангел с чёрной душой, куда ноженьки направил? Где твоя мать? И как она такого красавца родила? Хочу у неё секрет выпытать, как такого красавчика родить! Хорош чавалэ (парень)! Но не гаджо (не цыган)!

Цыгане, в основном женщины и дети, стали окружать его, посмеиваясь и покрикивая:

- Давай к нам в табор! Жить будешь, как вольная птица! Научим лошадей воровать! Наши молодцы научат на гитаре играть! Женим на нашей цыганке!

Васька осмелел, заливаясь румянцем, сказал:

- Да я...это...Маненько умею играть на гитаре!

Цыганка кивнула головой. Молодой парень с кудрями до плеч в тёмно - вишнёвой рубахе с пышными рукавами поднялся от костра, подал ему старенькую гитару. Тот взял её в руки, теплую нагретую от огня, провёл ладонью по струнам. Поставил ногу на пень, и ловко выдал несколько звуков, прислушался к трепету струн, и пошёл ловко перебирать их. Цыгане покачивали головами, переглядывались Васька весь в упоении, словно не пальцами, а сердцем трогал струны, аж самому заплакать захотелось! Женщина шлёпнула ладонь на струны:

- Красавчик, а ты случаем не цыган?

Он, счастливый, покачал головой. Парень забрал гитару, показал рукой на костер:

– Садись - гостем будешь!

Васька присел, стал осматриваться вокруг. Поодаль стояла группа мужиков, возле другого костра сидели с десяток женщин. На ещё одном костре жарили барана - два молодых цыгана крутили вертел. Огромный жестяной чайник закипел на костре, возле которого сидел Васька. Подошла старая седая цыганка, краем юбки взялась за горячую ручку чайника, сняла с огня. Ворча на своем языке, достала из кармана своей пышной засаленной юбки узелок, развернула тряпку, засыпала смешанные травы и чай в кипяток. Крикнула зычно что - то в сторону кибитки - из-за полога высунулась лохматая башка пацанёнка. Он мигом подскочил, подбежал к старухе, подал ей тяжёлый узел, та, кряхтя, села на землю, положила его на колени, развернула старый платок, в который была завернута большая головка сахара. Огромным ножом, тупой стороной, начала его колоть, да так ловко - аж загляденье! Повернувшись, взяла из - под кустика корзинку, из неё стала доставать расписные чашки, округлые, без ручек, для чая. Народ стал подходить к костру, присаживаясь вокруг них. Старуха положила на траву платок с сахаром, маленькая девчушка сняв с себя фартук, подстелив его рядом на землю, насыпала из льняного мешка большую кучку разномастных баранок. Та, что была с бубном, начала разливать чай, и первую чашку чая подали Ваське.

Красивый, пьеса (пей) чай, пей - сначала гостю!

Он, стесняясь, принял чашку, благодаря:

– Спасибо!

- Бери сахар, не бойся - свежий, сегодня на базаре украли!

Цыгане захохотали, дети с любопытством разглядывали Ваську и перешёптывались. Тот аккуратно поставил чашку, приподнялся, взял кусочек сахара, сел на место. Осторожно взял двумя руками чашку, поднёс к лицу, вдохнул ноздрями горячий золотистый аромат, отпил глоточек чуть горьковатой пряной влаги.

- Ну что, хорош чаёк?- спросила цыганка, разливавшая чай.

Улыбнувшись, Васька причмокнул:

- Я такой не пивал!

– Эээ, кучерявый, это цыганский чай, нагаворенный: вот напьёшься и в жеребца обернёшься, а мы тебя на базар сведем и продадим!

Народ так загоготал, аж кони шарахнулись! Он тоже засмеялся, добавил:

- Чай у вас - как божья слеза!

Старая цыганка покачала головой, ответила скрипучим голосом с акцентом:

– Эээ, маладой, в бога мы не верим! Наш бог - вольный ветер, лошади , костёр и песни. Это вы, русские, на дощечки молитесь да огромные дома для него строите! Только вы забыли его спросить: зачем ему богатые церкви да золотые кресты на этой грешной земле!

Цыганка, та что первая с Васькой заговорила, добавила:

- Бог должен жить в твоей душе!

Старуха грозно махнула на неё рукой:

- Цыц, Лали, не перебивай!

Васька про себя подумал: « Имя какое странное: как собаку зовут, и ему стало смешно».

Два молодых парня в красных рубашках, поверх которых были надеты черные бархатные засаленные жилеты, расшитые золотой нитью, стали срезать мясо с жаренного барана. Румяные куски дымились, истекая соком. Парни, обжигая руки, облизывая и причмокивая пальцы, кидали срезанное мясо в огромную деревянную чашу. Старая цыганка послала куда - то мальчика. Через некоторое время к костру степенно подошли мужики, человек восемь, все чернявые и статные . Среди них, держась за руки, шли совсем юная цыганка с красным цветком в распущенных волосах и парень в шляпе и чёрной подпоясанной рубахе с огненно - алым поясом. У цыгана лицо было нервно - бледным, и тонкие красивые усы дергались. Девчонка не отводила глаз от парня. Статный цыган с седой курчавой бородой, в длиннополом жилете из облезлого белого козла, в сапогах с лаковыми голенищами, в рубашке на выпуск похлопал молодого парня по плечу и подтолкнул его вместе с девчушкой к костру. Затем обошёл эту странную пару, поглядывая на них одобрительно. Поправив на животе пояс, похожий на серебряный, из квадратных бляшек на нём нож в ножнах, цыган погладил бороду, сбросил с головы на землю широкополую чёрную шляпу, поднял руку и приложив её к груди, громко сказал:

- Явэн састэ ( будьте здоровы)!

Толпа одобрительно загудела. Молодой парень поднялся, пошёл к повозке, достал из неё огромную потрёпанную шкуру медведя, вернулся с ней к огню, разогнав молодняк, кинул шкуру возле костра. Рукой пригласил цыгана, который приветствовал народ. Старый цыган вальяжно сел на неё, пригладил волосы с проседью. Старуха налила чай, передала, ему подали и придвинули блюдо с дымящимся мясом. Молодцеватый цыганёнок подал старому длинную раскуренную трубку. Седой затянулся, выпуская дым. Сделал знак рукой, к нему подошла и присела рядом Лали, он стал что – то спрашивать её. Женщина отвечала ему тихо, пожимая плечами, и рукой показывала на Ваську. Наконец Лали встала и обратилась к тому:

- Наш барон хочет говорить с тобой!

Старый цыган трубкой тыкнул в него:

Зачем забрёл в наш табор? Если ты с добрым сердцем - то ночуй с нами: у костра места хватит! А если со злом, - то неси свои ноги туда, куда они несут твою буйную головушку! Нет нам дела до тебя: цыгане народ не любопытный! Если ты гость - мы не прогоним, накормим и напоим! - барон, шумно сопя, затянулся дымом из трубки, резко добавил, - только не жалуем мы чужаков - утром иди на все четыре стороны!

Васька вскочил на ноги, ничего не сказал, только покачал головой в знак согласия. Барон достал нож из ножен и, втыкая его в огромные куски мяса стал раскладывать их в приготовленную разномастную посудину. Два молодых цыгана принесли небольшой бочонок, стали разливать из него вишневого цвета жидкость. Барону, сидевшему на шкуре, подали кружку с напитком из бочонка, он встал, поднял высоко с ней руку и, обращаясь к молодой паре, что - то долго говорил. Поднесли и Ваське напиток в глиняной кружке. Молодая девушка со смоляными косами, украшенными бусами, и тюрбаном на голове из платка весело сказала ему:

– Пей!

Он хлебнул сладко - кислый напиток, удивленно спросил:

- Что это?

– Вино,- ответил парень, сидящий рядом.

– Пиво знаю, бражку, водку а вино нет!

Парень добавил:

- Вино здоровье и веселье дает нам, согревает, когда холодно!

Лали принесла Ваське большой кусок мяса. Тот допил вино, схватил мясо, вгрызаясь в сочную мякоть, кто - то сунул ему ломоть хлеба. Через некоторое время у него в животе стало тепло, а в голове весело. Цыгане поднимали высоко кружки с вином, на своем языке кричали, обращаясь к парню с красивыми усами и молоденькой девчушке:

- Наис туменгэ!( на здоровье)

К молодой паре подошёл цыган с чёрной бородой, он слегка прихрамывал. Затем подошёл барон, он из своего жилета достал красный бархатный кошель. Из него вытащил золотую монету на ленте и повесил девочке на шею. Потом барон обнял цыгана, что стоял рядом. К ним подбежала крупная пожилая цыганка, она протянула девчушке сверток, стоявшие рядом цыганки взяли его из рук девочки, развернули, зацокали языками. Девчушка, блестя чёрными глазами, гордо обвела всех взглядом. Две женщины увели её, через некоторое время вернулись, ведя за руку девочку в новом наряде. На ней была надета красивая пышная зелёная юбка, из под этой юбки выглядывала ещё одна - красная. Кофта тоже была новая, с мелкими цветами, с пышными рукавами и глубоким вырезом на плоской груди. Молодой парень встал, подошёл к девочке, достал из кармана узелок. Ощеряясь, нервно прокричал:

- Сумнакай ( золото)!

Нацепил блестящее украшение девочке на шею, и ещё красные сверху бусы. Развернулся в сторону женщин, крикнул:

- Дае, дыкхло ( мама, платок)!

Из толпы вышла высокая женщина в стёганной замасленной кацавейке, с шалью на бедрах. Она из – за пазухи вытащила огромную турецкую шаль, вышитую шёлком в восточных узорах, накрыла ею девочку. И слегка подтолкнула её в круг. Девчушка гордо задрала голову, растянув на плечах руками шаль, пошла по кругу, показывая подарки, под одобрительные выкрики и посвистывание. Забренчали гитары, на середину круга выскочил горбатенький старик с длинными седыми волосьями и плешью на голове. Ловко приставив к подбородку поцарапанную скрипочку, стал подыгрывать и приплясывать Цыганки захлопали в ладоши и запели, красиво пританцовывая. Ваське стало совсем пьяно, он не понимал, что они так веселятся. Поднялся, подошёл к Лали. Она перестала стучать в бубен, спросила

- Что хочешь, красивый?

Васька почесал голову, спросил:

- А чё за празник у вас?

Она показала на девчушку и парня:

– Иди выпей ещё за молодых, за их любовь!

– А что это - свадьба?

- Эээ, красивый, это не свадьба: барон выбрал невесту своему сыну Марку!

Васька ухмыльнулся:

- Вона сколько девок у вас красивых, видных, а эта больно мала, да худа, как дощечка!

Лали ответила сквозь хохот:

– К тому лету, когда свадьба будет, и у неё мясо нарастёт!

В такт песни она ритмично затрясла плечами и пошла в круг пляшущих, её юбки разноцветным узором полетели вслед за ней. К Лали подскочил цыган, кинул с головы высокую шляпу, и такие коленца выдал вокруг вокруг неё, весь трепеща! Они носились по кругу в каком - то бешеном ритме, толпа кружилась и вздыхала грудным стоном многоголосья. У Васьки мурашки поползли по спине. Его охватило какое - то неведомое ему до этого времени чувство. Он, ничего не понимая, стащил с себя поддёвку, кинул её на землю, выскочил в круг и начал плясать. Тело его стало гореть неистовым огнем неведомого танца. Он бил себя по ногам и груди, хлестал по щекам, подскакивал и с размаху падал на колени, вскакивал, крутился волчком в веренице поющих и пляшущих. Пот струился по его лицу, дыханье перехватило, он в изнеможении свалился на траву. Лежал, глубоко дыша , смотрел в тёмное бархатное небо, тело было свободным а душа наполнилась незнакомым чувством. Наплясавшись, цыгане угомонились, снова расселись возле костров, затянули тягучие песни. Слов Васька не понимал, но незнакомый язык щипал его за сердце, он начал плакать, уткнувшись в траву. Ему было стыдно за свои слёзы. Подошла Лали с кружкой чая, присела рядом, толкнула его в плечо.

– Эээ, красивый, что горе льёшь, веселись! Зачем слезы? Видишь: мы радуемся любви Марко и Донке! Счастье девке привалило, свадьбу летом гулять станем в теплых краях!

Васька спросил:

- А у тебя муж есть?

– А ты, кудрявый, жениться хочешь на мне? - захохотала, запрокидывая голову назад, обнажая красивые зубы. Затем закрыла лицо ладонями и покачала головой, - счастье моё в остроге: нашлись «добрые» люди, оговорили мужа моего, брата Донки, и ещё мужа вон той, что вино тебе подносила. Вот мы с табором и кочуем в этих местах. Но теперь барон решил увезти табор к тёплым местам: холод идёт, дети помёрзнут. Сердце моё печалится, но я не лью слёзы! Гуляй, пока сердце стучит - цыганская жизнь не сахар! Сегодня живы - радуемся, поём и пляшем!

К ним подошёл цыган с гитарой, подал Лали руку, она поднялась. Гитара в руках цыгана зазвенела обнаженным нервом. Лали глубоким бархатным голосом запела песню, наполненную любовью, тоской и страданиями. Женщина словно плыла по кругу, она то распахивала огромную шаль на себе, то заворачивалась в неё, то сбрасывала её один конец на землю, и шаль послушным темно - красным зверем ползла за ней, затем, снова в так песни, обвивала её тело! Последние слова песни цыгане подхватили все хором и прокричали, словно все были где - то в небытие. Васька сидел, очарованный её пением, и был уже не прочь остаться с ними навсегда, если бы они разрешили. Снова начались пляски в бешеном ритме, через время они угасали, следом шли песни - долгие, распевные, терзающие душу. От горячего кружки чая его разморило, он прилёг на облезлый грязный ковер возле костра. Народ понемногу угомонился, тихо собравшись кучками возле костров, переговариваясь. Он прислушивался к незнакомой речи, глядя в костёр, ловил сквозь прищур всполохи огня, незаметно уснул.

Глава 2

Владыко Христе Боже,

Йже страстьми Своими страсти моя исцеливый и язвами Своими язвы моя уврачевавый, даруй мне,

много Тебе прегрешившему,

слёзы умиления; сраствори моему телу....( Молитва о прощении грехов)

Васька проснулся от желания по нужде и холода. Кто - то ночью укрыл его старой выцветшей скатавшейся большой шалью, от которой несло шерстью и кислятиной. Народ спал вповалку, костры еле дымились, в зарослях рычали вчерашние собаки, грызя кости от барана. Он поднялся, потянулся, потёр спину, пошёл к кустам, оглядываясь. Отошёл подальше, с удовольствием обмочил листья кустарника, покрытые ржавым налётом осени, постоял, слушая тишину леса. Добрёл до реки, вода была ещё покрыта туманным одеялом, сквозь него слегка просвечивался другой берег с отвесными скалами. Присел, плеснул воды и тумана в глаза: «Хорошо»! И ещё черпая воду пригоршнями, начал лить её на свою кудлатую голову, затем посидел на корточках, подождал, пока стечёт вода с волос. Потрепал ладонями кудри, встал, оглядываясь - спать не хотелось. Серая дымка с неба ушла, краешек его начал розоветь. Васька пошёл вдоль реки. « Ох, и бравый народ цыгане: весело живут! А как же зимой? Не заночуешь в лесочке: как завьюжит да заморозит! Вот бы с ними в тёплые края! Неее... Не возьмут: их вона сколько - орава целая!» Он улыбнулся.

« Хорошо ночь одну, ну две, а так - лучше в избе на теплой печке!»

Взошло солнце и стало купать свои утренние лучи в бурлящей реке. Пошёл от берега, обходя большие валуны, войдя в небольшой ельничек, окунулся в пряный влажный запах. Пахло грибами, свиристели празднично птицы, маслухи кое - где грелись на осеннем солнце, блестя шляпками. Остановился на небольшой полянке, огляделся и вздрогнул: что - то чёрное горбатилось в зарослях. Оно поднялось... Он увидел что это старуха. В чёрном платке с красными цветами, повязанном вокруг лба концами назад. Из – под платка висели седые косматые волосы, на концах сплетённые в косы. Он застыл на месте, разглядывая её. Бабка, держа в руках коренья, начала стряхивать с них землю. Старуха тоже заметила Ваську, спросила с акцентом:

- Что маладой бродишь в такой ранний час? По нужде, аль горе ведет?

Тот пожал плечами, переспросил:

- Почему по горю?

Бабка ухмыльнулась, подошла к нему ближе, ответила:

- Молодость в ранний час любит сны досматривать! Без нужды не будет бродить. Это старость не спит: вот я корешки копаю от болестей разных.

Старуха сделала ещё несколько шагов к Ваське. На ней была чёрная юбка с множеством оборок, бумазейная кофта с рукавами, собранными на запястьях, коричневая отороченная мехом душегрея с засаленной вышивкой. Большая вишнёвая шаль была перекинута через одно плечо и связана концами на груди. Его глаза обожгло монисто в три ряда: оно алчно желтилось на её обнажённой сморщенной шее. Он чуть отступил от бабки, поставил ногу на камень, торчавший из - под земли. Старуха, склонив голову набок, снова подошла к нему, разглядывая его темнотой крупных глаз.

- Где идешь, красавчик, ни свет ни заря?

Он замялся, разглядывая бабку:

- Да я это... Туточки у цыган ночевал, вот вышёл к реке.

– Ааа, у моих гостевал! - улыбнулась старуха, впиваясь в его глаза.

– А вы что, тоже цыганка?– спросил Васька.

Она засмеялась, откидывая голову назад, обнажая два зуба на красных деснах. Седые, как пакля косы, открыли в ушах огромные полукольца сверкающих серёг.

- Что, не похожа?

Васька пожал плечами, ответил:

- Я толком и не знаю цыган: вот первый раз их увидел здесь!

- А хочешь погадаю, всё тебе, кучерявый, расскажу: что было, что будет, чем сердце успокоишь!

Он улыбнулся и собрался уйти. Цыганка длинными худыми грязными пальцами цепко схватила его руку. Перевернула её ладонью вверх, приблизила к себе, затем посмотрела Ваське в лицо. Она чёрной густотой своих зрачков резанула синеву его глаз. Он остолбенел - у него задрожала рука и перехватило дыхание. Старуха ещё раз дернула его кисть на себя, оглядела его ладонь, а затем брезгливо отбросила, как будто испугалась, прошипела:

- Ту чёрный мануш (ты черный человек)!

Глянув на свою ладонь, тот нервно хохотнул:

– Пошто испугались, нешто так худо?

Цыганка ощерила свой морщинистый рот, покачала головой, поцокала языком:

- Иди своей дорогой, не замай меня!

Отошла от него шага на два, махнула на него рукой. Васька не удержался, презрительно сплюнул:

- Те бабка на погост пора!

Старуха захохотала, монисто на тощей груди звонко брякнуло. Цыганка шагнула к нему, пристально вглядываясь в него.

– Эээ... Милай, я погоста не боюсь, я добро пожила! Вот твоя судьба - горька! Вон, смотри: полынь на полянке, высокая, серебрится, я её сбираю, болезни этой травой лечу. С виду ты на неё схож. А есть трава, в степях южных растёт, тоже полынь, только она неказистая, стелется низко по земле серая и сухая. Вот и душа твоя как этот горький и степной полынок! Родился ты в неурочный час. Первыми каплями молока от своей мертвой матери кормлен был! И от женщины проклятьем обложен - ты от беды, а она за тобой! Кровь на тебе родная, и чужой кровушки напьёшься по самое горло. Богатым станешь, с золотой чаши пить будешь! И бедность познаешь. А тюрьма по пятам за тобой будет ходить! С красоты своей счастья не поимеешь. Жадный ты и пустой, и смерть твоя будет страшной, а саван - холодный и белый!

Чем больше говорила старуха, тем больше он наливался злобой. Васька отступил от неё шага на три, закричал:

- Врёшь ты всё, ведьма старая!

Цыганка, тряся седыми паклями волос, приблизилась к нему.

- Поглянь на руки свои!

Он посмотрел и опешил: на левой ладони была кровь, а правая рука сжимала крепко нож. Испугавшись до дрожи, Васька затряс руками - видение исчезло. Цыганка продолжала посмеиваться, подступая к нему.

- Ну что, голубчик, спужался, поверил, что я цыганка?

Старуха замахала руками, прищёлкивая пальцами, перед его лицом, бормоча что - то по цыгански. На него как затмение нашло - он с силой оттолкнул старуху от себя. Та попятилась назад, запнувшись за корягу, со всего маху упала навзничь, ударившись с тупым звуком головой о большой камень, выступавший острым концом из земли. Лицо её всё ещё ощерялось покореженной улыбкой, худые пальцы стали перебирать землю. В нервном запале Васька зло сказал:

- Так тебе и надо, старая ведьма, ишь ты хрычовка!

Сам не мог оторвать взгляда от её лица. Цыганка начала странно хрипеть и мелко трястись. Улыбка скривила её тощие губы, глаза ещё больше почернели, из носа потекла тонкая струйка крови, а из сморщенного рта появилась розовая пена. Пальцы её перестали перебирать землю, и гримаса отпустила лицо старухи, она сипло выдохнула. На Ваську накатил потной волной испуг, он дрожащим голосом, чуть наклонившись вперёд, проговорил:

- Ты чё, бабка, увалилась, чё пугаешь?- страшась подойти ближе, он ногой пихнул старуху в черную юбку.- Ну что наболтала своим языком? Эко как тя накрыло! Чисто ты ведьма!

Из - под платка побежала струйка крови, стекая по серому камню, быстро образовалась кровавая лужица, которая не впитывалась в землю.

- Во, убилась!... прошептал он. Оглянулся вокруг - тихо, чуть звенят птицы и шумит река. Превозмогая страх, присел около цыганки, дотронулся до её сухой кожи на пальцах, позвал:

– Эй, бабка!

Та лежала, не меняя выражения лица. Васька опустился на колени рядом с ней и, взяв за худые плечи, затормошил, приподнял её - голова старухи запрокинулась, по шеё полилась густо кровь. Он испуганно отпустил плечи цыганки, та противно шмякнулась о камень. Подскочил и окинул взглядом руки: не в крови ли. Затоптался на месте, затем, спотыкаясь, побеждал, остановился. «В какую сторону бежать?» Закружился, как перепуганная овца, на одном месте. Ноги сомлели, сердце застучало мелкими ударами, перехватило дыхание. Побежал назад, наткнулся на старуху, остановился возле неё, вздрогнул. Солнце, появившееся из - за тучки, заиграло лучом на монисте, словно перебирая его. Отвернувшись от бабки, он тяжёлыми ногами словно крадучись, прошёл несколько шагов. Его словно кто - то толкнул в спину - он остановился, поглядел на старуху. Вернулся к мертвой цыганке, присел, стараясь не смотреть на её лицо. Дернул монисто, старуха подвинулась к нему ближе, он ещё раз дернул, затем потянул на себя: толстый крученый шнурок не поддавался. Трясущимися руками Васька прокрутил монисто вокруг хлипкой шеи цыганки, нашёл узел, начал его развязывать, пробормотал:

- Ах ты, ведьма! Не отдаёшь!

Потянул монисто двумя руками, пытаясь разорвать шнурок, но он даже не поддался . Тогда он потянул монисто через голову старухи, сдернув вместе с ним с её головы платок, который зацепился за золотые подвески. Поднялся, глянул на лицо старухи: один глаз её открылся, широко смотря на него, а беззубый рот оскалился. Васька вздрогнул и попятился назад, зацепившись за корень дерева, упал, стал отползать, не отрывая взгляда от цыганки, прошептал:

- Господи, прости меня! Не убивал я её!

В руке звякнуло монисто, он очнулся, корячась, встал, на ходу отцепляя кисти платка, которые запутались на шнурке. Бессильными ногами кинулся бежать, ветки ельника царапали и кололи его лицо, а он бежал и бежал, широко открыв рот, хватал воздух. Пот заливал глаза, начало колоть в подреберье. Выбившись из сил, опустился на колени, затем свалился на спину, долго лежал, хрипя пересохшим горлом, рассматривая сквозь деревья небо. Немного остыл, пот перестал заливать глаза, поднял руку с намотанным шнурком - он был в крови, начал разглядывать монисто. « Золотое, что ли?» На толстом красном шнуре посерёдке была прикреплена пластинка - ромб с выбитыми ней знаками. С одной и другой сторон небольшие квадраты золотистого металла. Ниже был ряд серебристых круглых монеток. И ещё ряд из крупных золотых монеток. Васька опустил руку с монистом, тяжело вздохнул: «Эх... Кабы не спымали! А вдруг это не золото? Ну, а если золото? Тогда подфартило: можно и деньжат выручить за него! Эх… Надобно было и с ушей сдернуть!»,- но вспомнил лицо старухи, зажмурился и вздрогнул. - Чё сижу? Надо бежать...Не ровен час, догонят, ведь убьют!»

Встал, распутал с руки влажный шнурок: на ней отпечаталась полоска крови. Пошёл вниз по небольшому склону, увидел бочажок с водой, наклонился, помыл руки от крови, поплюхал в воде монисто, стряхнул его и сунул в карман поддёвки. И побежал, примеряясь, чтоб солнце светило в спину. Долго не смог бежать - пошёл быстрыми крупными шагами. Увидел родник, опустился возле него на колени, присосался к воде, пил долго, отдуваясь, поплескал на лицо, обтёрся краем рубахи. Аккуратно, словно боясь, достал из кармана монисто, подумал: « Нужно спрятать надёжней!» Снял сапог, смотал льняную портяну, заново намотал её до щиколотки, затем вокруг накрутил монисто, обулся, потоптал, прислушиваясь, не брякает ли. Огляделся вокруг, вслух проговорил: « Не заплутать бы!»

Быстрым шагом, переходя на бег, одолел ещё версты три, набрел на дорогу с кучками навоза, укатанную телегами, вздохнул радостно: « Не заплутал»!

Вскоре показались тёмные срубы изб, насчитал больше десятка, было тихо, даже собаки не сбрехали, постоял, вглядываясь во все стороны. Кажись, вдалеке река блеснула, свернул от изб. Сквозь мелколесье стал спускаться по небольшому овражку. Где - то сбоку послышалось топанье и сопенье, щелканье кнута. По проторенной дорожке от реки поднималось небольшое стадо. Мальчишка с коростой на стриженой голове и больными глазами хриплым голосом заорал:

- А ну, пшла! Куды тя несёт? Чтоб тя волки сожрали! Зорька, шалая! Увидел Ваську, остановился с раскрытым ртом, затем опомнился, ловко стеганул воздух кнутом:

- А ну, марш домой, холера вас забери!

От коров пахло молоком и ещё чем - то домашним. Васька ощутил голод. «Хоть бы кусок хлебушка! – но потом стал сам себя мысленно уговаривать, - вот поешь, а потом в сон потянет, а надо идти. Не ровен час - поймают, ведь неизвестно, в какую сторону иду». Подошёл к берегу шумливой на перекатах реки. Солнце уже опустилось низко, скользя лучами по бурным потокам. Скалистый берег той стороны был окрашен красным закатом «Что за река? По этой ли плыли?.. Или эт совсем другая?»

Двинулся по тропке вдоль берега, слышно было какое - то перестукивание. Перед ним раскинулась небольшая заводь с мостками, он вздрогнул от неожиданности. На мостках были две молодухи в красных платках. Высокая и худая одета была в домотканую юбку и темную широкую кофту на кокетке, с подвернутыми рукавами, другая - в сером льняном сарафане, под ним кофта из красного кумача. Колотили валиками бельё, громко хохоча. Одна из них, повернувшись к корзине с бельём, увидела Ваську. Дернула другую женщину за юбку, прикрыла свои белые округлые колени. Встала, приложив ладошку ко лбу, проговорила:

– Катерина, поглянь, эт кто? Не нашенский мужичок! Откель вы, куды?

Тот, подойдя ближе, замялся, немного склонив голову:

- Бог вам в помощь, хозяюшки!

– Спасибочки, мил человек, на добром слове!

Немного осмелев, Васька беззаботным голосом спросил баб:

- Не подскажете дорогу на Екатеринбург?

Вторая женщина поднялась с колен, не переставая выкручивать бельё, веселым голосом произнесла:

- Поглянь, Дарьюшка, потерял, чем ширял!

Женщины захохотали, хлопая себя по бедрам. Просмеявшись, одна из них спросила:

- Как же собрался в путь - дорожку, а идёшь куда - не ведаешь?

Васька прикинулся простачком, улыбаясь, ответил:

- Да я, окромя своей деревни, и нигде не бывал, вота и заплутал!

Бабы переглянулись, высокая произнесла:

- Да вона, за Исетью, чуток правее и город, прямо поди вдоль реки, ну, верст пять али поболе. Мост будет огромной, вота через него все идут: и обозы, и почтовые. Тока нам мост ни к чему: наши, ежели кому надобность, так на лодке через реку, а там и рукой подать!

Сняв картуз, Васька, взлохматил волосы:

- Да я - то без обоза , навроде, мне мост ни к чему!

Молодухи снова стали хохотать, оглушая реку.

– Поглянь, Дарьюшка, и обоза у него нет! А мы - то и не приметили! Дарья, растирая поясницу и оправляя запону на себе, усмехнулась:

- Ды тоды скидовай порты и плыви!

Бабы заржали, он тоже засмеялся:

- Не, вода холодная!

Та, что была помоложе, в красной кофте с оборками, обтёрла концом платка с лица капли воды:

- А пошто те в город? Али мамка наказывала с чужими бабами не сговаривать? Снова захохотали, эхо метнулось на тот берег, ударившись о скалы, вернулось к ним, дразнясь.

- Ох!- та, что постарше, погрозила пальцем,- вишь, как завлекат кулёмка речна: подхохатыват, зовёт молодца к себе!

Молодуха изобразила его, кривляясь:

- В Екатеринбург надо мне, бабы! Ой, уморил! - смешливо подбоченилась, - кому ты нужон тамочки?

Васька быстро ответил:

- Сестра там по матушке, погорельцы мы!

Бабы заохали:

- А мы глядим: это куды его несёт - в руках ни поклажи, и котомки нет. Уж тя никто не перевезёт за здорово живешь! Ежели кто с оказией, да навроде не слыхали.

Катерина задумалась.

- Мил человек, ты посиди на берёжку: вроде, батюшка, свёкор мой Трофимыч, скоро должен сети проверять, и вона лодка его. Вёсел не держит на ней, домой уносит!

Он кивнул головой, присел на брёвнышки. Бабы дополоскали бельё, подцепили корзины коромыслами, натужно подняв их, пошли, согнувшись под тяжестью. Он лёг на мостки, с удовольствием вытянув ноги. Начал ворошить свою душу, перебирая всё случившееся за эти дни. Казалось ему, что не дни прошли, а годы проскочили, и как будто он - тридцатилетний мужик, а не парень молодой. « Эх, домой бы возвернуться, хорошо жил, сытно! И как так меня угораздило отца искалечить?» Сердце сжало словно каменной рукой, тяжело вздохнул, проглатывая тяжесть печали и тревоги. «Нет... Уж возвращаться нельзя... Убивец отца - это каторга! Слыхивал от стариков про каторгу, на ней хуже смерти!»

Солнце совсем скрылось, за тёмными облаками. С реки начал дуть холодный ветер, он взлетал в небо, раскидывая лохмотья черных туч. Васька встал, оглядывая реку - она потемнела и начала бурлить, зло плюя воду на берег. Порыв ветра кинул несколько прохладных капель ему в лицо, словно предупреждая, и тут же, как из ведра, опрокинулся на него ледяной дождь. Он кинулся в заросли, ища глазами дерево побольше, встал под жидкую осеннюю листву, тяжело вздохнув. Простоял с полчаса под хлипкими ветвями. Дождь не унимался, полоскал своё длинное тело в реке. Вода стеной кидалась из речки, словно угрожая. Дерево с редкими листьями не спасало, вода начала лить за шиворот, вызывая озноб. За стеной ливня увидел фигуру, закутанную в огромную шаль, услышал:

- Эй ты, где там?!

Махнув рукой из - под дерева, Васька крикнул:

- Я здеся!

- Айдате в избу, это надолго теперь, чо ждать, дело к ночи, дождь заладил, небось до утречка!

Васька выскочил из - под дерева, побежал к женщине. Вместе дошли до небольших ворот, баба толкнула невидимую в них дверь, вошли во двор. Она оглянулась: « Ну, шевелись, пойдём в избу!» Он следом нырнул за ней в тёмные сенцы. Вошли в избу, там топилась огромная печь, освещая пространство тёплым розовым светом. В зыбке, подвешенной к матице, монотонно завывал младенец. За длинным скоблённым чистым столом сидело штук пять ребятишек разного возраста. Дружно черпали из небольших чашек забелённую молоком кашу. Он присел на гостевой лавке возле порога, улыбнулся детишкам, они перестали хлебать, выставились на него. На лавке напротив него, вытянувшись во весь рост с босыми чёрными пятками, спал, громко храпя, бородатый мужик. В красном углу ещё кто - то сидел. Из - за печного угла вышла старуха в тёмном сарафане, под ним виднелась рубаха небеленого льна с закатанными рукавами. В руках она держала конец собранного фартука, в котором что - то лежало. Она хмуро оглядела Ваську. Тот встал, склонив голову, сказал:

- Доброго здоровьечка вам!

- И тебе не хворать! - ответила старуха и прошла к двери, позвала его, – айда!

Он пошёл вслед за ней, прошли через тёмные сени, вошли в амбар и ещё через одни двери в хлев. Корова, сонно чавкающая жвачку, тоскливо замычала. Бабка подошла к ней, почесала ей бок, что - то сунула ей в морду, потом указала Ваське на лестницу, еле видную в полумраке, приставленную к сеннику:

- Там поспишь. - крикнула, подняв голову,- ну чаво, Троша, крыша тамотко не текёт?

Сверху показалась голова в стареньком треухе, башка ответила:

– Сухо, больно хорошо!

Затем показались старые поршни и порты домотканые. Сухопарый дедок спустился по лестнице, весело поздоровался :

- О, здорово молодец! Эт те надобно за реку?

Васька ответил:

- Доброго здоровьица! Мне бы за реку.

Старик кивнул головой, стащил с башки треух:

- Оно, конечно, в двух верстах можна и пешим реку перейти, тамотко сколь камней навалено. Покель вода их не растащила. А верст пяток, а можа поболее, мост есть. Ну, сёдни, вона, непогода, переспим, утречко покажет: ежели матушка - река наша успокоится, то сволоку. Наверху поспишь, я проверял - не течёт ли, а то сенцо погниет. Ты с огнём не балуй, не дай бог - погорим! Айда!

Пошли гуськом в избу. Детей за столом уже не было, на полатях была слышна возня и смех. Дед крякнул и пробурчал:

– Матушка - осень денёк прибират, огоньку бы - ну чаво шоркаться в потёмках!

Катерина перестала качать зыбку с младенцем, поднялась с лавки, прижгла лучиной от печного огня огарок свечи. Вскоре изба осветилась жёлтеньким тёплым светом от маленького огрызка. Дед снова тихо заворчал:

- Не жмись, ну - ко, прибавь огоньку!

– Но вы, папаня, совсем ослепли, что ли? Огня вам всё мало! Чово, лампу, чо ли, поджигать? Надумали ищо! Придумали, вота, карасин палить! Чай, не барин в гостях, ложку мимо рта не пронесёт!

Принесла ещё один огарок, прижгла, поставила в плошку рядом с другим. Взяла ухват, нырнула в нутро печки, достала чугунок, брякнула его посерёдке стола. Ушла за печной угол, принесла ложки, положила на стол, с полки достала каравай хлеба в тряпице, подала старику. Тот размашисто накромсал хлеба, прижимая к груди ковригу.

- Федорушка, садись за стол,– позвала Катерина.

Повернул голову в красный угол, Васька, увидел девушку в ярко красной парочке - юбке и кофте - с печатным узором. Лицо с нежной белой кожей, щеки румянцем горят. В руках у неё были спицы, она вязала, не глядя на них. Девушка засмеялась, ответила:

- А что не поесть? На голодное брюхо черти могут приснится!

Катёна махнула на неё рукой:

– Чо, девка, мелешь, на ночь глядя?

Федора, положив вязанье на лавку, как - то неловко развернулась, перекрестилась. Васька тоже кинул трижды на себя крест. Дед одобрительно хмыкнул:

- Вот топерича видно, что ты - божий человек!

Подойдя к столу, Катерина начерпала из горшка в миску варева, поставила её на стол с другой стороны, где была девушка, туда приложила ломоть хлеба и ложку. Посмотрела в Васькину сторону:

- Ну, как звать вас, величать?

Он, давясь слюной от запаха еды, еле выговорил:

– Василием кличут.

Дед сел тоже за стол, приказным голосом проговорил:

– Ты, Катюня, поклади гостю в чаплажку, чаво сёрбать с чугунка всем - несподручно!

Ловко огромной ложкой Катерина начерпала из чугунка. Старуха, выглянув из - за занавески, зевая, попросила:

- Милушка, а чайку - бы испить, самовар поставь!

Женщина поставила перед Васькой чашку:

– Вкушай хлеб - соль, чё Бог послал! Ну, дык делов - то, сейчас и самоварчик разожгу, напою всех чайком!

Васька втянул ноздрями запах вареного, схватил ложку, начал жадно хлебать, потом опомнился, пробурчал набитым хлебом ртом :

- Цельный день маковой росинки во рту не было, такие щи вкусные! Бабка, присевшая в изголовье спящего мужика с веретеном, стала ловко сучить пряжу, посмотрела с прищуром на Ваську:

- Хлябай, брюха не жолей: лопнет - наплевать, под рубахой не видать! Федора звонко засмеялась. Васька поднял голову от миски со щами, посмотрел на девушку. « Странно она смотрит, глаза неподвижны, голова приподнята, и идёт, щупая край стола.

Дед поймал Васькин взгляд, проговорил ласково:

- Последыш наш, ужотко двадцать годочков нашей радости, тока незрячая!

Девушка села на лавку, руками нащупала хлеб и ложку, начала аккуратно хлебать щи. Катерина подошла к Федоре, закинула ей на грудь утиральник. Погладила по спине, улыбнулась, прошептала:

– Накинула тебе, чтоб нарядка чиста осталась, уж дело к ночи - именины твои закончились! И так цельный день в празнишной одёже!

Федора засмеялась, потом спросила:

- Матушка, а што гость – то - молодой, али старый?

Старуха мать ответила ей:

– А те, дочушка, пошто знать? Сама как думаешь?

Федора посмотрела мимо Васьки, смешливым голосом произнесла:

- Молоденький и собой хорош!

Дедко покачал удивлённо головой:

- Ишь какая, она прямо в точку! А как признала?

Девушка ответила:

- А как же! Он пахнет скусно, не воняет старым дедом!

Все засмеялись, старуха заутирала слезы. Катерина строго посмотрела на свекровь:

– Ну вот, чаво ревить? Уж ничего не выревишь!

Вскипел самовар, почаёвничали с паренками из черники. Ваську морило в сон, он клевал носом и в глазах туманилось. Наконец дед позвал его:

- Айда, милок, провожу тя на покой!

Тот, спотыкаясь, поплёлся за стариком, в хлеву залез по лестнице на сеновал, нащупал постель, опустился на неё, стащил с себя сапоги, скинул пиджак, сунул в него монисто, завёрнутое в портяну, положил под голову. Накрылся старым полушубком и провалился в сон.

Очнулся от тычков в плечо.

- Эй, малый, вставай, айда до реки, покель времечко есть, заодно сеть проверю - поставил в тихом месте!

Потянувшись всем телом, подумал. « Эх, как и не спал - ночь коротенькая!» Подождал, пока дед Трофим, кряхтя, спустится, скрипя лестницей. Достал монисто, ловко вместе с портяной накрутил на ногу, обул сапоги, натянул поддёвку. Ловко сиганул с сенника, вышел во двор, на улице было зябко. Дед в стареньком, сношенным до дыр армяке и высокой шапке из вяленой шерсти оглядел Ваську, хмыкнул:

- Весь наростопырку! Хушь душу - то застегни: вона, сёдни охолонуло. Хворь как приключится, так не отвяжешься от её!

Он, кряхтя, взвалил себе на плечо вёсла.

– Давайте подмогну,- предложил Васька.

– Нее, - отмахнулся дед, - я так ладно приложил, мне таперича, ежели без работы, хвори зачинают одолевать! А ежели с утрева пошевелишься, так, глядишь, и весь день проползашь без лёжки!

Утро хмарилось серым поднебесьем, воздух был стылый, недовольные тучи щупали верхушки леса. Они дошли до реки, вода от ночного дождя бурлила серым жемчугом. Старик залез в лодку, сел на нос:

- Ну, дык, спихивай, стоишь, как на гулянке! Ды на вёсла садись - я чуток отдышусь!

Васька резво столкнул лодчонку с берега. Запрыгнул в неё, плюхнулся на дощечку поперёк лодки. Вставил весла в уключины, схватил отполированное дерево ладонями, заперебирал реку, та схватила лодку и лихо понесла на середину. Дедко завопил:

– Левее, левее, а то снесёт нас до переката, будем корячиться, тащыть на себе! Ииих, криворукий, уйди отседова!

Васька вскочил, лодка черпанула воды, он со страха присел. Дед пролез на его место, ловко начал грести веслами, и река, словно слушаясь его, плавно понесла их к берегу, через несколько минут причалили к двум огромным брёвнам. Дед привязал лодку к ним.

– Вишь, делов – то! Ужотко и причалили, река хоть и с характером, но к ней подход нужон, я сызмальства с ней спорю!

Почёсывая затылок, Васька, спросил:

- А чё это за река?

- Дык, Исеть - милушка, ты что, паря, не знаш? Ну, поди с Богом! Вота, обойдёшь скальники, а там с полверсты - правее, реку - то из виду не теряй! Ну, и на большак выйдешь. Прощевай, милок! Мне надо ещё сеть проверить, ды на свой берег, а то непогода налетит!

Васька приложил руку к груди, поблагодарил старика:

– Спасибочки, и дай Бог вам здоровьечка!

Но дед уже не слушал, ловко сел в лодку, начал управлять вёслами, усмиряя реку. Васька пошёл по тропке, быстрыми шагами сквозонул между огромных валунов, обошёл скальники, оказался на открытом месте. Вдалеке тащились несколько обозов, он направился в их сторону. Прошло около часа, когда он вышел к большаку. Мимо него, скрипя колесами, прокатилась подвода, гружёная доверху связками берёзовых поленьев. Сонный возчик в чёрном стёганном азяме и мятом суконном картузе, опустив голову, качался в такт повозки. Васька крикнул:

– Доброго здоровьечка!

Мужик вздрогнул, поднял голову, осмотрелся:

- Ась! Фу ты - спужал! Чово орешь?

- Эт я здороваюсь!

- Ну, здорово, здорово!

- А вы в город?

Возчик стащил с башки картуз, почухал слипшиеся волосья, почесал под бородой, шкодливо переспросил:

- А вы? - и сам себе ответил, – мы - то да! А вота вы куды? И пошто прётеся, итить вашу мать, словно тамо булки с маком раздают!

Спрыгнул с подводы, поёрзал плечами, чмокнул губами:

- Давай, давай, милая, ходи шибче, заплетаиси, уснула, квелая!

Слегка шлепнул вожжами кобылку по сытому заду. Та дернула хвостом, задрала голову, пытаясь заржать, но выдала что - то кряхтящее, стыдливо опустила морду. Мужик оглядел Ваську, спросил:

– Чаво прёсси туды: работёнку искать, али к родне, али судьба гонит? Васька пожал плечами. Возчик за него ответил:

- Оно, видно, за щастьем! Эх ма: было б денег тьма - купил бы коросты и чухалси!

Повернулся к Ваське, подмигнул, хитро засмеялся:

-Нее, - продолжал мужик,- я в город ни за какие коврижки не хочу, чаво я тамотко не видывал! Народу - тьмуща, воздуху мало, а дорого - то всё как! Это мыслимо: соль - фунт две копейки, а табак жуковский, почитай, два с полтиной, а уж про сахарок забудь! Надысь, покупал рафинаду, два фунта купил, так полошь полтинничек! Мы - то хорошо живем: изба добрая, сынки уже отделились, сами хозяйнуют, ну, коровенку имеем, и землица есть. Я, вота, до снегу ишо подвод с десяток свезу: народ в городу ленивый, ды больно охочь до дровишек готовых. Вота и прикуплю сольки, сахарку, да девкам полушалки, материи, табачку чуток. Твои - то как, справно живут?

Васька ответил, пряча глаза:

– Справно.

– А чаво тоды в город, пошто идёшь?

Сдвинув картуз на лоб, Васька весело ответил:

- А просто так, людей поглядеть, себя показать!

Мужик залез на телегу, пробурчал:

-Людей посмотреть - оно, конечно, хорошо, а себя показать - разум надо иметь, первейше дело - ремесло в руках надоть! А ежели ты шалтай - болтай, ды энтого добра в городе полнёхонько. И народу вороватого пропасть, того и гляди по сторонам, рот не розевай! А вона, поглянь - ко, и город твой!

Васька поднял голову: лес разошёлся в стороны, в утреннем сером воздухе проглядывались очертания домов, высокие трубы, пускающие дым. У него забилось сердце: « Ух ты»!

Лошадь, учуяв, что скоро отдых, прибавила шагу. Через полчаса появилась окраина с избёнками. И как - то незаметно для глаз вылилась в широкую улицу. Прибавилось телег, повозок разномастных, верховых людей. Мужик ткнул его кнутовищем в плечо:

- Чаво рот разинул? Вона - город, бяги! Мне - то в другу сторону, в ряды торговые, али так по дороге распродамся, как Бог даст! - он гулко закричал, - дрова, кому дрова: берёзовые, сухие, как порох, налетай, покупай! - обернулся, кивнул Ваське, - прощевай , храни тя Господь!

Тот ему ответил весело:

– И вам Бог в помощь!

Подвода, скрипя колёсами, свернула в другую улицу. Оглядываясь по сторонам, Васька пошёл вдоль домов с резными ставнями, высаженными в ряд деревьями - чем глубже входил в нутро города, тем ярче и живей становилась улица. Остановившись на перекрестке, он покрутил головой, выбрал улицу с большими красивыми домами. И направился по ней, разглядывая кованые заборы, за ними дома в два, три этажа и выше с лепниной. Обнажённые торсы атлантов подпирали высоко ажурные балконы. Он остановился, задрав голову, стал считать окна, насчитал вверх пять и в ширь штук двенадцать, прошептал: «Ух ты ! Прямо страх берёт!»

Развернулся лицом к дороге, по которой сновали экипажи, пролётки с кожаным верхом и извозчики в шляпах с высокой тульей. Озираясь, побрёл дальше, мимо сновали люди, хорошо одетые, похожие больше на чиновников. Появились дома с огромными окнами в переливах стекол, над ними висели вывески, он стал вслух читать, слегка запинаясь: Трактир, булочная, братья Воронины, колониальные товары. « Ого!» Остановился у белоснежного здания с вензелями и большими витринами, стал разглядывать как вроде чучело человека, но без башки, завернутое в блистающие ткани. Прочитал: Салон - парижский шик. « Ух ты! - воскликнул он, – меня аж жаром пробило!» Очнулся от толчка в плечо:

- А ну, посторонись, деревня! Чаво туто хайло раззявил?

Васька оглянулся. Играя кнутовищем, возле вороного жеребца с коляской стоял мужик. В синем суконном казакине, отделанным черным бархатом, с металлическими пуговицами, в черных высоких сапогах.

– Эй, малохольный, я те говорю - поди в сторону!

Из коляски с открытым кожаным верхом, открыв дверцу, опустил ступеньку, помог сойти двум женщинам в коричневатых манто, с высокой застежкой под горло. Они шурша юбками, прошли мимо Васьки, зажимая носы руками в перчатках, важно поднялись по ступенькам здания. Мужик, забежав наперёд их, снял с своей головы невысокий кожаный цилиндр и распахнул перед дамами тяжёлые двери, постоянно кланяясь.

Васька весь напрягся, ловя ноздрями пряный дурман женщин, который шлейфом окутал улицу. Он ещё раз шумно втянул в себя запах, покачал головой: «Вот они какие барыньки! Ишь ты, запашистые, чудно пахнут, и не цветком и не травой»! Он, улыбаясь, почесал свой немытый загривок, оглядел свои разбитые яловые сапоги, в грязных засаленных пятнах штаны, пошоркал рукой перед поддёвки. Мужик, широко расставив ноги на высоком крыльце, поправил кушак, подтянул белые голицы на руках, громко сказал ему:

– Ты, малый, шёл бы отсель, а то быстро призовут городового!

Васька оглянулся: это говорил мужик, который ткнул в него кнутовищем, и ответил ему злобно:

– Чово тебе? Чоль, твоя улица?

Мужик пригладил ладную бороду, концом кнута, приподнял цилиндр, усмехнулся:

- Давно с деревни?

- А ты, поглянь, городской!

Тот, подбоченившись, хвастливо ответил:

- Ды я народился в Екатеринбурге, ужо давно мамаша с папашей перебрались сюды. Я те, брат, что присоветую: ты по прошпекту не броди, тута, видишь, публика кака - их благородия проживают! Ежели ты работёнку ищешь, так поди на торговую площадь, али на мытный двор. Вот тамотко для тебя место, и народ там простой, может что присоветуют. Опять же, ночлежек полно, уж я смотрю - комнату те не снять! - оглядел Ваську сверху до низу, сморщась, проговорил,- какую комнату - небось, в кармане вошь на аркане?

Мужик спустился с крыльца, подошёл к жеребцу, который нервно переступал с ноги на ногу, пошлёпал его по крупу:

- Не балуй, сейчас уж поедут дальше барыни!

Васька разозлился:

– А ты почём знаешь: чаво у меня в кармане, и кто я такой? Мужик развернулся к нему, развёл руки в стороны, ощерился и поклонился:

- Ой, прощения просим, барин! Не признал я вас! Так схож на барина, особливо обутка! А можа ты с заработков, золотишка намыл? Тута такие бывают! Портяны бархотны требуют, а апосля прогуляются до креста нательного. Ды побираются за христа ради, али с башкой проломленной в канаве валяются! Ежели что имеешь за душой, так тихим сапом в скупку, али в ланбард поди ды избавься.- ещё раз осмотрел Ваську с прищуром с ног до головы, щёлкнул кнутовищем себе по сапогу, - ды деревня ты! Точно, деревня! Поди, поди отсель, покуда городовой тебя взашей не погнал, али к околотошному сведут!

Лихо сдвинул картуз на затылок, Васька, сунул руки в карманы, сплюнул и пошёл вразвалку вдоль улицы. Нырнул в ближайшую подворотню, затаился в полумраке. Огляделся. Тихо, нет никого. Быстро стащил с ноги сапог, достал из портяны монисто, сунул в карман поддёвки, обулся. Зыркая по сторонам, вышел из подворотни, пошёл, насвистывая, разглядывая особняки, читая вывески, оглядывая народ. Бежали, догоняя друг друга, гимназисты с ранцами за плечами; девки чистенькие, схожие на горничных; в пролетках проезжали важные чиновники. Студенты с шумом и смехом, человек по семь на дешёвых извозчиках. «Эх! - подумал Васька,- вот бы с кем - нибудь словцом перекинуться, поспрошать!» Увидел здорового бородатого дворника в белом длинном фартуке, одетым поверх суконной рубахи, штаны заправленные в сапоги, на голове красовался новый синий суконный картуз. Дворник отчаянно пыля, шоркал огромной метлой перед коваными воротами. За ними в глубине стоял большой дом, окрашенный в жёлтый цвет с коричневой отделкой. Васька обратился к дворнику:

- Мил человек, ты скажи мне!

Но дворник продолжал остервенело махать метлой. Васька зашёл наперед, ловко поставил ногу на метлу. Но тот так дернул, что Васька еле удержался на ногах. Не переставая махать метлой, грозно спросил:

- Ухарь что ли новой нашей Анфиски?

- Я не ухарь вашей Анфиски, а поспрошать хочу!

Дворник остановился, опираясь на метлу:

- Спрошай, за спрос в нос не дадут!

– Я это, как ево,- замялся он.

– Ты тово, кота за хвост не тяни, мне ишо пол - улицы мести, и вона за оградкой двор огромной!

Васька закраснелся, скороговоркой выпалил:

- Мне, эта, колечко мамашино бы продать!

Лицо дворника масляно расплылось в улыбке:

- Ааа…Непутный, обокрал мать то! Вота, по роже твоей видно!

- Ты пошто такое говоришь? Сама померла,- соврал Васька, краснея ушами.

- Господи,- закрестился дворник, глядя в небо, - царствие небесное матушке твоей!

Затем грозно нахмурил густые брови:

- А не врёшь? Где проживаешь, как кличут? Я, вота, сейчас свистну городового,- и достал из за пазухи свисток.

Васька замахал отчаянно руками:

- Не надо, не надо, чё ж это вы так сразу свистеть, нешто я похож на разбойника?

Дворник поправил картуз, зло замахал метлой, поднимая пыль.

- Ды може и не схож, а вото такие же туто бродят, сапожнику Кузьме башку проломили! А стряпчего обокрали начисто! Вчерась пекарню распотрошили, одной муки больше десятка мешков упёрли! А ну, иди отсель!

Васька попятился, затем, развернувшись, пробурчал:

- Да ужо ушёл, не ори!

Тот отошел на расстояние. Дворник окликнул его:

- Эй, малый, через два дома, правее, перейдёшь на другу улицу, на Соборную. Как раз на тя смотреть будет вывеска желта, на ей написано «ланбард», тьфу ты, Господи, скупка по нашему!

Прижав руку к груди, Васька, ответил:

– Благодарствую!

Дворник махнул на него метлой. Васька быстрым шагом прошёл два дома, свернул на другую улицу. Огляделся, увидел ярко - жёлтую вывеску. Обрадовался, подошёл к двери, остановился у двух ступенек, весь покрылся испариной, украдкой перекрестился, шагнул через ступени, рванул дверь на себя и почти влетел в помещение. Вздрогнул от дребезга колокольчика. Со свету почти ничего не было видно, потом присмотрелся: перед ним была длинная, узкая, темноватая комната, в конце её была стойка, за ней на стене - шторка из старого вишнёвого бархата. Из - за стойки показалась странная голова: чернявая с длинными волосьями, на самой макушке - круглая белая вязаная нашлепка. Наподобие он видел в деревнях у старух: стеганый кружок ткани подкладывали под шаль, чтоб макушка не мерзла. Черноволосый привстал, съёжил плечики и сложив ладошки перед грудью в комочек, спросил с каким - то странным акцентом:

- Шо вы, сударь, двери не в те открыли? Если вам в чайную, таки, пройдите снаружи двери взад!

Васька ничего не понял, продолжал пялиться на говорящего.Тот развёл ладошки в стороны, поднял высоко плечики:

- Боже мой, вы таки глухи? Подите прочь!

Того прорвало, он заторопился, сглатывая слова:

-Меня дворник прислал... Мне это...

Чернявый, поправив кружок на голове, заулыбался, сложив свои маленькие ладошки вместе, затем развел руки в стороны:

- Шо ваш дворник имеет ко мне? Так подите к нему и скажите, шо я спрашиваю, шо он хочет?

Васька замотал головой, с глубоким выдохом выпалил:

- Эт я дворника поспрашал, кабы мне скупку или, как его... Забыл слово - больно мудрёное! Мужик - то энот, что улицу подметал, указал мне: найдёшь улицу Соборную, так на ей желта вывеска, вота я и пришёл!

Чернявый закатил глаза под лоб, опёрся руками о стойку, промямлил:

- За шо мне Бог посылает людей, которые не думают, шо у меня болит голова? Сударь, если у вас есть то, которое вам не нужно... Таки, покажите ваше добро!

Торопясь, Васька, сунул руку в карман, вытащил монисто, прошептал:

– Во!

Скупщик, ласково перебирая пальцами, словно собираясь считать деньги, поманил его к себе. Тяжелыми ногами он подошёл к низенькой стойке и протянул монисто. Чернявый двумя тонкими пальцами потянул шнур на себя. Монисто запуталось в Васькиной руке. Скупщик, склонив голову набок, скривил лицо, проговорил:

- Не делайте суеты, боже мой, вы, таки, употели уже!

Наконец монисто отцепилось от Васькиных пальцев и шмякнулось на стойку. Чернявый достал бархатную тряпицу, долго раскладывал её на столе, затем аккуратно взял монисто, положил на тряпицу. Молча смотрел на него, барабаня пальчиками по стойке. Несколько раз глубоко вздохнул, поднял на Ваську большие чёрные влажные жалостливые глаза и спросил:

– Шо вы хотите, сударь, от меня?

Тот растерялся, глухо проговорил:

– Денег!

Скупщик развёл ладошки в стороны:

- Всевышний, и ты Моня, слышишь - сударь хочет денег! И шо вы думаете, люди добрые, про того дворника, который обещает деньги разным прохожим? - снова посмотрел на него, сложив ладошки у груди.

- Я таки понял! Вы думаете, что эта безделушка вызывает мой интерес?

Стащив с себя картуз, Васька, вытер им вспотевший лоб, и снова напялил:

– Ды это ж золото?

Скупщик улыбнулся ехидно:

- А вы, таки, любезный, ювелир? Вы хотите в залог или с последущим выкупом?

Васька совсем растерялся, покраснел и затоптался на месте, крутя в руках картуз. Чернявый достал из ящичка большую стекляшку в оправе с ручкой, вздохнул, стал смотреть в неё, наставив на монисто. Иногда исподлобья поглядывал на Ваську. Тот не выдержал и спросил:

- Ну да чё, золото, али как?

Скупщик перевёл взгляд на него, пожал плечиками и развёл руки в стороны ладошками вверх:

- Если вы не знаете, шо вы мне принесли, так подите спросите там, где вы взяли! Вы пришли к Моне, тогда стойте и молчите!

Снова грюкнул ящиком, достал склянку и пипеткой начал капать из пузырька на монисто. Затем опять смотрел в стекло, потом небрежно сбросил его с тряпочки, оно жалобно брякнуло. Впился в Ваську маслом глаз:

- Шо молодой господин хочет от меня?

Долго держал паузу, затем глубоко вздохнул, встал, скрипя стулом, ушёл за занавеску, чем - то брякая. Вышел со сложенными руками за спиной, подошёл к стойке, тяжело вздохнул, положил перед Васькой потёртую ассигнацию в один рубль. Моргая чёрными глазами, засунул длинные тощие пальцы в карман жилетки, достал монету в пятьдесят копеек, положил рядом. Ваську словно обухом дали по башке: стал, как пришибленный, ничего не понимая. Скупщик сложил руки перед грудью, скривил лицо:

- Шо вы молчите? Вы торгуйтесь или подите через ряд домов. Может вы тамотко больше пондравитесь!

Васька стащил картуз с кудрей и снова спросил:

– Так это золотишко?

Чернявый тонкими блеклыми губами обиженно проговорил:

- Какой мой интерес, Моня не спрашивает, шо эта ваша мама подарила вам монисто? Мои глаза мне говорят, что это цыганская цацка. Боже мой, может ви краля, которую наряжает цыганский барон? Я здесь стою и молчу! Молчу про то, что, Боже мой, ви обворовали ту несчастную? Молодой господин продаёт, я покупаю, и шо вы думаете: я денно и ношно мечтаю иметь дело с полицией? - скупщик наклонился вперёд, спросил, поворачивая к нему своё тонкое большое ухо, - так шо ви говорите?

Ничего не понимая, Васька, отодвинул деньги. Чернявый потёр ладошки, удивлённым голосом сказал:

– Вам мало, или вы ушли? Таки, стойте на месте!

Ушёл за занавеску, вернулся, поставил на стойку небольшие блестящие весы. Достал из ящика ножницы, брезгливо подтянул к себе монисто и стал срезать со шнурка жёлтые монетки. Стал бросать их недовольно на весы, закончив, вытер руки о чёрный сюртук. Поправив шапочку, склонив голову набок, из деревянной коробочки стал доставать маленькие гирьки и ставить их на весы, при этом удивленно приподнимая брови. Долго очень придирчиво взвешивал. Затем взвесил украшения серебряного цвета.

- А сударь хочет по пачпорту оформить, или вы думаете, шо Моня Меер ужинает с околотошным? Боже мой, нам таки связи ни к чему! Сударь, ваше добро тянет на каторгу, извиняюсь, на сто двадцать три грамачка!

Ваську пробило потом, и побежали мурашки по лицу, он затоптался на месте, хриплым голосом крикнул:

- А ну, давай сюда назад, я пойду отседа в друго место!

На его слова Моня заулыбался:

- Боже мой! Сударь, вы таки имеете голос? А то меня уже страх брал. Уже я не думаю, шо ви читаете газеты перед завтраком? И знаете, почём грамм золота на сегодня? Таки я и думал, шо вам это не делает интерес! Тяжело вздохнул, достал из кармана сюртука ещё одну ассигнацию, долго разглаживал её, ласково глянул на Ваську, положил перед ним. А рубль с монетой, который лежал на стойке, медленно подвинул к себе. Еврей сделал горестное лицо, поднял брови домиком, протянул костлявые пальцы, положил их на ассигнацию в пять рублей, побарабанил по ней, затем подтолкнул её ближе к Ваське, не меняя выражения лица, жалобно сказал:

– Подите прочь сударь, вы меня разорили!

Достал из кармашка серебряные часы, открыл крышку - раздалась музыка, он, склонившись, прикрыв глаза, прослушал мелодию, захлопнул крышку:

- Милейший, ваши ноги уже должны быть за две улицы от меня. Боже мой, шо это за статуя передо мной? Через полчаса городовой Пантюхин Савелий Карпыч будет справляться о моём здоровье, на этом месте, где вы стоите! Вы уже ушли или делаете мне нервы? - Моня выглянул из - за стойки, оглядел Ваську, скривил лицо, жалостливо проговорил, - сударь, пойдите вверх по улице, тамочки старьевщика будете видеть. Так за ваши деньги он оденет вас как барина!

Васька дрожащей рукой взял ассигнацию, сунул её во внутренний карман поддёвки, затем со всего размаха стукнул по стойке кулаком:

- А ну, морда, гони ещё денег - за другие, что не золотые!

Еврей подпрыгнул и взвизгнул:

- Ой, не надо меня уговаривать, я таки согласен! Щаз я вам сделаю скандал! Караул, грабят, убивают! - чернявый судорожно вытащил из кармана рубль и кинул его на стойку, продолжая вопить, - Моня, сегодня твой ужин отобрал этот добрый господин! Савелий Карпыч, уже тут есть грабитель!

Васька отпихнул рубль и заорал:

– Гони ещё пятерик, а то пырну под ребра, сквалыжная твоя душа!

Скупщик подпрыгнул, схватился за сердце, закатил глаза под лоб, прошептал:

- Я таки знал, шо этот господин имеет ножик! Моя кухарка точно теперь украдёт и продаст мой новый костюм тройку! - еврей прикрыл ладонью глаза, подглядывая сквозь пальцы на Ваську, завопил, - бедный Моня, придут уважаемые люди на твои похороны! Смотрите, люди добрые, на его старый костюм! Божечки мой, стыдно быть нищим покойным евреем!

Не понимая, что такое вопит скупщик, Васька ещё раз стукнул кулаком по стойке:

– А ну, подай деньгу, обдувало! Я те сам сейчас кликну городового!

Глубоко вздохнув, чернявый поправил шапочку на голове:

- Ша, Моня, видишь - господин серьёзный, он, таки, требует деньги! Возьмите, сударь, но знайте: вы ограбили честного человека!

Еврей худыми дрожащими пальцами полез во внутренний карман жилетки, долго кряхтел, вытащил толстый кишень, отвернулся, шелестя ассигнациями. Развернулся, жалостливо вытаращил глаза на Ваську. Тихонько протянул руку, положил на стойку ещё пять рублей. Васька сгрёб ассигнацию, деревянными ногами вышел на улицу. Оглянулся, вытер пот со лба, глубоко вздохнул, приходя в себя. Сзади него раздался жалобный голос:

- Дядечка, подайте копеечку!

Он оглянулся - мальчишка лет десяти в овчиной засаленной жилетке, из - под неё торчала розовая рубаха, в грязных портах, на не мытой башке был картуз без козырька. Скривив лицо и, стреляя по сторонам хитрющими глазами, продолжил гундосить:

- Папаша и мамаша померли - один я, одинёшенек на белом свете, тётка замордовала, выгнала из избы! Подай копеечку - век за тя молиться буду!

Васька, ещё ошалелый от всего, не понимал, чего хочет от него малец. Потом до него дошло, протянул руку к мальчишке:

- Айда куды - нибудь, заморим червячка!

Пацанёнок ощерился дыркой меж зубов, снова заныл:

- Ага, дяденька, я - то людей боюсь: а вдруг бить зачнёшь! Ты лучше копеечку подай!

- Копеечек у меня нет, а ежели ты голодной - айда, поедим от пуза: я сам ничего ещё сёдни в рот не поклал! Ты не скули - ежели не хочешь, так броди с пустым брюхом!

Мальчишка ловко сплюнул ему на сапог, выкрикнул:

- Чтоб те пузо разорвало!

Васька отмахнулся и быстрым шагом пошёл по улице, свернул в первый неухоженный переулок. Мужик в лихо заломленном картузе на затылок правил раму, примеряя стекло. Он спросил его:

- Мил человек, а как попасть в торговые ряды?

Тот, хмурясь, вытащил гвоздь изо рта, ответил, маша молотком:

- А вниз поди, вниз, вниз, тамо поспрошаешь!

Он так и не понял: куда вниз. Увидел дородную тётку в большой клетчатой юбке, которая, ловко неся свою тучность, сквозонула меж домов. Ринувшись за ней, он тоже протиснулся между стен, оказался на чистенькой улице с рядами двухэтажных домов. По ней катились повозки, фаэтоны, он огляделся - за его спиной топтался молодой парень в новой тёмно - синей тужурке. Тот цвиркнул слюной. Васька подумал, как навроде видел его уже, спросил:

– Слышь, мне бы к рынку выйти?

Парень, сунув руки в карманы штанов, лихо выбил чечётку начищенными сапогами:

- Что хочешь продать: вошь али душу? Вона, иди направо в подворотню, увидишь церквушку, за ней через улку и ряды торговые.

Озираясь, Васька справа увидел темноватую подворотню. Сделал несколько шагов к ней - впереди виднелась улица. Шагнул в узкую подворотню, ловя ноздрями сырой и затхлый воздух. Поспешил, слегка споткнувшись в полумраке. Уловил шорох, не успел повернуть голову: на затылке что то хряснуло, и виднеющаяся через подворотню улица сузилась до маленького оконца. Голову резануло болью, подступила тошнота, он сделал два шага в сторону и, цепляясь за осклизлую стену, рухнул навзничь.

Глава 3

О, великий угодниче Христов, страстотерпче и врачу многомилостливый Пантелеймоне!

Умилосердись надо мной,грешным рабом Божиим

(молитва Пантелеймону о здравии.)

Холод и боль вернули Ваську в сознание. Он открыл глаза, стал рассматривать темноту. Попытался шевельнуться деревянным телом. На голове справа, ближе к темечку, началось жжение, словно свечку поднесли. Пошарил руками вокруг себя - трава под пальцами. Нащупал как на вроде забор. Подтянув к себе колени, цепляясь за хлипкие дощечки, сел, тяжело дыша. Огляделся. Темнотища, хоть глаза выколи! Поднял голову - небо звездное. Наконец пришли звуки: лай собак, странный говор: то ли молитву читают, то ли плачет кто - то с приговорами. Хотел подняться, но упал набок, отлежался, стал, корячась, вставать, держась за заборчик. Поднялся, голова закружилась, и боль усилилась. Держась за штакетник, стал идти, наступил на что - то острое, чуть наклонился к ноге: «А батюшки мои, сапог - то нету!» И только сейчас понял, что в одной рубахе, и поддёвки нет на нём. В одно мгновение вспомнил, как что - то шандарахнуло его по голове в подворотне: «Ага, убили меня!» Рукой стал щупать себя: волосы ближе к темечку были комком и мокрые, шея вся липкая и влажная рубаха. Нашёл под волосами место, где больше всего мозжило, дотронулся, боль резанула, он вскрикнул, упал на забор, валясь вместе с ним на землю. Ударился о землю всем телом, содрогаясь от боли, протяжно замычал. Через некоторое время забрякал засов – Васька краем глаза увидел тусклый свет, и прозвучал испуганный женский голос:

- Лизавета, ты, чтоль? Чё уж до поздна бродишь! Опять вина набралась! Ох, горюнюшко мое! Ну, где ты? Вползай ужо! Ой, кто это тут? Пошто забор уронили? Иих, ещё один пропойца!

Дверь захлопнулась, и огонёк погас. Васька немного отошёл от боли, стал осторожно подниматься, встал, шатаясь, вытянув руки, пошёл вперёд, уткнулся в дом, пригляделся - вроде лавка, присел на неё, облокотился о стену. Тёплые бревна чуть согрели его и успокоили, но осталась ноющая, терзающая голову, боль. Вроде как провалился в сон, очнулся - тело расслабилось и сползло с лавки. Он, корячась, лёг на неё свесив ноги. Слушал ночь: где - то натужно плакал ребенок, женский голос припевал:

- Ты не плачь, ты не плачь - я куплю тебе калач…

Попискивала ночная птица, луна с женским измученным лицом смотрела сквозь лёгкую дымку. На Ваську напала тоска, он сел на лавке, обняв себя за плечи, вспомнил дом, отца, мачеху, бабок и деда. Заныло в груди, и боль в голове усилилась, растекаясь по шее и плечам. Он прошептал: «Господи, возверни меня домой, и чтоб отец был здоров! Пусть бы ругался, вожжами бы отхойдокал - я бы всё стерпел, лишь бы всё по старому стало!» Понял всю свою никчемность, ненужность: жизнь за его городком была совсем не такая любезная, как он думал раньше. Слёзы потекли ручьём от боли, одиночества и страха, он завыл в голос с причитаниями: «Чё же я такой нерадёвый! Ох, и куды я побёг в чужие края? Никому я тута не нужон!»

Боль в голове от плача усилилась, стала стреляющей, он перестал рыдать, стал качаться из стороны в сторону, постанывая. Рана на голове стала кровить сильней, он испугался - оторвав край исподней рубахи, начал промокать струйку, бежавшую по шее. Серенькое утро тихонько стало толкать ночь. Совсем рядом раздался женский голос, кто - то завыл песню:

- Ох, судьба моя, судьбинка!

Ты - как тонкая рябинка:

Ветер листья оборвал,

Дожжик душу измотал!

В нескольких шагах в рассвете утра Васька увидел женщину. В тёмном платье и стёганной жакетке, белый ажурный платок она волочила по земле за собой. Покачиваясь, подошла к дому, увидела Ваську, подбоченилась и грозно крикнула:

- Ты что, шельмец, туточки делаешь? Ага, разбойник али вор! Да ты знаешь хто я?

Рядом с лавочкой распахнулась дверь, из неё вышла женщина в ночной рубахе, кутаясь в серую шаль, вполголоса проговорила:

- Ой, Лизаветка, опять гулеванишься? Не буди улицу, не позорься - айда в дом! Я - то полночи не спамши: всё тебя дожидалась!

Но пьяная не унималась, подошла к Ваське и толкнула его в плечо:

– А поди отсель, варнак! Али ты юбошник, за кем тута волочишься? Поглянь, Наташка: спишь - не чуешь, вона, чужак высматривает, кабы в дом залезть, да прибить тебя!

Снова толкнула Ваську в грудь, тот поднялся с лавки, держась за стену дома, сделал несколько шагов. Баба шустро подскочила к нему и резко всем телом пихнула его. Он не удержался на слабых ногах, свалился кулём, стукаясь головой об лавку, аж зубы клацнули. Острая боль пронзила все его тело, затем стало тяжело дышать, темнота пришла в глаза, и сознание начало меркнуть, потащило его круговертью в пропасть. Очнулся от голоса: сквозь пелену на глазах увидел мужчину с опрятной бородкой и бакенбардами, в чёрном шерстяном пиджаке, белой рубашке с уголками и чёрным галстуком. Он снял с себя пиджак, оставшись в жилете, завернул рукава рубашки и протянул к Ваське обнажённые до локтя руки с ножницами. Тот же голос спросил его:

- Ну что, очнулся? Вот и прекрасно! Как зовут тебя, молодец?

Открыв спёкшийся рот, тот не смог произнести ни слова засохшим горлом. Заплакал от бессилия и боли: слёзы ручьём катились по лицу, он слизнул их языком с губ, они были горько - солёные. Женщина с приятным лицом и голосом, участливо заглянула через плечо мужчины, поймав Васькин взгляд, шепнула:

- Поплачь, поплачь, полёгает сразу!

И действительно: где - то внутри у него словно тяжесть ушла с сердца, и сознание прояснилось. Мужчина чуть наклонился над ним и участливо проговорил:

– Я - доктор, ты не бойся меня, братец! Да, рана большая - работы, наверное, на часок!

Доктор начал тихонько поднимать слипшиеся от крови Васькины волосы и отрезать их, подавал женщине, она складывала их на газету. Затем он смочил тряпицу, стал вытирать от крови шею, ухо и вокруг раны.

- Ох, Лизавета Матвеевна, и работенку ты мне нашла!

- Ды, кто же её искал? Куды его топерь, ежели я зашибла его невзначай? Он - то и обмер туточки, под нашим крылечком! Толи в больничку его, али в полицейский участок? Да ещё привяжутся: кто башку разбил, да за что? Он - то беспачпортный, ничё при нём не было. А фершал, что живёт на соседней улке, завсегда пьян, да и денег сдерёт - бабы жаловались на него! А уж дохтура звать, так он пятерик берёт только чтобы приехать, а за лечение - уж и молчу! Один ты у нас безотказный, всех лечишь и жалеешь!

Доктор махнул на женщину рукой:

- Подай саквояж! - поставил его себе на колени, стал доставать из него склянки, ставя их на табурет. - Ну, братец, сейчас надобно потерпеть будет - Бог терпел и нам велел!

Из большого пузырька налил себе на руки какую – то жидкость и растёр её на ладонях, морщась и крякая:

- А за что ты его шибанула, Лизавета Матвеевна?

- Ды разве разберёшься? В темноте думала, что худой человек, а может разбойник в дом лезет, я с именин возверталась, ну и досталось ему!

Доктор покачал головой. Наталья недовольно посмотрела на сестру.

– Уж рука у сестры тяжёлая, как молот - папаша, царствие ему небесно, всё удивлялся её силище!

Доктор подошёл к Ваське с большим пузырём в руках, затем полил жидкость на его рану - у того аж искры из глаз посыпались! Ваське стало муторно, он закрыл глаза и начал мотать головой. Доктор крикнул:

- Лизавета Матвеевна, вяжи руки ему!

Тот испугался и проговорил:

- Не надо: я терпеть буду!

Доктор погрозил ему пальцем:

- Ну, не балуй тогда, а то уйду, и помрёшь от потери крови - вона как хлещет - обрызгал всё вокруг! Прикрой глаза, тебе ни к чему смотреть!

Васька зажмурился. Через мгновение словно оса впилась ему в рану, затем ещё раз, начало тянуть кожу острой болью, словно её отдирают от кости. В глазах у него потемнело, он провалился в тошнотворное беспамятство. Очнулся - тёплым жёлтым светом окутана комната. Тихий женский голос приговаривает:

- Отпусти ему вся согрешения его,

подай ему исцеление от болезни,

возврати ему здравие и силы телесныя…

Ваське хотелось пить, пересохшим горлом он прошептал:

- Водички испить!

К нему метнулась тень, обняла за плечи и чуть приподняла, прислонила прохладную кружку к его спёкшимся губам. Васька припал к её краю, начал, торопясь, глотать кисловато - горькую влагу. Пил и пил, пока не опорожнил всю кружку. Женский голос зашептал:

- Вот и славненько: клюковка - она жар сымат! Ну, поспи, поспи ещё!

Тот опустился на подушку, сладко проваливаясь в дремоту.

Утро в распахнутом окне кидало ветром занавеску, вгоняя в комнату прохладу. Васька открыл глаза, потрогал на груди завязки от розоватенькой женской рубахи, слабо улыбнулся. Нащупал нательный крест, достал его и поцеловал подумал: «Слава Богу что не умер я!» Оглядел чистенькую комнату с дешёвыми бумажными обоями в мелкий цветочек. Посередине стоял круглый стол под светлой скатертью. Меж окошек пузатился тёмного цвета большой буфет. Напротив его - высокая этажерка такого же цвета с кружевными салфетками и расписными фигурками. В правом углу несколько икон с тлеющей лампадкой. Круглая печь - голландка, обложенная бело - синими изразцами. Из - за льняных штор, расшитых алыми цветами, появилась девушка в синем платье в мелкую клетку и с белым круглым воротничком. Она подошла к столу, раскинула поверх скатерти другую, серого цвета, с каймой из полосок. Затем прошла к большому зеркалу, висевшему на стене в громоздкой оправе. Поправила легкий светлый платок, подвязанный высоко на волосах. Перекинула косу из - за спины на плечо, потёрла блеклое лицо ладошками, в отражении увидела, что Васька проснулся, повернувшись к нему, всплеснула руками:

- Ну что, соколик, очнулся, головушка болит али как?

Тот ответил липким ртом:

- Да ничё, полегше.

– Ты не торопись, сядь для началу, пущай кровя отхлынет от башки. Ежели по нужде терпежу нет, так я ведро поганое принесу, - девушка, наклонив голову вбок, прислушалась. - Не иначе на калитке щеколда взбрякала, - выскочила в двери.

Тяжело приподнявшись в постели, Васька сел, опёрся о спинку кровати - голова слегка закружилась, и поплыло в глазах. Он потрогал рукой тугую повязку на голове, поворочал шеей в одну сторону и другую - немного ныло и дергало в ране. Дверь распахнулась, вошла та же в синем платье, а за ней следом шла женщина, чуть выше ростом с гордой осанкой. В руках у неё была большая корзина, она плюхнула её с грохотом на пол, села на стул, стащила с себя пёструю шаль:

- Ох, а батюшки светы мои! Вся упрела, точно бабье летушко пришло! А мошки, мошки - прорва, так и лезет в глаза, проклятущая!

Девушка в синем платье проговорила:

– Поглянь, Лизаветушка, вона, оклемался, подкидыш!

Скрипя стулом та развернулась, развела руки по сторонам, ласковой синевой глаз посмотрела на Ваську, покачала головой:

- Ну что, пропащая душа твоя, ожил?

Васька сидел, глупо улыбался, пялился на женщину. Солнце сквозь окно рыжило волосы на её голове, уложенные короной. Та, сложив руки под пышной грудью, спросила:

- Как башка - то: трещыт? Больно хорош наш дохтур: вона, каки руки золотые! Так тя заштопал славно, и повязка чиста, кровушку быстро остановил. Я вчерась не смогла смотреть на твою дырищу в башке! Вона, Наташа, не боязлива, так она в помощницах была. Вижу, вижу: зарозовелся вона как, да ишо рубаха лицо розовит. - громко начала хохотать, - ишь, как мы тя обрядили с Натальюшкой в мою рубаху: не голышом же тя ложить! Уж еле с тебя сташыли одёжу, вся грязная и в кровищи. Куды тя в чисту постель - вот и напялили, что было под руками. Ну, слава Богу, кой - кака одёжа осталась от батюшки - сейчас поглянем в сундуке, твоя ишо и не стирана. Наташ, сподмогни ему встать, не ровен час ещё упадет!

Наталья подошла к кровати:

– Ну - ко, давай подмогну, спущай ноги на пол!

Подвинувшись к краю кровати, Васька опустил ступни на прохладные половицы, затем аккуратно встал на ноги во весь рост. Женщины выжидающе смотрели на него. Он похлопал себя ладонями по бёдрам, улыбаясь, проговорил:

- Ничё, не кружит!

Лизавета широко перекрестилась:

- Слава те, Господи!

- Вот славненько,- сказала Наталья,- сейчас в нужник спровожу, да хворь сполоснешь с лица - я уж самоварчик наладила!

Лизавета встала, оправляя оборки на кофте: по красному полю - зеленые огурцы, игриво встряхнула плечами, огладила бока под пышной юбкой:

- Ох, сестрица, нынче сон у меня пужливый был: абы сплю - абы не сплю. Наворочалась за ночь, топерь всю телу ломит! Ужотко часиков восьмой, поди. А у нас маковой росинке в роте не было! Давай скорееча чайку!

Наталья похлопала легонько Ваську по спине:

– Ну, айда! Али придержать?

– Да ничё я сам пойду!

Вышёл вслед за девушкой в дверь, за ней была небольшая кухня с огромной беленой печью, несколькими посудными полками по стенам. На припечье добродушно бурчал самовар, уткнувшись трубой в душник печки, плескаясь кипятком.

– А батюшки, - воскликнула Наталья,- ну, не ворчи, сейчас я тебя ослобоню. А ты поди в дверь, тамотко по дорожке увидишь нужник, - девушка распахнула дверь, впуская дом свежесть утра с запахами небольшого садика, - вона, поди по дорожке и упрёшься в него.

Васька, пригнувшись, нырнул в распахнутый проём.

- Куды босой? - крикнула она, – сунь - ка ноги в расхожие.

Бросила к нему со стоптанными задниками комнатные туфли. Тот нацепил их на ноги и побрёл, шаркая, чтоб они не сваливались, оглядываясь по сторонам. Дорожка была выложена разномастными камнями, по её краям кустились поздние оранжевые охапки цветов. Он остановился, оглядел: чистый ухоженный дворик. За оградой красным убором хвасталась молодая рябина, небольшой огородик был засажен кочанами капусты, засохшая картофельная ботва лежала кучей, рядом - горка выкопанной картошки. Яблонька - сибирка сорила мелкими плодами на стол и скамью под ней. Сердобольные осы сердито кружили над деревом, с размаху кидаясь в спелые бока яблок. Васька зашёл в новенький нужник, долго мочился, зажмурив глаза от удовольствия, слушая жужжанье мух. Вышел, потягиваясь, оглядел на себе женскую рубашку, подумал: «Это что ж: бабы меня сами раздевали, покуда я был в беспямятстве?» Покачал головой, засмеялся тихонько. В кухне Наталья показала на рукомойник, Васька забрякал жестяным носиком, плеща холодок воды в лицо. Девушка подала небольшой кусок жёлтого мыла. Оно пахло праздником, он заелозил мокрыми руками по нему. Мыло нежно скользило в ладонях, наполняя их воздушной пеной, он чуть не уронил кусок в лохань. Прислонил ладони с пеной к лицу, вдыхая аромат мыла, тёр его, покуда не защипало глаза. Начал брякать рукомойником, плеща водой в лицо. Наталья сунула ему утиральник, он растёр до красноты кожу.

– Ну, поди в комнату, да садись за стол!

Васька вошёл, немного стесняясь. Повернулся на образа положил на себя крест. На столе на медном подносе стоял самовар, тихонько сипя. Лизавета разливала из заварника чай в чашки.

- Ну что, голубок, - спросила она, - сполоснул сон? Садись! Мы с сестрой такие чаёвницы: уж завсегда часов ишо и семи нет, так мы уже полсамовара выдуем!

Васька сел на стул, оглядел стол: «Ого!» Пышные булки бисерились черновастеньким маком, творожок крупными комочками, варенья штук пять в небольших вазончиках, сахарок выпирался грудой ломаных кусочков из сахарницы, в небольшой сковороде яишенка, подбитая молоком, светилась жёлтым диском. Васька проглотил ком слюны: хотелось всё и сразу! Вошла Наташа с горкой пышных оладушек. Лизавета развела руки над столом:

- Угощайтесь Василий, чем Бог послал, - подвинула ему яишенку, подала ломоть хлеба. Он схватил ложку, жадно подцепил дрожащую от нежности яищенку, сунул в рот, обжёгся и замотал головой. Сёстры засмеялись:

- Горячо, чай в печи готовилась!

Васька глотал не жевавши, не заметил, как проглотил всю яишню со сковороды, растерялся, поглядел на женщин. Лизавета разрезала булку поперек, полила густыми сливками и подала ему:

- Ты ешь, про нас не думай! Мы нахлебаемся для начала чайку, а попозжа что - нибудь поедим.

Наталья полизывала медок, щурясь подслеповато, разглядывая Ваську. Тот разрумянился от еды, она с завистью смотрела, не отрывая взгляда от него: «Ну, и какой красавчик уродился: брови точёные, нос ровнехонький, рот словно малиновым соком наполнен». Потом она скривилась, поджала блеклые тонкие губы. Лизавета покосилась на сестру, спросила:

– Ты здорова ли, сестрица? Худо чай пьёшь: я, вона, уж третью чашку опорожнила! Поешь творожку!

Наталья отмахнулась от неё и без стеснения проговорила:

- Вона, на подкидыша посматриваю!

– А что на него смотреть?

- Думаю, сколь родители были у него хороши, ежели он красавец, хошь картинку с него рисуй!

Лизавета расхохоталась:

- Ну, душа, моя! Кому чё дадено: наши родители тоже были ничего! А ты вот обличьем в бабку уродилась, зато руки золотые. Хоть шить, али вышивать, а уж пирогов напечешь, так вся округа пахнет сдобой!

Наташка сдвинула бровки, махнула на сестру рукой:

- Ой, сестрица, на пирогах да на шитье далеко не уедешь! Вона, поглянь на него: зубы - один в один, а кудри так и льются шёлком, аж повязка не держит их. Бог и рост дал, плечи ровнехоньки, а тело, как у барина, без изъяна!

Лизавета, прихлёбывая чай, утёрла лицо от пота утиральником, смеясь ответила:

- Ну хорош, хорош!

Васька разморенный едой, посмеивался вместе с женщинами, а про себя отметил: «Та, что постарше, вся в теле, здоровьем так и пышет, а уж сестрица - худосочна, и лицо не глянется, видно, что молодая ещё. Когда же расспрашивать у меня начнут: кто я, и откуда, и что им говорить?» Оглядел Лизавету: «Это, вот, не она ли меня очкурила? А кто же ещё до неё мне башку расшиб? Неужто еврей из ломбарда подослал убивца? Ну, покель буду молчать, пусть вина будет на этой бабе, прикинусь простачком!»

- Василий, - окликнула его Наташа, - а сколь тебе годочков?

Васька, прихлебывая чай в прикуску с вареньем, ответил:

- Да шестнадцать сполнилось.

Наталья вскинула тощие брови, покачала головой:

- Молоденький ишо, а на вид можно и поболее дать!

- Мне завсегда больше годов давали, - ответил Васька, глупо улыбаясь, и спросил, - а вы - то одни живёте? Что ли, мужиков нет у вас?

Наталья поправила бант в косе, пощупала в ухе серёжку, посмотрела на сестру, с вызовом ответила:

– Сестрица моя уж побыла женой мужниной. Только быстро его Господь прибрал: простыл, покашлял с месяц и помер, сердешный. Деток Бог ей не дал. - обернувшись к Лизавете, с укором пробурчала, - вот сватал тя опосля Федор вдовец, не пошла за него!

Лиза перекрестилась:

– Бог с тобой! За вдовца да с тремя детями - спаси и сохрани!

Наташа повернулась к Ваське, выпрямила спину и горделиво произнесла:

- Так я ишо молодуха: двадцать годочков всего, хотя уж подруженьки записали в перестарки. Вот останусь вековухой! - резко поднялась, пошла к зеркалу, стала себя разглядывать. – У Лизаветы, вона, хоть волосья всю красу держат. А у меня бровки - днём с огнём не сыщешь, глазки махонькие, и цвет никакой, нос уточкой, с лица бледная - ни за что румянца не бывает! А ты, Вася, ровно барчук: вот одень на тя одежу, как приказчики ходят, али ещё как получше, так за благородного сойдёшь! Красавчик, хорош, прям точно барин, вона, руки у тя не уработанные, и сам - то, видно, жизнью не замордован!

Лизавета хлопнула ладонью по столу:

– Ну, это всё пустой разговор - быват и с лица красивый человек, а душа чёрная! А у тебя, любимая сестрица, душа нежная и красивая! Не печалься, Наташа, твоё щастье не за горами! Раз все сыты, чайку напились - пора и делом заняться!

Васька жадно посмотрел на стол: съел бы ещё, но уже всю утробу расперло, дыхнуть нечем. Сёстры обернулись к образам, начали креститься, Наташа тихо проговорила:

- Господи, благодарствуем тя за хлеб и соль!

Он тоже торопливо поднялся, повернулся к иконам, положил на себя крест. Лизавета пристально посмотрела на Ваську:

- Ты много не броди, отлежись, дохтор обещался зайти, когда чуток освободится. Придёшь в себя - обговорим сурьезно: кто ты, да откуда. Раз уж я тебя чуть убила - вина на мне! Но особливо нянькать не станем: ежели доктор скажет, что всё обошлось, то вон Бог, а вон порог!

Васька кивнул головой в знак согласия. Прошло два дня, он спал сколько хотел, Наталья почти всё время была дома, кормила его. Лизавета приходила к обеду, из разговоров он понял, что у них с сестрой прачечная. Вечерами в полудрёме слушал их разговоры: кому не понравилось как стирано, да как глажено. Кому кружево порвали, да потерялись простыни из гостиницы, не иначе вор завелся. Вот надо догляд сделать за двумя бабами, что пришли из прачечной Турыгиных. А хозяин прачечной, которая возле храма Николая Угодника, Овсей Данилыч, грозился паровую прачечную себе прикупить. Наташа всплескивала руками: « Ишь ты, парова! Это что же за штука?»

Лизавета пожимала плечами: « Энто я никак в толк не возьму: ежели она и парит, и стират сама, вота, мы с тобой по миру тогда пойдём, сестрица! Помилуй нас, Боже!»

Вскорости к вечеру забежал доктор, осмотрел у Васьки рану на голове:

– Нутес, молодой человек, что тут у нас? - поправил галстук на себе. Размотал тряпицу с головы Васьки. Осмотрел рану, потёр кисти своих рук, - удивительно: какой вы крепкий, братец! Ну, вот денька три - и швы сниму: рана сухая, что значит молодость!

Сёстры его пригласили к вечернему чаю, но доктор схватил саквояж и убежал, одеваясь на ходу.

Наступило воскресенье, сёстры рано ушли к заутренней службе, вернулись, шурша дешёвыми шёлковыми платьями, уселись чаёвничать.

- Ну вот, ужо какой год ходим на службу пресвятой Богородице, а девок ещё больше стало, одна другой краше, - ворчала Наталья. - Видела, сестрица, Беляковых девок: а уж нарядились - все в шелках. Очень справные да глазастые, в отца удались, матерь ихняя - как рыба снулая! Вота святая Параскева уж и не знает, кого покрыть свадебным покрывалом, когда девок полный храм - ей уж не до меня!

Лизавета, разопрев от горячего чая, помахала на себя платочком:

– Что ты, голубушка моя, разворчалась, как бабка старая! И твой черёд придёт: баба кается - девка замуж собирается! Замуж - то не напасть, а лишь бы за мужем не пропасть! Что толку от мово замужества: словно сон это был! Пойдём, сестрица, платья поскидаем, душно в них.

Вернулись в комнату в тёмных юбках и дешёвых пёстрых ситцевых юбках и кофтах с баской. Лизавета пригладила руками корону из волос, обратилась к Ваське:

– Ну, давай, всё, как есть, на духу сказывай про себя без утайки! Мы, конешно, женщины добрые, но наша доброта не на пользу тебе. Пора, дружочек, и честь знать: мы тя приютили, вона, дохтура позвали, всё честь по чести. Жить ты с нами не можешь, давай, обскажи: где твои отец и мать. Мы пошлём до них человека, что де, мол, сын ваш жив и здоров!

Наталья вставила:

- Скоро уж захолодает, а ты гол как сокол! Вона на тебе рубаха старая и порты все выношенные.

Васька залился румянцем, думая, с чего начать. Лизавета вздохнула и продолжила:

- Ты, Василий, подумай о материнском сердце, хушь и не ребёнок ты ужо. Почитай, взрослый мужик, об эту пору ещё годок, и семьёй может обзаведёшься! У матушки, небось, вся душа изболелась: где её сынок пропал?

Ваську как прорвало: дрожа всем телом, начал рассказывать почти всё без утайки, что помнил с малых лет, только в конце соврал про отца, сказал, что он помер, а мачеха выгнала его голым и босым. Дом - то её, а родни у него нет, вот и пошёл он, куда глаза глядят. Хотел работу в Екатеринбурге найти. Про цыганку, монисто и скупщика не стал рассказывать, утаил. Лизавета то хмурила брови, то качала головой, приговаривала:

– Ох, горюнюшко ты!

Наталья беспрерывно лила слезы и терла нос платочком. Наконец сёстры успокоились. Лизавета поднялась, стала ходить по комнате, шурша юбкой:

- Дом твой далече, ну и там ты не нужон! А можа ты и сказочку жалостливую про себя придумал. И как докажешь, что ты - Василий Платонович Гущин, хто тебе поверит без пачпорта? Хоть семь пядей ты во лбу! Ну, грамоте обучен, читаешь, пишешь. Отец твой, видимо, хороший человек был, царствие ему небесно! Гляжу на тя и сумление у меня: кабыть ты на шалтай – болтая схож!

Наташа сощурила глаза, недовольным голосом высказалась:

- Да глянь, сестрица, на его руки: они у него чистенькие, не мозолистые!

Лизавета махнула на неё рукой:

– Что ты привязалась к рукам! Я вот выставлю его сейчас за двери - ну, куды пойдет, до первого околотошного?

Васька разозлился и почти выкрикнул:

– Я - то и на лесопилке работал, и на деревне! Чё ж я, по вашему, лежал на печи да булки ел? Вота, работу найду, расплачусь за вашу заботу!

– Ага! Поди-ка, поработай, - воскликнула Лизавета,- ноги босы, рубаха и штаны - вся твоя одёжа! Наташка, почём сапоги на базаре?

Та пожала плечами. Лизавета усмехнулась:

- Ды и откудова те знать про сапоги. Я вот что думаю: за нашу заботу и приют отблагодаришь нас - а хоть бы на нашей прачешной отработаешь! Чуток на ноги встанешь, а там - вольному воля, должон бумагу себе выправить да комнату снять. Может, жизнь и наладишь, если разум имеешь. Уж народ спрашивает: кто это у нас гостюет, ну я сказала, что родня из деревни, да приболел немного. Ты мотри, не брякни что лишнее.

Он покачал головой утвердительно в знак согласия. Наташа тихонько спросила у сестры:

- Лизаветушка, от братца пиджачну пару может примерим Васе?

Лиза гневно посмотрела на неё:

- А ежели Егорша возвернется?

Опустив голову, Наташа прошептала:

– Где уж там, четыре годочка ушло, уж пятый скоро!

Вытащив из - за рукава кофты платочек, Лизавета потёрла глаза и нос, ответила плачущим голосом:

- Да уж, видно, никогда не вернётся, и косточки сгнили давно, папаша на опознание ездил - не признал он Егора. Вот и думай, где он? Жив, али мертв, и могилки нет где поплакать.

Наталья обернулась к Ваське:

– Братушка наш, Егорушка, решил в Петербург поехать в учебное заведение поступать. Ну ды и остались его мечты при нём: не доехал он. Пропал, сердешный: полгода ни слуху, ни духу, а опосля папашу нашего на опознание вызвали. Пачпорта при братушке не было, деньги забрали и головушку размозжили. Так - то батюшка, на вроде, и не признал, тока одёжа схожа. Папаша домой вернулся, от переживаний его в ночь удар хватил, две недельки полежал и помер!

Сёстры начали креститься, Васька тоже положил на себя крест. Наталья с Лизаветой пошли в чулан, где стоял сундук с вещами покойного брата и отца, долго чем брякали и ворчали. Из чулана вышла Лизавета, отряхивая фартук:

- Ужот - ко надоть прибраться, пылищи там!

Бросила с грохотом перед Васькой на пол скукоженные сапоги из толстой кожи.

– Ну - ко, намой, обсуши, да, вона, в сенях банка с дегтём - намажь поболее, они и отмякнут. Чем ни обутка по осени – матушке? Ишо и подошва крепкая, а ну, напяль!

Васька наклонился, поднял сапог, подумал: «Да уж ношены - переношены». Приложил подошвой к ступне.

– Ды чё их обувать, они сколь задубели, вот сейчас нашоркаю, тоды примеряю!

Он встал, наклонился, взял сапоги, вышел во двор. В небольшие воротца застучали, и мужской голос зычно крикнул:

- Эй, девки, спите, что ль?

Наталья с корзинкой в руках вышедшая во двор, бросила её и кинулась к воротам, распахнула их. За ними в картузе набекрень стоял бородатый мужик небольшого роста с округлым пузом, держа под уздцы каурую лошадёнку. Она кинулась ему на шею, завопила:

- Ой, дядюшка, мы и не ждали!

Тот, целуя её в щеки, проворчал:

- А кабы ждали, так бы пирогами за версту пахло!

Ввёл во двор коника, запряжённого в лёгкую тарантайку. Подтолкнул в спину Наташу:

– Ну - ко, девка, подай воды Соколику: пить хочет, видимо, всю дорогу ржал, злой ныне, всё наровит укусить да ослобониться от упряжки, - замахнулся на коня кнутовищем. - Ох, лешак, продам я тя! Вот те крест продам! Морда монгольская: тарантайку не любит, всё овёс бы жрал, да на кобылок прыгал!

Из дома на разговор вышла Лизавета, всплеснула руками:

– А батюшки, светы мои! А я шоркаюсь в чуланчике, решили с сестрицей приборку сделать, - подошла к дядюшке, расцеловала его.

- Ой, погодь, кафтан стяну - весь упарился!

Под длиннополым кафтаном был синий жилет, сбоку пуза - золотая цепочка посверкивала на солнце. Рубаха небеленого льна, расшитая узором по вороту и рукавам. Чёрные штаны тонкой шерсти, заправленные в сапоги. Мужик стащил со своей башки картуз, начал засаленным платком вытирать лоб и толстую шею. Пошёл к лавке, кряхтя уселся, увидел Ваську:

- Лизонька, чейный парнишка? Никак по роже не признаю!

Наташа схватила корзину, пошла в конец сада. Лизавета закраснелась, как девка, спутано начала объяснять, при этом подхватила сапоги с земли, кинула в сторону:

- Это же Васенька, Пелагеи сын. Прислали с Кукшинки, работу ищет, совсем обнищали. Что ему там сидеть? Поди, одиннадцать душ, все хлебушка хотят!

Мужик пригладил заросли бороды, хмуро глянул на Ваську:

– Не признал, думал - чужак, ну, схож обличьем на Кузьму: такой же чернявый да патлатый. Родня середи дня: Пелагея, как кошка, наплодила почти две дюжины робятишек, вот, слыхал, двенадцатого принесёт - мужик в могиле, а она пузата. И смех, и грех!

Лизавета отмахнулась, недовольно произнесла:

- Ой, дядя, нам то что за дело! Дык, она запузатилась коды Кузьма ещё в здравии был, кабы она хотела ослобониться от пуза. Кому густо, а кому и пусто: я вот не прижила дитя!

Обернулась к Ваське, округлила глаза, приложила палец к губам:

- Ты поди, Вася, принеси самоварчик да запали его, уж поди охолонул.

Дядька, развалившись на лавке, похлопал себя по животу:

- Не горюй, племяшка, ты, вона, красавишна, хоть с какого боку глянь! Я тута, надысь, с купчиком Рыбиным Прокопом Ивановичем разговорился: так у него Стёпка не женат!

- Ну, что ты, дядя! Кому я нужна вдовая: без двух годочков тридцатник на пятки наступает! А кто же его, Стёпку, не знает: его за глаза кличут бобыль сухолядый!

Дядька крякнул, поиграл цепочкой, вытащил золотые часы, открыл крышку, послушал треньканье музыки, захлопнул их сердито.

- Ты, Лизавета, переборчива... Ну, рука у него с детства не рабочая! Лечили - да толку нет! Прокоп его повозил и по бабкам, и загранишным лекарям. Ды что рука, лишь бы голова работала, да и в штанах не усохло!

Лизавета поправила косынку на голове, смущённо махнула рукой на дядю.

– Ой! Ну вы как скажете, не срамите меня! Вона, Натальюшка в девках засиделась - эт ей надо про штаны думать!

Дядька довольный заржал, откинувшись на скамью, крикнул.

– Натальюшка, племяшка, а поднеси - ко мне смородишной настоички! Уж больно духовитая она у вас. Моя Маша всё больше мастерица по клюковке, да рябиновка у неё хороша!

Пришла Наташа с довольным лицом, неся на маленьком разносе графинчик с наливкой и рюмкой на высокой ножке:

- А у меня уж печка вовсю жарит, парит, щи кипят - вы уж, дядюшка, отобедайте!

Мужик, давясь слюной, причмокивая, налил рюмку, глянул на просвет, широко открыл рот, влил настойку в себя, сидел, закатив глаза, наконец, крякая, проглотил её. И тут же наполнил ещё одну рюмку и также, причмокивая, выпил, постанывая. Пригладил усы и бороду, весело сказал:

- Бог любит троицу!

Ещё налил аж через край наливки, кинул её в свою зубастую пасть, словно хотел и рюмку проглотить. Затем чмокнул перевёрнутую рюмку в ножку, поставил её на стол, похлопал себя по груди ладонями:

- Эх, прямо, таки, бальзам! А щец бы я похлебал, да под рюмочку беленькой!

Васька глядел на мужика, открыв рот. Лизавета толкнула его легонько в спину:

– Ну, что замер, забыл про самовар, водицы свежей почерпни!

Тот сбегал в дом принёс самовар, поставил возле колодца, опустил ведро в тёмное прохладное нутро, круча ворот со скрипом, достал его, налил в самовар воды и понёс его разжигать. Дядя спросил Лизавету, тяжело ворочая грузной шеей:

- Племяшка, а сруб - то у колодца обветшал! Надо бы справить новый! Так и бродит к вам за водой весь околоток?

– Да что вы, дядюшка: на том краю два колодца почистили, а Мухины с Щегловыми себе выкопали. Мы - то на взгорушке, у нас чистая вода, а у них, навроде, мутная, так они в низине живут. Но опять же, к реке они поближе, а на праздник иногда заходят за водой, чтоб самоварчик поставить: сказывали, из нашей чай вкуснее.

Наталья вышла на крыльцо:

- Дядюшка, пойдёмте в дом, отобедаем!

Тот грузно поднялся , похлопывая пальцами по пузу.

– Поди, Наташа, в тарантайке корзинку возьми.

Дядька с племянницей ушли в избу. К Ваське подскочила Лизавета, тихо зашептала:

– Запоминай: ты - сын Пелагеи и Кузьмы, живёте в деревеньке Кукшинке, вёрст десять отсюда. Матерь твоя чижолая, двенадцатым дитем, ты - старший. Отец твой помер в начале лета. Не откачали: в перву баню пошёл, ну, надышался угару. Да не боись, он шибко спрашивать не станет. Не любит он их семейство: что - то смолоду не поделили, дядюшка наш злопамятный!

Самовар закипел, плюясь кипятком, Васька снял с него трубу, натянув на ладони рукава рубахи, поднял его и потащил в дом. Дядька сидел за столом, держа на коленях корзинку:

- Это вам, девки, подарочки на Покрова! - достал из неё небольшой горшочек, завязанный вокруг горла тряпицей. - Это - медок, Епифан передал, а энто - масличко конопляное свежее, пахучее, тока надавили! - ощеряясь толстыми красными щеками, причмокивая, тряся бородой, подал жестяную коробочку с красными драконами, – ну - ко, племяшки, гляньте! Како баловство я вам прикупил!

Наталья всплеснула руками, взяла банку:

- Ой, точно баловство, сколь нарядна!

Открыла её, поставила на стол, развернула золоченую бумагу, достала мешочек, развязала тесемки, поднесла к лицу, вдохнула:

– Ууу, сколь запашист и ароматный! Лизонька, поглянь, каким чайком дядюшка нас одарил!

Сестра подошла, покрутила банку:

- Я, надысь, видала такие в лавке у китайца, спросила почём - совсем ошалел: больно дорого! Эт за банку ему уплоти, а ужот - ко в ней - то и полфунта нет, а берёт он за неё почитай два с полтиной!

Дядька, довольный, потёр ладони, зачмокал, пригладил бороду, чванливо проговорил:

– Ды брал в лавке! На церковной площади, как его - Гуожи, у него самово, язык поломашь покуда скажешь. Говорит, самый лучший, Кяхтинский, можа обманул, рожа китайская!

- Да что вы, дяденька, мы на Рожество брали у него! Конечно россыпью, и то дороговато, но знатный был чаёк: а по шести раз заваривали один - то чайничек!

Дядька, развалившись на стуле, похлопал себя по груди:

– Ну - кось, завари тоды чайку!

Наташа взяла со стола коробочку, вложила в неё мешочек с чаем.

- Нет уж, дядюшка! Это на праздничек приберегу!

Лизавета пошарила в сборках юбки, достала небольшие ключики, открыла буфет, взяла у сестры банку и поставила, любуясь, на полку, с шумом закрыла дверцы буфета на ключ. Дядька расхохотался:

- Вот и напился чаёв, сразу под замок!

Наташа стала собирать на стол: принесла пузатенький графинчик коричневатой кедровки, прошлогодних груздей плошку с крупно резаным луком, две большие чашки горячих щей и две чашки поменьше. Сели обедать, дядька обливаясь потом, громко хлебал щи, хрустел грибами и луком, периодически заливал в бородатый зубастый рот рюмку кедровки. Наелся до отрыжки, встал, низко кланяясь иконам, покрестился размашисто:

- Ну, племяшки, спасибочки за хлеб и соль! Давайте, провожайте - хоть бы до тёмну добраться!

Вышли во дворик, дядька быстро запряг норовистого коника, расцеловался с племянницами, прыгнул в тарантайку, поманил к себе Ваську. Тот подошёл, мужик схватил его за рубаху, притянул к себе. Брызгая слюной и дыша в лицо Ваське луком, прошипел:

- Ох, не ндравишься ты мне! Мотри, узнаю про како баловство - голову отшибу! - оттолкнул его от себя, ощерился. - Ну, давайте, девки, открывайте ворота!

Выкатился из дворика, сёстры пустили слезу, махая ему вслед. Лизавета похлопала Ваську ладонью по спине:

- Не забижайся на него - он нам заместо отца, помогает всегда: вот когда батюшка наш помер, так и пришлось нам скобяную лавку закрыть. Мы ничего в этом деле не разумеем, а вот дядюшка так хорошо лавку продал, а нам помог купить прачешную. Конечно, тяжело нам без братца и отца нашего. Ну, вот дядюшка помог нам не потерять то, что наш папаша наживал. По миру пойти не долго… Вона, сколь бедного люду бродит по земле. На фабрике и на заводах сильно не разживёшься!

Со двора наискосок выскочила растрёпанная баба в разодранном сарафане, она закричала:

– Убивают! Спасите, люди добрые!

Вслед за ней выскочил мужик с поленом, увидал соседок, остановился, качаясь, высморкался:

- Нижайшее вам, Лизавета Матвеевна, и вам, Натальюшка – красавишна!

Лиза хлопнула себя по бокам, с возмущением громко ответила:

- И вам, Федор Григорьевич, здравствовать! Вы пошто Анну гоняете? Стыдобушка!

Мужик поворочал головой, ладонями похлопал себя по ушам:

- Ды, что - то стукнуло мне в башку! - развернулся в сторону двора, крикнул, - кум! Поди домой, шабаш на сёдни, хватит гулеванить!

Сложив ладони ковшиком возле рта, оглушая улицу, заорал:

. - Аннушка! Поди домой! Не трону тя, ей Богу!

Начал креститься, встал на колени, тыкаясь башкой в землю, собирая волосами мусор. Лизавета с укоризной покачала головой, махнула соседу рукой:

– Подите в дом, Федор Григорьевич, не позорьтеся, она сейчас придёт! – затем обратилась к своим, – давайте - ка не станем глазеть: чужая семья – потёмки!

Наталья шумно закрыла ворота своего двора:

– Айдате чай пить, а то самовар стынет, дяденька не любитель чаёв - он больше рюмочку уважает!

Утром Лизавета растолкала Ваську:

- Вставай, вставай, поспешаем мы - роботы полно!

Спал он теперь в кухоньке на широкой лавке, хотя в доме кроме той комнаты, в которой он отлёживался, было ещё пять других. Встал, растягивая бока: отлежал на тощем тюфяке. У сестёр лица хмурные - видимо, кончилась его праздная жизнь! Тут же в кухоньке быстро похлебали чайку, ему подали кусок вчерашней булки и чашку горячей пшеничной каши. В узелок положили хлеб, два яйца, солёный огурец. Лиза с грохотом кинула на пол сапоги, проговорила:

– Поди, отмякли! Я тебе опосля, к обеду, сбитня горяченького занесу.

Тот натянул их, пошевелил пальцами:

- Чуток большеваты!

- Ну, с большого не выпадешь! Вота ишо теплушка братова, ну, а уж голова без убора будет!

Васька напялил старый короткий полукафтан из поскони. Наташа, стоя на пороге, уже брякала ключами, вышли во двор. Стылый ветер кружил жёлтые листья, встающее солнце слегка краснило край неба. Лизавета приоткрыла небольшую калитку в конце двора, позвала:

- Полкан, поди сюды!

Огромный кобель, грязно - серого окраса, вышел, раскрывая пасть, кинулся к Ваське. Упираясь лапами в землю и приседая, хриплым басом облаял его сапоги.

- О, откуда кобель? – спросил тот.

Наталья отмахнулась:

- Поди вон, Полкан! Соседский, по очереди сторожит - толку от него: спит, проклятущий, денно и ношно!

Кобель ловко прыгнул на скамью, улёгся, положив голову на лапы.

- Во, поглянь - каков сторож! Ну, айдате уже!

По проулку вышли на большую шумную улицу. Здесь сновали извозчики, гружёные телеги, бойкие разносчики с лотками, мальчишки - подростки, обмотанные вязанками баранок, орущие:

- А вота сбитень! Вот горячий, всяк его кушает: и воин, и подячий, лакей и скороход, и весь честной народ!

Старый татарин на тощей кобыле визгливым голосом причитал:

- Эйй, народ! Пакупаю старые тряпки... Разнай шарум - барум, шторфики, полушторфики!

Угольщики, все чёрные от пыли, с огромными корзинами за плечами покрикивали:

- А кому уголёк, самой отборной!

Васька крутил головой во всё стороны, оглядывая особливо стайки фабричных девчат в разноцветье полушалков. У длинного серого здания, к которому они подошли, были распахнуты окна, из них валил пар, и доносилась заунывная песня:

- Вспоми, вспомни, мой любезной,

Как мы с тобою, мой любезной, погуливали...

Здоровенная баба в клетчатой юбке и стеганой кацавейке ругалась с водовозом:

– Что ты, лешак, глаза с утрева залил - все верёвки оборвал! Это кто топерь перестирывать станет? Что буркалы - то вылупил?

Схватила с земли мокрую простынь и начала охаживать его по башке. Мужик замахал руками, пьяно заорал:

- Малохольная, застегнёшь мне глаза, лошадь полковая ты, Антонида! Лизавета подошла к бабе, схватила её за руку:

– Не шуми! Я сама с ним разберусь, собирай бельё! А ты, Тихон, если понюхаешь рюмку ещё хоть один раз - можешь на работу не выходить! - показала рукой на Ваську, - вона и замена тебе!

Возчик вылупил осоловелые глаза на того, топнул ногой, стащил с головы высокую шапку - вяленку, кинул её на землю:

- Ни в жисть не приму, вот те крест! - вытащил из - за ворота грязной рубахи нательный крест, начал целовать его и креститься.

– Айдате, - позвала Лизавета Наталью и Ваську. Они вошли в низенькое помещение с двумя огромными печами, на которых стояли котлы.

- Вот, Василий, смотри: здесь воду греем! – обратилась к нему старшая сестра.

Через низенькую дверь прошли в другое - паркое и душное. С десяток женщин дружно тёрли белье, разогнулись от корыт, с любопытством посмотрели на Ваську.

- Ну, тута постирошная, - продолжила Лизавета.

В следующем помещение стоял столбом пар, было смрадно и сыро, на печах в огромных чанах кипело, булькая, бельё. Две тётки в больших фартуках здоровенными палками мешали его. Зашли в ещё одну постирочную: в ней стирали всё тёмное. Там было заставлено корзинами с мокрым бельём. Широкие двери были распахнуты: снаружи стояла подвода под погрузку белья для полоскания на реке. Дальше, ещё в одном помещении, было чисто и сухо - на печи грелись утюги разного размера. Девушки были чистенькие и улыбчивые. Ещё далее, где паковали бельё, пахло цветами. Лизавета крикнула:

- Девки, ложи аккуратней! Не жалей упаковки, а то покуда доставишь - всё угваздаешь! Надысь Балаевы ругались: что, мол - де, грязное бельё по углам! Да лаванду не забывайте сыпать в мешочки. А ты, Васенька, бабам да девкам на подмогу: корзины с бельём, на те, что укажут, таскать будешь!

Вошла Наталья.

– Сведи его к Антониде, – приказала ей Лизавета.

Те вышли на улицу, подошли к бабе, что ругалась с возчиком.

- Тоня, вот те помошник!

Она, не глядя на него, махнула рукой:

– Айда!

Зашли в кипятильную, Антонида сняла с гвоздя огромный серый фартук, подала его Ваське:

- Сымай теплушку! – приказала она ему. Затем дёрнула всю в грязных разводах занавеску, - Дуся, вставай, хватит дрыхнуть, вон, помощника те привела!

Из - за задергушки вышла здоровенная девка, выше его на целую голову. Линялая кофта обтягивала её огромную грудь, голова замотана старым полушалком, чёрная юбка была мокрая до колен. Открыла зубастый рот, шумно зевнула, вздрогнула плечами. Потянулась широкой грудью, шумно сморкнулась в угол, вытерла руку о подол:

- Ты пошто, Антонида, не сбудила раньше? Скока корзин накопили!

Дуся совиными глазами оглядела Ваську, хмыкнула:

– Энтот, что ли, помошничек? Эх ты, каков пряник! Нешто с таким наработаешь! Ему бы барыням пятки чесать,- и ткнула огромной рукой того в грудь.

Антонида закричала в открытые двери:

– Тихон, подгоняй подводу - грузить надо! Насбирали белья прорву, не выполошут бабы до темноты!

Дуся еще раз зевнула, продолжая разглядывать Ваську:

- Чисто царевна!

Он разозлился, ответил:

- Я тебе не баба, а мужик!

– Ну раз ты мужик, тоды давай работай! Тащы корзины на подводу!

Сама отдернула занавеску, плюхнулась на огромный грязный узел белья. Из - за него вытащила котомку, развязала, достала большущий золотистый калач, бутылку с молоком, заткнутую газетой. Начала смачно откусывать калач, запивая молоком. Васька смотрел на неё, не отводя глаз с её челюстей, которые молотили калач, словно жернова.

– Чово вытаращылся, давай, тащы корзины!

Он взглядом выбрал корзину поменьше, подошёл к ней, хватанул за ручки, потянул на себя, рвя мышцы. Васька, кряхтя, потащил её на улицу к подводе. Дуська завалилась на узлы с бельём, стала ржать над ним:

- Ой, не могу! Не надорви пузо, царевна!

К вечеру Васька уработался до тумана в глазах, надоела Дуськина ржачка до ломоты в голове, болела спина, руки и ноги дрожали от усталости. Обедать не смог, только жадно глотал воду. Из гладильной забегали девушки поглазеть на него, смотрели жалостливо и перешептывались:

- Откуда он взялся? Может, в карты проигрался: не похож на деревенского?

Спросить у Лизаветы Матвеевны побоялись. За окнами стемнело, бабы стали замачивать бельё в ночь. Кто освободился от работы - брали вёдра с тёплой водой, уходили в мыльню, где варили щёлок, там обливали свои потные уставшие тела. Одевались в чистое, накидывали полушалки и кацавейки, убегали по домам. Прачечная быстро опустела. Дуся переоделась в светлую кофту и бордовую с оборкой юбку. Вышла из - за занавески без платка, зачесала гребнем волосы, повернулась к Ваське спиной, накидывая полушалок. Он посмотрел на её широкую спину, сразу не смог понять: коса у Дуськи была пшеничного цвета, как толстый канат, который свисал до пят. Он проговорил:

- Ого!

Та развернулась к нему лицом:

- Чо рот раззявил? Домой давай налаживайся! Мне запирать надо, Лизавета Матвеевна приказала до проулка тя довесть. Чай, недавно в городе?

Он вяло кивнул головой.

- Что, сердешной, умаялся? Я уж, почитай, пятый годок тута. Вот что скажу те: шёл бы ты отсель: через годик, другой уработаешься! Мне - то всего чуть больше двадцати годочков, а схожа на бабу стару. Воздух сырой, работа чижолая, руки болят по ночам, не сплю. Ну, ты ополоснись, ды одевайся. Одежа есть сухая?

Васька отмахнулся:

- Не, я уж напарился тут, задарма не охота полоскаться!

- Вота, небось, тоже не слухал родителей, в город решил податься? Эх, бросить бы всё! А уйти - то некуды!

Он спросил Дусю:

– А ты с деревни?

Девушка подняла котомку, положила в неё пустую бутылку.

- Пошто с деревни, я - то отсюда: вона, за рабочей слободкой, по ту сторону реки, купеческий околоток. Токо никто меня там не ждёт, не пущают в дом. Я в шестнадцать годков убёгла с военным, а он, паршивец, бросил меня через неделю! Вот так и живу: ни девка, и ни баба, ни жена… Не слушала маменьку с папенькой! Уже бы сидела замужем за купчиком, шёлковые платья носила бы да чай с булками кушала! Ну, давай, выходи!

Он накинул полукафтан на плечи, вышёл в ночную прохладу. Дуся захлопнула двери, накинула большой амбарный замок. Пошли по улице под колким осенним ветром. Дуся поёжилась, заботливым голосом сказала:

- Запахни душу, а то простынешь! Тута все на прачешной кашляют: напарятся за день, а ветерок обхватит, и, считай, болезня прицепилась! Воздушек предзимником пахнет, запоздал в энтом годе снежок. Осень тепла была. Ну, давай, вон твоя улка, я побёгла, напрочь вся устудилась!

Три дня работы ухайдокали Ваську до изнеможения, он возненавидел сестёр и их треклятую прачечную. Ещё и Лизавета поговаривала, чтоб в выходной начал искать себе жилье. Денег ни копейки за душой, а она привязалась с комнатой. Изводили колкие насмешки девок и баб, прицепились как репяхи. С гладильной Шурочка - весёлая деваха с кудрявыми волосами - успокаивала:

- Брось, Василий, не серчай, они без злобы, когда посмеются - на вроде и работать легше. Пойдём к нам, мы чайку заварили, Клавушка вареньица яблушного принесла, айда, похлебаем!

Васька отнёс последние корзины в упаковочную. Вернулся в гладильню, а там шум, гам: две девки лупят палками Зосиму, мальчонку лет десяти. Он грел большие утюги, в которые закладывать нужно было угли.

- Ах ты, поросёнок! Говорили те: хорошо обтирай утюги! Поглянь, сколь мы белья изгваздали!

Заслонив собой пацанёнка, Васька крикнул:

- Вы что, девки, одичали? Зашибете насмерть его!

- Ишь ты, - сказала Нюрка, толстенькая бабёнка. - И голос - то прорезался - заступничек выискался!

Вошла Лизавета, отпустила звонкую затрещину Зоське:

- Хватит орать, замолчите все! Пойдём, Василий, со мной.

Прошли огромный двор с рядами верёвок с сохнущим бельём. Вошли в сарай, заполненный корзинами сухих трав и цветов.

– Вот эти, что в сторонке пять штук с лавандой и другие, с красной розой, сноси в упаковочную!

Он схватил две лёгкие корзины и пошёл с Лизаветой назад через двор. Та вдруг засуетилась:

- Ой! Кундюрова сама пожаловала - это не к добру!

Побежала, подбирая юбку. Возле прачечной стояла коляска с кожаным верхом, на облучке в высокой шапке важно восседал кучер. Рядом стояла статная дама в бежевой шляпе с голубыми цветами. Такого же цвета была её ротонда с вышитыми узорами. Из - под неё виднелись синие юбки с бежевым кружевом. Она опиралась на трость с золотой резьбой. Рукой в белой перчатке поманила к себе Лизавету, та подбежала, кланяясь. Женщина покачала головой с огромной шляпой:

– Ты что, милушка, совсем хочешь меня извести? Я те сколь разов с горнишной передавала: не клади мне в бельё вонючей лаванды! Мне что: приказать тебе всё бельё перестирать? Я ведь просила розу белу кладите - и не красную, и не лаванду!

Лизавета, соглашаясь, согнула спину в поклоне:

- Уважаемая вы наша Любовь Ниловна! Уж сколь было им говорено, ругала бесшотно раз, хоть надсмотрщиком стой!

Барыня, не слушая Лизавету, поплыла к прачечной, постучала тростью по подоконнику, крикнула в нутро распахнутого окна:

- Если вы, мерзавки, не слышите свою хозяйку, то я вам приказываю: не кладите мне лаванды! А то я высеку вашу разнощицу Катерину! А ну, вели подать мне белую розу, может и нет её у тебя? Тогда я тебе, Лизавета Матвеевна, не заплачу последнюю стирку!

Лизавета махнула рукой Ваське:

– Оставь эти корзины, беги, неси с белыми цветками!

Тот ринулся в сарай, схватил корзинку с белыми цветами, побежал к женщинам. Лизавета взяла её, поставила перед ворчащей барыней. Та замолчала, начала ворошить тростью лепестки. Лизавета загребла горсть их, поднесла к своему лицу, понюхала:

- Ох, хорошо пахнут!

Протянула женщине руку с лепестками, та отмахнулась от неё. Выглядывая из - за Лизаветы, Васька разглядывал Любовь Ниловну. Брови начернены, щёки нарумянены, лицо пудреное, волосы накручены и взбиты надо лбом, шляпа порхает над головой. Вся пахнет сладко. Он ноздрями потянул пряный запах, проталкивая его в себя. Барыня пробуравила Ваську маленькими чёрными глазками.

- Лизавета Матвеевна, это кто с тобой?

Васька весь подобрался, развёл плечи, глянул своей синевой глаз в лицо женщины. Она оглядела его с ног до головы, поводила тростью перед его грудью.

- А смел , смел, каков наглец! Лизавета, отвечай, кто таков?

Та заволновалась, пропела:

- Да родственничек дальний - предальний!

Барыня ещё раз окинула его взглядом, словно примеряясь.

- Ангелок, да и только! Ты мне, Лизавета Матвеевна, пришли с ним завтра белье, да одень его почище, поняла?

- А чеж не понять, - торопливо проговорила она, – поняла, матушка, поняла!

Дама колким взглядом ещё раз осмотрела Ваську, хищно улыбнулась, томно спросила:

- Как зовут тебя, ангелок?

Тот съёжился от её взгляда, перевёл глаза на Лизавету. Она подняла высоко брови, мелко затрясла головой. Он широко улыбнулся, показывая белоснежные зубы, ответил, бравируя:

- Меня - то Василием зовут! А вас как величают?

Барыня скривилась в ухмылке, с помощью кучера влезла в коляску, снова оглядела Ваську снизу до верху, процедила:

- Так ты, матушка Лизавета Матвеевна, объясни дурню деревенскому, ежели он бестолочь: так я могу его в пастушки взять, чтоб коровам хвосты крутить! Так это, на скотный двор ко мне пусть подряжается! А ежели он хочет проявить почтение и уважение ко мне, тогда пришлёшь его завтра с партией белья!

Любовь Ниловна стукнула тростью о дно коляски, лошадь мягко потащилась со двора.

Глава 4

Не попусти на меня, Владыко,

Господи, искушение, или скорби,

или болезнь свыше силы моей,

но избавь от них или даруй мне крепость

перенести их с благодарностью.

( молитва об избавлении от искушений)

Утром рано Ваську не будили, проснулся сам. Наталья нагрела воды, приготовила корыто в кухоньке.

– Поди, Вася, помойся, до бани еще два денька, а то кудри уже засалены!

Тот с удовольствием намылся пахучим мылом, оделся в чистое исподнее. Наташа, постучав, вошла в кухню, подала ему сатиновую голубую рубаху - косоворотку и штаны тёмно - серые в вишнёвую тонкую полоску. Назвала их брюками, чем рассмешила Ваську.

– Это у вас порты да штаны, а в городе всё иначе - брюками зовут.

Мне то привышней порты али штаны,– ответил Васька.

Они ему оказались широкими.

– Погодь, прихвачу в двух местах и ремешок поищу.

Наталья быстро убавила в поясе, он надел косоворотку, штаны, и подпоясался чёрным ремешком. Девушка оглядела его, пригладила на нём рубаху:

- Носи, Васенька, на здоровье да братца нашего Егорушку поминай! Ну, уж сверху теплушку напялишь!

Он подошёл к зеркалу, разодрал гребнем волосы, рубаха красила синеву глаз, усы над губой притемнились и стали гуще, кудри лежали игриво крупными кольцами, переливаясь блеском тяжелого шелка. Наталья покрасневшими грустными глазами посмотрела на него, проговорила:

- Привыкли мы к тебе, Васенька: всё какая - то заботушка была!

« Ага, - подумал он, - уработали до седьмого пота со своей прачешной!» Хотел спросить девушку: какую же теперь он работу будет делать? Наталья его опередила:

- Поди, Вася, на прачку, там тебя дожидается Лизаветушка, ну, поди, поди, - и перекрестила его. - Прощай!

Васька, смеясь, спросил:

- А что же прощай?

Она тусклым голосом ответила:

- Более не свидимся!

– Почему?

Наталья отвернулась и уже строго ответила:

– Уж иди, ждут!

Он натянул сапоги, заправил в них штаны, накинул старую стёганную теплушку, выскочил на улицу, направился к прачечной. Возле неё стояла крытая повозка с коробами, Лизавета, увидев его, замахала ему рукой. Он подошёл к ней, поздоровался со всеми. Оглядев его, она вздохнула:

- Вася, ты вот с этим коробом, что с лентой розовой, на извозчике с Катериной поедешь - она свои заказы развезёт, потом тебе усадьбу Кундюровой укажет, там и сойдёшь с коробом, только аккуратно, не опрокинь его, Христа ради! Снесёшь Любовь Ниловне, да глаза не таращь, лицо поприветливей, уж что прикажет, так исполняй, не противься. Больно злопамятная она, - зашептала на ухо Ваське, - и не последний человек в городе! Власть имеет, хоть и муж её ныне покойничек, но лет десяток он тута гоголем расхаживал. А как же: вся полиция города была в его подчинение! Вот она теперь за место мужа главенствует, до сих пор народец в страхе держит. Ну, прощай, Васенька! - и трижды поцеловала его в щеки. Он опешил и спросил:

- А что? Я к вам не возвернусь? Она, меня на работу к себе берёт, что ли, на какую?

Лизавета покачала головой:

- Этого я знать не могу, только поперёк её я не пойду: она женщина строгая, уж кого захочет, то вознесёт, а кто ей поперёк, так в грязь утопчет! Смекай, чай мужик ты, поди, да будь ласков с ней!

Васька приложил руку к груди, поклонился женщине, сказал:

– Спасибочки, Лизавета Матвеевна, за хлеб - соль, благодарствую что не выгнали на улицу, полечили, обогрели, добрым словом помогли!

Она перекрестила его:

- С Богом!

Пошла к прачечной, не оборачиваясь. Он заволновался, наклонился, схватил тяжелую поклажу, пристроил её сверху огромных корзин, свертков и плетёных коробов, плюхнулся рядом с Катериной. Та была в новом коричневом платье из хлопчато - бумажной байки, пихнула его в бок:

– Ой, помнёшь юбки мои - мне цельный день ещо работать!

Извочик потянулся, щелкнул вожжами легонько лошадь по крупу:

- Нооо, пшла, ленивая !

Повозка, скрипя, покатилась медленно по неровной улице. Возле домов заказчиков делали остановку, Катерина относила заказ, возвращалась - когда довольная, иногда с обиженным лицом. Распахнув на себе коротенькую епанечку с простеганной подкладкой, замахала на лицо концами полушалка:

- Ой, упарилась, прям хороша осень, ну не надолго это! Уж утренники сколь холодны! Вона, поглянь: внизу, вдоль реки, вишь, меж деревьев белеет усадьба - там и проживает Любовь Ниловна Кундюрова. Собаки у них злющие, да и сторожа, как собаки: не люблю я к ней заказы возить! Цельный час возьмётся ругать: то руки грязные у меня, то шалка больно яркая, то коты не чищены!

Васька улыбался, слушая Катерину.

- Ещё к щекам привяжется, что больно сильно румянюсь, как девка гулящая! Да я в жись не румянилась!

Он с удовольствием посмотрел на её щеки - румяные, как два яблочка, да ещё с ямками, алый ротик сердечком. Она поправила кудерьки на лбу и, склонив голову набок, лукаво посмотрела на Ваську:

- А меня на Покрова посватали!

Он рассмеялся, спросил:

- Ой ли, а жених, чё ж, хорош?

Катерина поправила шалку, поиграла плечами, ответила Ваське:

- Ой ли, я тоже неплоха! Жених мой из заводских, мастер на литейном.

Но Ваське уже и дела не было до её мастера - жениха, он всматривался в огромный белый дом за кованой оградой.

Повозка, громыхая, покатилась с взгорушки. Возчик заорал: «Тррр, бедовая, куды прёшь?» Лошадь остановилась возле ажурных ворот. За воротами стояли два угрюмых здоровых мужика в красных косоворотках и толстых душегреях. Катерина спрыгнула с коляски, подошла к воротам, насмешливо крикнула:

- Ну, пошто стоите столбами? Открывайте да забирайте заказ - Любовь Ниловна приказала с бельём человека послать!

Васька взял тяжелый плетёный короб, подошёл к воротам. Катерина показала рукой в сторону:

– Поди вправо - у них там калитка.

Хмурый мужик молча распахнул калитку, ничего не говоря, стащил с Васькиного плеча короб, осторожно поставил на землю, открыл крышку, долго смотрел в него. Закрыл, ловко подхватил на плечо, басом проговорил:

– Айда, укажу куды тебе.

За своей спиной Васька услышал:

- До свиданьица, Василий!

Он повернул голову, вяло махнул Катерине. Пошёл вслед за мужиками, к белому дому. Он был окружён зелёной лужайкой, на ней красовались разноцветьем осени листья, падающие с деревьев. С боков поляны стояли две большие белые беседки, сновал народ, оглядывая безразлично Ваську. Подошли к большой стеклянной террасе, мужик открыл дверь, легонько подтолкнул парня внутрь. Тот вошёл, оглядываясь: плетёная мебель, легкие кружевные занавески, подвязанные цветными лентами с букетиками, большие вазоны с цветами, подрагивающая с лёгким звоном люстра от ветра из распахнутого окна. Круглый большой стол с белой скатертью и с посудой, которая поблёскивала позолотой на солнце. Напротив него распахнулись двери, и вплыло что – то воздушное бело - розовое: Любовь Ниловна с высоко прибранными накудренными волосами, которые слегка сзади придерживала кружевная белая, тонкой работы, косынка, с розовыми лентами. Одета она была в широкий свободный сарафан из тонкого льна, расшитый серо - розовыми нитками чудным узором, под ним - тончайшая кофта с огромными рукавами на манжете. На плечах красовалась белая, с узором, кашемировая турецкая шаль. Она остановилась, щурясь, развела руки по сторонам:

- Ну, здравствуй, здравствуй! Заждалась я тебя!

Васька весь вспыхнул пунцовой краской, забормотал:

– Я... это, привёз ваш заказ.

Женщина махнула рукой:

– Да ну его, ты садись, Василий, да одежду сними с себя!

Он, нервничая, снял поддёвку, пятерней пригладил кудри, плюхнулся в кресло, накрытое кружевной накидкой, поджал ноги, стыдясь стоптанных сапог. Любовь Ниловна, не отводя тёмных прищуренных глаз, разглядывала его сверху до низу:

- Ну, хорош, хорош, до чего же хорош! И голубой тебе к лицу! Расскажи: откуда ты, да что умеешь, деревенский?

Васька совсем сомлел, опустил голову в пол и, запинаясь и привирая, начал отвечать на её вопросы. Любовь Ниловна присела на кресло, барабаня пальцами по столу:

– Значитца, не деревенский, а читать умеешь и писать? Сколько лет тебе?

- Шестнадцать сполнилось летом, писать и читать умею, приходскую школу окончил и ешо в гимназии учился, исключили за баловство!

- А где ранее проживал, и зачем в Екатеринбург ?

Тот краснея ушами, ответил:

– В Верхнетурье жил, а сюды - работу хотел найти!

– А ты что - то умеешь?

- Ну, разное умею: на лесопилке работал, ежели надо и коня запрягу.

Она залилась смехом:

- Да работать и дурака можно заставить! В карты играешь?

– Играю. - он осмелел и, розовея щеками, гордо произнёс, - на гитаре выучен немного!

Женщина удивилась, высоко подняв начернённые брови:

– А что, родители твои живы? А какие бумаги имеешь на себя?

Смутившись, Васька, пробубнил:

- Отец помер, я с мачехой проживал, выгнала она меня! А бумаги были, ды меня ограбили!

– О, это уже неприятности! Ну, да что разговоры, - давай чай пить! Позвонила в колокольчик. Вошла высокая девушка в темно - сером платье с кружевной наколкой на волосах.

- Ну, что сонная такая? Неси чай, молоко, да погорячей! Пирожные привезли?

Девушка присела, склонив голову, тихо сказала:

- Да, сударыня! Подавать чай?

Хозяйка воскликнула:

- Да уж изволь подать и убери с лица недовольство свое, а то прикажу высечь!

Двери распахнулись, вошёл пожилой, одетый опрятно мужчина с огромными пушистыми седыми бакенбардами. В руках он держал небольшой, весь ажурный, самоварчик, поставил на серебряный поднос, поклонился и вышел. Снова вошла девушка с горкой воздушных пирожных на огромном блюде. Следом принесла разнос с молочником и разной снедью на маленьких тарелочках. Васька сидел весь неловкий, временами обдавался жаром. Любовь Ниловна встала, взяла чашку, налила чаю, подошла к нему, поставила и подвинула к нему блюдо с пирожными:

- Ну, угощайся!

Тот совсем растерялся, боясь взять тонкого фарфора чашку в руки. Женщина улыбнулась напудренным лицом. Взяла со стола тарелочку с золотым краем, положила на неё пушистую сладость. Села на кресло, налила себе чай:

- Ну, ты что робеешь, ешь, я даже и глядеть не стану. Выйду распоряжения сделать, не робей!

Оставшись один, Васька, оглядел стол, приподнявшись, зацепил пальцами розовую ветчину, сунул себе в рот. Проглотил, даже не почувствовал, что это такое. Плюхнулся на место, подвинул к себе ближе пирожное, пытаясь малюсенькой ложечкой зацепить взбитую сладость. Положил себе на язык. «Ух ты, - воскликнул, отложил ложку и, пачкая пальцы, взял руками пирожное, в два укуса слопал. - Вкуснотища, ел бы целый день!» Съел ещё несколько штук, его слегка затошнило, то - ли от сладкого, то - ли от волнения. Быстро выхлебал чай, пачкая чашку, не зная, чем вытереть липкие пальцы. Вздрогнул, когда вошла Любовь Ниловна, она улыбнулась:

- Ну как, вкусно? Ты ешь, не робей! - присела на диван, помахивая на себя концами шали. - Я тебя к себе взяла не из милости и жалости, у меня, Василий, приличный дом, и работников мне своих хватает. Ты, Василий, хорош собой, ну прям, скажу, красавец! Хочешь обучиться хорошим манерам? Языку французскому, книги умные читать? Нужны мне в усадьбе молодые образованные люди. Будешь у меня как вроде племяша: где в гости проводишь, вечером не позволишь скучать, в карты поиграем! Если будешь послушен, возможно и оженю тебя, на какой - нибудь хорошенькой горнишной! У меня гости приличные бывают, дамы с высоким положением! - хитро улыбнувшись, продолжила, – вдовушки гостюют, скучают в одиночестве! Ну, стихи почитаешь им, опять же, на гитаре, хотя в некоторых домах это моветон, дурной вкус. В карты развлечёшь какую - нибудь старушку. В общем, войдёшь в понятие, ну, не сразу, на всё это время нужно. Я вот сейчас познакомлю тебя с молодым приличным человеком.

Васька плохо соображал чего она хочет от него: « Куда попал, зачем, точно хочет что -то выведать у него? А потом в кутузку отправит! Язык за зубами надо держать! Где это видано, чтобы барыня к себе в дом пустила и еще так угостила? Эх, Вася, нечисто туточки, вото дурень - то поперся! Работу она никаку и не даёт, сейчас ей скажу, что, мол, спасибочки! Заказ я ваш отдал, и пошёл я подобру - поздорову! Вот хушь дворником устроюсь - мети себе цельный день, не клятый, не мятый! На прачешную не пойду. Эх, деньжат нет!» Мысли его прервала хозяйка своим окриком:

– Даша! Ты что - оглохла, пригласи на террасу Павлушу!

Через некоторое время дверь резко распахнулась, вошёл молодой человек. С копной светло русых волнистых волос, на холёном лице изящные усики, подбородок был брит. Тёмно - коричневый сюртук из шерсти сидел на нём как влитой, ярко бирюзовый жилет оттенял белоснежную рубашку. Брюки были светлые, со штрипками. Обувь была из хорошей кожи, лоснилась коричневым блеском. Он стремительной походкой подошёл к Любовь Ниловне, припал на колено, она протянула к нему руки, он начал их целовать, приговаривая: