Вне кадра

Вне кадра

Плейлист

На ощупь - Минаева

Кухни – Бонд с кнопкой

Daylight – David Kushner

Lolita – Lana Del Rey

Jealousy, jealousy – Olivia Rodrigo

Cant Pretend – Tom Odell

Молчи и обнимай меня крепче – Шура Кузнецова

Я буду – The Adresov

Красота – Мария Чайковська

Нежная любовь – Beautiful Boys

10 – Эндшпиль

С. – Порез на собаке

Typewrite Lesson – Cornelius

Real Man – beabadoobee

Встретимся завтра – T-fest, Катя Милтей

По камушку – Settlers

Красота – Bi-2, Мария Чайковская

Глава 1. Невидимая. Стэлла. Страница 4

Глава 2. Будни. Стэлла. Страница 7

Глава 3. Новенький. Стэлла. Страница 10

Глава 4. Два шага ближе. Стэлла. Страница 15

Глава 5. Слова без лица. Стэлла. Страница 19

Глава 6. Первый протест. Стэлла. Страница 27

Глава 7. Толкающая встреча. Стэлла. Страница 35

Глава 8. Трепет любви. Стэлла. Страница 46

Глава 9. Перелом. Стэлла. Страница 59

Глава 10. Начало расследования. Стэлла. Страница 70

Глава 11. Хочу к ней. Алекс. Страница 82

Глава 12. Новый дом. Стэлла. Страница 101

Глава 13. Тепло помощи. Алекс. Страница 115

Глава 14. Новые шаги. Стэлла. Страница 137

Глава 15. Обновленная жизнь. Алекс. Страница 164

Глава 16. Догонялки. Стэлла. Страница 193

Глава 17. Вдох доверия. Стэлла. Страница 225

Глава 18. Переворот. Стэлла. Страница 245

Глава 19. Движение дальше. Стэлла. Страница 270

Глава 20. Путь домой. Стэлла. Страница 285

Глава 21. Последние нервы. Стэлла. Страница 297

Глава 22. Выпуск. Стэлла. Страница 315

10 лет спустя. Страница 332

Глава 1. Невидимая. Стэлла

Я просыпаюсь не от будильника, а уже будто на автомате. Привычная тишина окутывает эти стены, эту комнату, эту квартиру. И этот день начинается так же, как и сотни других дней моей жизнь. Абсолютно ничего не отличает этот день от других.

— Уже утро, — бормочу себе под нос и поворачиваюсь на бок.

Вчера легла поздно — это моя вечная проблема. Мне не хочется, чтобы жизнь двигалась дальше, чтобы дни летели с такой же скоростью, как пролетали ранее.

Я сажусь на кровать и протираю глаза. Рядом на подоконнике лежит мой учебный ноутбук. Моя школа, моя жизнь, моя «нормальность». Протягиваю руку, но останавливаюсь. Пускай мир хоть немного подождет.

Тихо встаю. Ноги касаются прохладного пола, и я на цыпочках иду на кухню. Бабушка уже там — как всегда. Она живёт по расписанию, как швейцарские часы, и я в этом на удивление нахожу спокойствие.

— Доброе утро, — говорит она, не оборачиваясь, мешая что-то в кастрюле.

— Утро, — отвечаю я, садясь за стол.

— У тебя сегодня химия и история, да?

Киваю. Она помнит расписание лучше меня. Иногда мне кажется, что ей всё это нужно даже больше, чем мне. Может, так она чувствует, что моя жизнь идёт.

На завтрак — овсянка. Я не жалуюсь, бабушка всегда старается. Её руки — добрые, чуть дрожащие, с мягкими движениями, как будто каждое прикосновение — это «я рядом».

— Я сегодня после обеда в поликлинику, — сообщает она.

— Конечно. Я всё равно дома.

После завтрака возвращаюсь в комнату. Тянусь к ноутбуку и с тяжёлым вздохом включаю его. Первый урок — история. Учитель загружается с вечной задержкой, экран дёргается, а одноклассники — это просто набор маленьких квадратов, у кого с камерой, у кого без.

— Доброе утро, ребята, — голос учителя глухой, как будто из другого мира.

— Доброе... — говорю в пустоту.

Я всегда выключаю камеру и микрофон. Не потому, что боюсь. Просто у меня не получается быть собой, когда кто-то смотрит. Особенно те, кто не знает и не должен знать, кто я на самом деле.

Пока учитель говорит про Первую мировую, я гляжу в окно. Там сосна качается от ветра, и голубь что-то ищет на подоконнике соседнего окна. Этот голубь приходит почти каждый день. Наверное, он тоже одиночка.

— Стэлла, у тебя включён микрофон, — неожиданно звучит.

Я дергаюсь, проверяю — правда, включён. Паника на секунду — но вроде ничего не сказала. Выключаю. Ладони мгновенно вспотели. Я ненавижу, когда на меня обращают внимание.

После урока иду на кухню за водой. Бабушка что-то раскладывает по полкам.

— Всё нормально? — спрашивает она.

— Угу.

Она всегда волнуется за мою учебу.

Следующий урок — химия. Учительница молодая, слишком весёлая для понедельника.

— Кто помнит, что мы проходили на прошлой неделе?

Я тихо закатываю глаза. Типичный вопрос, на который я, как всегда, не знаю ответа. Тем более, в чате уже есть ответы от других учеников.

После занятий я ложусь на кровать и утыкаюсь лицом в подушку. День только начался, а я уже устала. Не физически. Просто от самого факта существования.

Обедаем с бабушкой молча. Она смотрит новости, а я просто глотаю суп и думаю, как странно устроен этот мир: каждый день похож на предыдущий, и только в голове что-то меняется.

— Я ухожу в поликлинику, помнишь? Не скучай, — напоминает она.

— Хорошо.

Когда бабушка уходит, в квартире становится ещё тише. Я сажусь у окна с книгой, но читать не получается. Мысли лезут в голову сами.

Иногда я думаю: а если бы моя жизнь была обычной? Если бы у меня была школа настоящая, подруги, влюблённости, домашки в кафе и прогулки после занятий. А не вот это всё — стены, ноутбук и ощущение, что я всегда где-то рядом, но не внутри.

День начинает клониться к вечеру. Я снова включаю ноутбук — уже для себя, не для учёбы. Листаю сайты, читаю новости. Иногда захожу на один форум — там обсуждают фильмы, музыку, пишут стихи. Я почти никогда не пишу, просто читаю. Это как слушать чужие жизни, не раскрывая свою.

Под вечер бабушка возвращается. Мы вместе готовим ужин — макароны с сыром. Она рассказывает, как в поликлинике случайно встретила свою бывшую коллегу. Я слушаю и улыбаюсь. Эти рассказы тёплые, как плед.

После ужина я убираю со стола, вытираю тарелки. Это мой способ благодарить.

Ночь приходит быстро. Я зажигаю ночник и снова ложусь на кровать. В окно видно только звёзды и жёлтые огни соседних домов. Где-то там, за стенами и крышами, кто-то живёт настоящей жизнью. А я просто жду, когда наступит мой день, когда меня заметят, когда я перестану быть невидимой.

Засыпаю, как всегда, с мыслью: а вдруг завтра станет по-другому.

Глава 2. Будни. Стэлла

Этим вечером я как обычно достаю ноутбук, наливаю чай с лимоном в мою любимую сиреневую кружку и закутываюсь в мягкий, чуть потрепанный плед. Улица за окном уже давно погрузилась в полутьму, бабушка за стеной как обычно тихо щёлкает пультом, выбирая между вечерними новостями и сериалом, в котором я всё время путаю персонажей, когда пытаюсь вникнуть.

На ноутбуке открываю чат. Чат "Тепло вечера" — это почти мой второй дом. Место, где я не чувствую себя странной. Где я — просто одна из. Где никто не спрашивает лишнего, потому что все привыкли к тому, что у каждого своя боль, и её не обязательно выворачивать наружу, чтобы получить поддержку.

— Привет, Сиера! — гласит первое сообщение от Аурелии, у которой маленький, веселый ник.

Моё настоящее тут никто не знает, для них я просто Сиера.

— Я так соскучилась! — пишет она снова. — Представьте, если бы мы когда-нибудь собрались в реальной жизни?

Я улыбаюсь уголком губ, хотя от этих слов немного сжимается грудь.

— Ты же понимаешь, что это невозможно, — печатаю я, почти автоматически.

А в мыслях шепчу: это было бы чудом. Единственное, что, может быть, дало бы мне настоящую жизнь.

Я клацаю по клавишам, слушая, как в соседней комнате бабушка что-то бормочет телевизору. За экраном — моя компания. Люди, которых я никогда не видела. Которые не знают, как я выгляжу. Которые не знают, кто я.

И которые, несмотря ни на что, — стали самыми близкими.

Аурелия живёт в Латвии, работает в книжной лавке и скидывает нам фото всяких милых закладок. Нико — художник-фрилансер из Варшавы, он делает стикеры и обожает аниме. Лори из Германии. У неё пять кошек и какое-то бесконечное тепло в сообщениях. Мы говорим обо всём: о книгах, о детских травмах, об одиночестве, о любимых вкусах мороженого. Они могут плакать со мной из-за стихов и смеяться над дурацкими шутками.

Но они ничего не знают обо мне.

— А ты, Си, так и не рассказала, с кем живёшь, — пишет Лори. — Ты такая загадочная, в самом деле.

— Это моя суперспособность, — отвечаю я с лёгкой усмешкой.

— Призрак с клавиатурой! — добавляет Нико, и все смеются.

Иногда я думаю — может, всё-таки рассказать? Немного, но намекнуть. Дать им шанс увидеть не только ник и серый силуэт на аватарке. Но потом вспоминаю, кто я.

Я уже привыкла к одной и той же истории. Когда разговор заходит о семье, я просто пишу:

Мои родители погибли в аварии, когда я была маленькой. Сейчас живу с бабушкой.

Все сразу замирают. Отвечают сердечками. Некоторые извиняются, что спросили. И я каждый раз думаю: Вы ни в чём не виноваты. Просто я лгу, чтобы вы меня не бросили.

Это очень удобная ложь, она не требует объяснений. Люди никогда не спросят больше, чем нужно.

Я не вру, чтобы манипулировать кем-то. Я вру, чтобы дышать. У меня попросту нет выбора в этом вопросе. И мне каждый раз жаль, что мне приходиться врать даже близким.

Ведь если бы я сказала, что моя мама — известная женщина, которую вы точно где-то видели, и что она делает вид, будто я не существую. Что бы вы подумали? Что я выдумываю? Что хочу внимания?

Да никто бы не поверил в эту правду, и я это знаю. Поэтому — нет. Никаких настоящих историй, никаких настоящих имён. Только «Сиера». Только моя фантазия и моя выдумка. Только чуть-чуть правды в каждой шутке и каждой реплике.

Если говорить честно, то я не всегда чувствую себя плохо. Иногда в нашем маленьком чатике я смеюсь так, что слышат соседи. Иногда мы включаем стрим фильма и болтаем, пока идёт титр. Иногда Нико рисует нас всех в мультяшном стиле и присылает милые картинки. И я почти чувствую, что живу.

Я прикасаюсь к этому теплу, зная, что оно — не настоящее. Но всё равно прикасаюсь. Потому что это — хоть что-то.

Иногда я ложусь спать и представляю, как всё могло быть: мы с ними сидим в кафе, у всех настоящие имена, настоящие лица. Я смеюсь, я крашу губы, я фотографирую кого-то в солнечных очках, я не прячусь, я не боюсь камер. Я не прячусь за Сиерой.

Но потом засыпаю — и просыпаюсь снова в своей комнате, где всё по-прежнему. Где мама — просто лицо на экране. А я — ошибка, которую она вычеркнула.

Я тянусь за телефоном и пишу ещё одно сообщение в чат:

— Спасибо вам, что вы есть. Даже если я — просто набор букв.

Аурелия отвечает сердцем. Нико — гифкой с обнимающим котом. Лори присылает песню.

И этого — достаточно, чтобы почувствовать себя хоть на секунду лучше.

Глава 3. Новенький. Стэлла

И сегодняшний день казался таким же, как все прошедшие дни моей скромной жизни. Всё тот же мягкий свет из-за занавески, тот же скрип от стула, когда я сажусь, тот же потрепанный плед. Всё те же чайные крошки, оставшиеся со вчерашнего вечера.

Я достаю ноутбук, включаю его и почти автоматически захожу в наш чат. Моё безопасное пространство. Уютное, слегка сумасшедшее, но родное. Мы называем его по-разному — кто-то говорит “наш бар”, кто-то “дырка на дне интернета”, это все мне кажется немного забавным.

— Привет, Сиера! — сразу пишет Лори. — Я уже думала, ты не придёшь.

— Привет. Да нет, я тут. Просто день… серый, — печатаю я, одновременно заваривая чай.

— Он у нас у всех серый, — откликается Нико. — Добро пожаловать обратно в серость.

— Ты сам как серость, — дразнит его Лори.

Смех, стикеры, сердечки. Я немного смеюсь. Мне кажется, что они единственные, кто остаётся в моей жизни дольше пары месяцев. И при этом они ничего обо мне не знают. Ни настоящего имени, ни того, кто я на самом деле. И особенно — почему я скрываюсь.

Я открываю наш голосовой чат. Обычно мы много говорим — просто сидим там и болтаем обо всём. Иногда кто-то запускает фильм, иногда кто-то шепчет в микрофон песни. У нас своя атмосфера.

И тут вдруг, в чат заходит кто-то новый. Это бывает не так часто, потому что наш чат не слишком и популярный.

Алекс.

— Кто это? — пишет Лори.

— Наверное, очередной прохожий, — лениво отвечает Нико. — Побродит и уйдёт.

Так здесь бывает. Люди приходят, молчат, чувствуют себя чужими и исчезают. Наш маленький клуб не для всех. Здесь надо уметь быть одновременно искренним и молчаливым.

— Всем привет, — пишет Алекс. — Надеюсь, не помешаю.

— Зависит от того, любишь ли ты аниме, — шутит Нико.

— И от твоей терпимости к Лори, — добавляю я. — Она способна засыпать в голосовом чате и храпеть.

— Ложь и провокация! — возмущается Лори. — Я мурлыкаю, а не храплю.

Алекс присылает смеющиеся смайлики. Его сообщения простые, без излишеств. Он не старается понравиться — и это немного цепляет.

Через несколько минут он заходит в голосовой.

— Привет ещё раз, — его голос спокойный, низкий, с лёгкой улыбкой внутри. — Хотел познакомиться. Вы, кажется, тут все уже давно?

— Ну, кто как, — откликаюсь я. — Я вот почти год как.

— Значит, тебе тут нравится?

— Это как чердак. Пыльный, но свой.

Он смеётся.

— Понравилось сравнение. Я вот только наткнулся на этот сервер. Долго искал людей из своего города. Никто не знает, тут есть кто-нибудь из Сиэтла?

Я чуть не уронила кружку с чаем.

Никогда бы не подумала, что такое бывает. Что случайное совпадение в интернете вдруг окажется не таким уж случайным. Что я увижу в чьём-то профиле знакомое слово — и оно ударит в грудь почти физически.

Сиэтл.

Я действительно живу в Сиэтле. Не по легенде, не по вымышленной биографии, которой прикрываюсь в интернете, не по очередной сказке, чтобы отвязались, а по-настоящему. Это мой город, мой воздух, мой дождь. Моя улица, по которой я хожу в магазин, стараясь не смотреть людям в глаза.

Здесь я впервые пошла в школу, здесь впервые разбила коленку, здесь же впервые поняла, что мой мир — не такой, как у других.

Живу здесь с самого детства — в маленькой квартире бабушки на третьем этаже старого дома, где каждый шаг отдаётся скрипом. Скрипят лестницы, скрипят полы, скрипят даже трубы, словно дом сам по себе устал и с трудом держится на ногах. Иногда мне кажется, что он хранит в себе все мои тайны и переживания, все те звуки, которые не слышат другие. Мама умудряется не отправить даже копейки на моё содержание, потому денег на нормальную квартиру найти попросту не где. Как будто она специально наказывает меня, как будто я виновата в чём-то страшном. Иногда мне кажется, что это не просто равнодушие — это какое-то злое намерение, которое она носит внутри. Может, она думает, что таким образом держит меня на расстоянии.

Мама всегда была где-то в другом месте. Присутствовала в моей жизни как эхо — вспышка на экране, имя в новостях. Она живёт в Нью-Йорке. Там строит свою блестящую карьеру, где всё — яркое, глянцевое, блестящее. Её лицо мелькает на обложках, в рекламах, в интервью. Но не в моей реальности, не в моей комнате, не за моим столом.

Я понимаю, что это несправедливо, злюсь на неё, и не могу перестать мечтать о том дне, когда смогу выбраться из этого дома, от этой тени, которая всё время стоит у меня за спиной. Но пока я здесь — в квартире бабушки, среди скрипящих полов и тихого света лампы, где время будто застыло.

Когда-то, давным-давно, мама, бабушка и дедушка жили в России. Потому-то я и знаю русский язык — он у нас дома был как будто дополнительной кожей. Мы говорили на нём между собой, шептались на нём в очередях, бабушка читала мне на нём сказки. Хоть и сейчас всё больше на английском, русский — как дыхание прошлого, которое я не могу совсем выкинуть, хоть я и никогда не жила в России.

Мама всегда мечтала стать известной. И ради этого они с бабушкой и дедушкой переехали в Штаты. Поначалу — вместе. Бабушка поддерживала её, держала её за плечи, когда та падала, дедушка гладил по голове, когда что-то не получалось. А потом мама решила, что я — помеха. Лишняя. Что её имидж не включает в себя дочь.

Так я осталась с бабушкой и дедушкой. А мама — уехала в Нью-Йорк. И больше не возвращалась.

Иногда я вижу её на экране.

Смотрю на неё — сияющую, уверенную, на ту, кого все называют «идеальной», «талантливой», «неповторимой». И чувствую, будто меня не существует.

Меня не существует — в её биографии.

Меня не существует — в её речах, где она рассказывает о "самом важном в жизни".

Меня не существует — в её мире.

Но я всё ещё живу здесь. В Сиэтле.

Словно в тени, словно в паузе между её вспышками.

Прячусь, дышу, жду.

И порой — в такие вечера, как сегодня — мне кажется, что я уже слишком хорошо научилась быть невидимой.

— Сиэтл? — пишу я.

— Ага. Вашингтон. Я иногда думаю, что здесь ничего не происходит.

— Ну, значит, ты плохо смотрел, — отвечаю. — Тут тоже есть странные, но интересные люди.

— О, ты из Сиэтла?

Я на секунду в панике замираю.

— Да. Хотя кто знает, — выворачиваюсь я. — Может, я прикрываюсь, чтобы не выдать себя.

Он смеётся.

— В любом случае, забавно. Впервые встречаю кого-то из моего городка. А как тебя зовут?

— Сиера, — отвечаю. Это звучит уверенно, почти по-настоящему.

— Сиера, приятно познакомиться. Меня зовут Алекс. Я немного пишу музыку и вообще довольно скучный человек.

— Тогда ты идеально вписываешься, — говорит Лори. — Тут таких много.

— Я не скучный! — восклицает Нико. — Я загадочный.

— Ты был бы загадочным, если бы не кидал гифки с аниме каждые три часа, — смеётся Лори.

Я просто наблюдаю. А потом, неожиданно для себя, получаю личное сообщение.

Алекс: Ты правда из Сиэтла?

Я смотрю на сообщение и чувствую, как что-то внутри стягивается. Это вопрос, на который я не хочу отвечать. Но и врать почему-то не получается.

Сиера: Да.

Алекс: Забавно. Я почти уже разочаровался в этом городе.

Сиера: А я почти научилась тут прятаться.

Алекс: А от кого ты прячешься?

Молчу, он не давит, просто ждёт.

Сиера: От тех, кто должен был меня защищать. От прошлого. От самой себя иногда.

Он не пишет сразу. Проходит почти минута, прежде чем появляется ответ.

Алекс: Думаю, ты сильнее, чем тебе кажется.

Я смотрю на эти слова и вдруг понимаю — сегодня был особенный день. Ничего не произошло. Я просто заварила чай, села под плед, ответила новенькому, но что-то всё-таки случилось.

И если я что-то почувствовала — значит, я ещё жива.

Глава 4. Два шага ближе. Стэлла

Сегодня день начался немного иначе, чем другие. Я проспала, потому что эта ночь была бессонной. Почти всю ночь я проболтала с Алексом в голосовом чате, поэтому было бы странно проснуться бодрой и сияющей. У нас оказалось намного больше общего, чем я думала изначально. Он не оказался таким скучным, как описывал. Я даже не помню, как мы закончили наш долгий разговор. В какой-то момент он просто сказал: «Нам бы поспать», и мы одновременно выключили микрофоны. Но внутри что-то осталось включённым — я словно всё ещё продолжала разговор с ним, только уже во сне.

Когда я открыла глаза, за окном было уже совсем светло, а часы на ноутбуке беспощадно показывали 10:14. Первая пара — в десять. География. Ну и ладно, с географией мы и так давно в ссоре, хоть я и всегда старалась догнать материал по всем предметам.

Я выдохнула, села на край кровати и уставилась в пол.

Вообще-то сегодня я планировала пройтись до школы. У нас на этой неделе контрольная, а я всё ещё не понимаю некоторые темы. Я обычно занимаюсь сама, но кое-что мне просто не даётся и приходится ходить к учителю лично, что бы он помог мне понять материал. Я хожу к мистеру Хэмптону — нашему учителю математики. Он строгий, но неравнодушный. Помогает, если видит, что стараешься.

Я поднялась, перекинула волосы на одну сторону и натянула невзрачный свитер. Пока собиралась, из кухни доносился шум кастрюли и стук ложки — бабушка уже готовила что-то своё, ароматное.

Я вышла в коридор, заглянула на кухню.

— Бабуль, я всё-таки пойду в школу, — сказала я, застёгивая куртку.

Она посмотрела на меня поверх очков, настороженно:

— В школу? После того как полночи с ноутбуком просидела?

Я только пожала плечами.

— Мне надо. У Хэмптона можно будет кое-что переспросить. Экзамены на носу.

Она кивнула, не споря. Её всегда немного смущали мои редкие выходы в школу — словно я нарушаю какое-то негласное правило, о котором она молчит. Но против учёбы она никогда не пойдёт. Особенно если слышит слово «экзамен» — тут её голос становится мягче, а взгляд чуть теплее, будто она напоминает себе и мне, что учёба всё же важнее страхов и сомнений. Так у меня ещё и выпускной год, поэтому редкие походы в школу мне разрешены, несмотря на все обстоятельства.

А так — все остальное время я учусь онлайн. И это совсем не то, чего я хотела. Может, для кого-то это и мечта — не вставать рано, учиться в пижаме и не носить с собой тяжёлый рюкзак с учебниками. Но для меня всё совершенно наоборот — я всегда мечтала о настоящих школьных сплетнях, о шумных классах, о том гомоне, который сопровождает каждый урок, о тех маленьких радостях и тревогах, которые невозможно передать через экран ноутбука.

Но у меня нет выбора. Мать — та самая, которую я пытаюсь забыть — скрывает меня от мира, и школа в реальной жизни для меня закрыта, как дверь, которую нельзя открыть.

Я очень надеюсь, что бабушка когда-нибудь позволит мне выбрать университет не онлайн. Несмотря на её страх перед матерью, и несмотря на то, что она сама знает, насколько тяжелым может быть наше положение, в глубине души она хочет, чтобы я имела хоть немного свободы. Может, там, среди новых людей, я найду себя. Найду то, чего так долго лишена.

— Возьми с собой шарф, — сказала она уже мягче. — Прохладно сегодня.

Я улыбнулась. Пусть и строгость, но своя, тёплая.

Сиэтл встречает меня своим обычным настроением: лёгкий ветер, облака, прохлада и улицы, будто слегка припудренные туманом. Я иду по знакомой дорожке мимо кофейни, которую давно мечтаю посетить, но так и не решаюсь. Кто знает, вдруг туда тоже кто-то придёт с камерой?

Иногда я думаю, как это: просто зайти в кафе, сесть у окна, заказать кофе и ничего не бояться, а потом иду дальше.

Подойдя к школе, которая, к счастью, находится не так далеко от дома, она кажется мне как всегда тихой. Я знаю, когда и куда идти, чтобы избежать толп. Это навык, выработанный годами. Я уже не раз ходила с вопросами к учителям в школу.

Я поднимаюсь на второй этаж и иду в сторону кабинета математики.

— Только бы он не был занят, — думаю я и, неуверенно приоткрыв дверь, тут же ловлю на себе несколько взглядов. Перепутала кабинет.

— Ой, извините, — говорю и тут же захлопываю дверь.

Ненавижу эти моменты — внимание, вопросы глазами.

Я иду в соседний кабинет — кабинет мистера Хэмптона. Он часто остаётся здесь во время обеда, и если я правильно всё рассчитала, он как раз должен быть один.

Пахнет курицей с травами и какао — запах домашнего уюта.

— Мисс… — он поднимает глаза от своего обеда.

— Простите, — говорю я, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Я… Мне нужна помощь. Я не понимаю одну тему… можно?

Он, конечно, сначала сопротивляется. Еда — святое. Но потом, вздохнув, закрывает контейнер.

— Ладно, давайте сюда ваши примеры.

Я стою рядом, он объясняет, и я киваю, хотя многое всё равно не улавливаю. Главное — старание.

Через минут сорок он все-таки хвалит меня. Я улыбаюсь — по-настоящему. Вроде бы ерунда, но для меня это важно. Мне редко говорят, что я молодец.

Я уже на выходе, дверь чуть приоткрыта, и тут — бац. Кто-то сталкивается со мной. Книги и тетради высыпаются из рук, как карты из разбитой колоды.

— Ой, прости! — раздаётся голос.

Я поднимаю глаза — мальчик. Высокий, лохматые тёмные волосы, кудри падают на лоб.

— Ничего, — бурчу я, приседая и собирая учебники. Он помогает, и от его движения тянет лёгким ароматом дерева и кофе.

— Я совсем не смотрел, куда иду.

Я молчу. Главное — не смотреть на него. Не говорить, он пройдёт мимо и все забудется.

— Всё в порядке? — вдруг спрашивает он, и я впервые смотрю на него прямо.

Что-то в этом взгляде странно знакомое, но я игнорирую это, киваю и почти бегом ухожу в коридор, где почти никого нет.

Меня немного трясет.

Сегодняшний день выдался не из лёгких. Сначала я чуть не перепутала кабинет, потом столкнулась с этим мальчиком — да ещё и уронила свои учебники. Такого внимания я совсем не люблю, оно сбивает меня с толку и заставляет хотеть спрятаться. Весь день казался неловким, будто всё шло не так.

Когда я вышла из школы, я решила немного прогуляться — пройтись по знакомым улочкам Сиэтла, подышать прохладным вечерним воздухом и просто побыть наедине с собой. Город вокруг менялся с наступлением вечера: загорались фонари, по тротуарам шли спешащие домой люди, а я шагала медленно, погружённая в свои мысли. Мне хотелось, чтобы этот день скорее закончился, чтобы завтра было легче, чтобы я могла перестать притворяться и наконец стать собой.

Но я все равно постаралась не задерживаться, чтобы бабушка не начала волноваться. Её спокойствие — ещё одна редкая опора в моей жизни. Я тихо зашла в квартиру, сняла куртку, прошла в комнату и включила ноутбук. Сегодня вечером у меня было много чего, о чём хотелось поговорить — с теми, кто меня действительно понимает, хоть и далеко.

Я открываю чат. Алекс оказался онлайн.

Он присылает голосовое. Я, не думая, жму прослушать:

— У меня сегодня такой шебутной день был. Я чуть девочку в школе не сбил, с ней учебники собирали потом на полу. Она такая испуганная была. Я подумал, наверное, я ей жутким показался.

Я на секунду замираю. Это был он, это был Алекс. Тот самый, с которым я столкнулась сегодня в кабинете.

Я прижимаю ладонь к губам, чтобы не вырвался нервный смешок или, не дай бог, всхлип. Все эмоции — в один миг. Как такое возможно? Случайность? Совпадение?

— Ты… — начинаю я печатать, но останавливаюсь.

Нет, пока нет. Пока — просто оставлю всё так.

Глава 5. Слова без лица. Стэлла

Это все же был он, тот самый парень из кабинета. Я уставилась на экран, перечитывая его сообщение снова и снова, словно от этого что-то изменится.

Какое совпадение. Слишком странное, слишком точное. Моя первая мысль была: это точно какая-то ловушка. Проверка. Кто-то что-то знает обо мне. Может, журналисты? Может, мама всё же просекла, что я веду какую-то жизнь в интернете и решила проверить, насколько далеко я зашла.

Но чем дольше я смотрела в монитор, тем больше понимала: он не врёт и не играет. Похоже, это просто случай. Просто мир, в котором ты внезапно сталкиваешься с кем-то, кто не должен был появиться.

Но, я не умею вот так сразу верить. Может, потому что у меня никогда не было примера, как это — любить и быть любимой. Как доверять. Ибо воспитала меня бабушка, а мама выбрала не меня.

Она много лет была в браке. Еще до появления меня. У её мужа — деньги, власть, слава. Он её продюсер, её сцена, её имя на афишах. Я не знаю, была ли у них любовь — или просто тандем. Но однажды, где-то между гастролями и фотосессиями, мама изменила ему. И изменила она ему с моим отцом.

У моей матери долгое время был роман с моим отцом. Не просто мимолётный роман или случайная интрижка, а именно бурный, затяжной роман, такой, в котором чувства переплетаются с болью, а страсть — с невозможностью быть вместе. Он не был её мужем. Мама тогда уже жила с другим — с тем, кого знала ещё со студенческих времён, с тем, с кем встретились уже в Штатах, когда она только начинала строить свою карьеру, с тем, кого выбрала для "карьеры", как потом сказала бабушка. А он, мой отец, был совсем другим. Бабушка говорит, он был мягкий, но упрямый. Горячий в душе, но спокойный в словах. И он по-настоящему любил мою маму.

И я появилась именно по любви. Не по расчёту, не по графику. Я — результат самой настоящей человеческой привязанности, страсти, вины и, возможно, даже счастья, короткого, украденного у реальности.

Этот роман длился не одну неделю, не один месяц. Он длился годы. Они встречались тайком. Проводили ночи в мотелях, прятались от камер, скрывались от знакомых. Он хотел, чтобы она ушла от мужа. Но мама боялась — не только за карьеру, но и за свою репутацию, за свои контракты, за образ «идеальной семьи» на обложках журналов, потому что ее муж построил ее карьеру с самого начала.

Я — результат этой измены.

Когда её муж узнал об измене, он поставил перед мамой жёсткий ультиматум, который нельзя было проигнорировать. Он сказал, что если она не избавится от меня — то раскроет всем правду о её измене, разрушит её репутацию, кардинально уничтожит всю ту картинку, которую она так долго строила для публики. Он пообещал, что никто больше не посмотрит на неё без осуждения, что её имя станет грязью.

Мама была запугана, но аборт сделать не могла — её убеждения не позволяли. Вместо этого она родила меня и сразу отдала бабушке с дедушкой, словно пытаясь спрятать меня от мира и от мужа.

Сказала, что я — опасность для её жизни, её карьеры, её имени. Скрыла. Удалила, как ненужную ошибку.

И бабушка с дедушкой приняли. С тех пор я живу в этой скрипучей квартире на третьем этаже, где пахнет пылью и мятой. Я и бабушка.

А моего отца больше никто не видел. Может, ему заплатили. Может, его просто убрали из жизни — не физически, конечно, а репутационно.

Бабушка говорила, он не из богатой семьи, и я не злюсь на него. Может, он просто не мог иначе. Может, принял деньги, чтобы молчать, чтобы выжить.

Но иногда мне хочется — совсем чуть-чуть — узнать, какой он. Умеет ли он улыбаться, как смеётся, любит ли книги, которые люблю я.

А теперь вот Алекс.

И я не знаю, что с этим делать.

Я так долго пряталась, что даже не уверена, как живут на свету, но я уже в разговоре с ним. Уже вижу его в чате. Уже чувствую, как сердце начинает стучать быстрее, когда вижу его ник в чате.

Боюсь, но не могу остановиться.

Может, впервые за много лет мне правда хочется, чтобы кто-то увидел — не легенду, не маску, не Сиеру, а меня.

– Ха, интересно. Наверное, та девочка была в шоке.

Так безопаснее, так проще. Притвориться, что я в этом не участвую. Притвориться, что я — просто "Сиера", как и всегда.

Он отправил смеющийся смайлик, потом добавил:

– Надеюсь, она не подумала, что я псих. Просто день у меня странный.

– У меня тоже, – написала я.

И это была правда, вроде бы.

Мы говорили ещё около часа. О каких-то фильмах, о вкусной еде, о том, как странно иногда чувствовать себя живым в таком уставшем мире. Я иногда смеялась. Отвечала то быстро, то медленно. Писала, потом стирала и начинала сначала. Но каждый раз, когда его сообщения появлялись, что-то внутри будто бы тихо щёлкало. Я ловила себя на том, что ищу в его словах больше, чем нужно, что всматриваюсь, прислушиваюсь.

Когда я, наконец, выключила ноутбук, за окном уже совсем стемнело. Комната окуталась полутенью, а на потолке качались мягкие отражения уличных фонарей, и я легла в попытках все же уснуть.

А на утро я все равно проснулась ещё до того, как раздался будильник. За окном было серо, не то рассвет, не то остатки ночи. Ветер то ли бился о стёкла, то ли шуршал в ушах — я лежала на спине и просто слушала тишину. Не город, не дом, не бабушку — тишину в себе.

Мне показалось, что я не спала вовсе. Просто несколько часов смотрела в потолок, прокручивала вчерашние слова в голове и голос. Его голос.

Тихий, тёплый и такой искрений.

Он сказал, что рад, что мы общаемся. Что ему легче, когда я рядом. Даже если это просто сеть и просто слова. Но для меня это не «просто». Для меня — всё сложно. Потому что я умею выживать, притворяться, отдаляться, но не верить, не приближаться.

Я лежала с открытыми глазами и думала: может, лучше исчезнуть? Просто снова раствориться, больше не писать, не открываться.

Слишком тепло — значит, наверняка будет больно.

Я встала тихо, чтобы не скрипнула кровать. Ноги касаются холодного пола. Тело двигается почти автоматически: кофту накинуть, волосы собрать, лицо умыть.

На кухне пахнет овсянкой и кофе. Бабушка уже сидит за столом, с привычной новостной газетой в руках и очками, съехавшими на кончик носа.

Я присаживаюсь напротив. Мы обычно не говорим по утрам. Но сегодня она смотрит на меня чуть дольше обычного.

— Ты поздно легла, — произносит она, не отрывая взгляда.

Молчу, пью воду, смотрю в чашку, будто там что-то интересное.

— Опять в интернете сидела?

Я вздыхаю.

— Уроки… ну и да. Немного болтали в чате.

Она морщит лоб, но не строго, а скорее встревоженно. Я уже знаю этот взгляд. Он про то, что она боится. Не за меня как школьницу — за меня как девочку, которую ей однажды оставили на руках и велели спрятать.

— Ты осторожна там, да? — мягко спрашивает она.

— Конечно, — почти шепчу.

Она хочет сказать что-то ещё, но передумывает. Просто кивает. Возвращается к своей газете, как будто разговор окончен. Но я знаю: она всегда чувствует, когда во мне что-то сдвигается.

Я быстро доедаю, убираю за собой тарелку и прячусь обратно в свою комнату.

За закрытой дверью — снова моя привычная крепость, но сегодня она кажется хрупкой, потому что внутри — тревожно.

Я долго не притрагивалась к ноутбуку. Просто сидела у окна, наблюдая за тем, как в капле дождя отражается улица, а в моей голове — всё снова и снова крутилось вчерашнее.

Я сдалась только вечером, когда за окном потемнело и бабушка ушла в ванную. Села за ноутбук, поставила чашку чая рядом и включила чат. Алекс был онлайн. Его ник подсвечен зелёным, эта крошечная зелёная точка будто бы бьётся пульсом у меня в груди.

И тут он сам мне написал:

– Привет. Как твой день?

Я смотрела на эти слова, как на что-то хрупкое. Как будто они могли раствориться, если я подойду слишком близко.

Что сказать? Что у меня в голове хаос? Что я не знаю, кто я, даже под ником? Что я боюсь, как ребёнок, даже улыбнуться ему по-настоящему?

– Усталый, – ответила я наконец, – Но, ты вишенка на торте.

Он прислал смешной стикер, а затем написал:

– О, так я десерт? Чувствую ответственность.

– Не подведи, – написала я.

И, сама того не заметив, улыбнулась.

Мы вновь болтали обо всём. Сначала — легко:

— Какие запахи тебе нравятся?

— Свежий хлеб. Книги. Дождь.

Он по-доброму смеялся:

– Ты книжный маньяк.

– Зато не опасный, – писала я.

Потом разговор стал немного тише.

Он рассказал, что иногда чувствует себя не на месте, что бывает тяжело говорить вслух, даже если ты один. Что у него есть чувство, будто весь мир смотрит и ждёт ошибки.

– У меня тоже, – ответила я.

Потом добавила:

– Но с тобой... чуть тише внутри.

Он не ответил сразу. Минуты две ничего, а потом пришло голосовое. Я боялась нажимать, но всё же включила.

«Ты знаешь... я рад, что мы общаемся. Серьёзно. Даже если это онлайн. Мне как будто легче в те дни, когда ты рядом. Я не знаю, как это объяснить. Просто... спасибо тебе.»

Душа замирала от его слов. Я положила голову на руки, уткнувшись в клавиатуру. Что со мной происходит? Я, которая никому не верит. Я, которая привыкла молчать.

За всё это время, что мы общались с Алексом, я поняла одно: его не нужно разгадывать быстро. Он раскрывается постепенно, как вечерний свет — мягкий, не торопясь. В нём нет шума и нет пафоса.

Я почти ничего не знаю о нём на бумаге.

Только то, что он живёт в моём же городе. Что он учится — вроде бы в том же выпускном классе. Что он играет на гитаре, хотя не считает себя музыкантом. Что он обожает кофе с миндальным сиропом, хотя называет это «странным женским выбором» и каждый раз смеётся над собой.

Я знаю, что он иногда замолкает на полуслове, потому что боится сказать лишнее. Что он предпочитает переписку звонку, но всё же не отключается, если я просто молчу в микрофон.

Я знаю, что он не любит толпу. Что в школе сидит ближе к стенке. Что у него есть младшая сестра, и он ей тихо поёт, когда она плохо спит.

Я знаю, как он смеётся. Не громко, не резко, а так, будто смех — это воздух, которого он сам не замечает.

Я знаю, что он не давит. Никогда. Даже когда я пропадаю, он не спрашивает, почему. Просто пишет: «Я здесь. Если что — всегда можешь мне написать».

Я знаю, что он умный. Не из тех, кто хвастается. А из тех, кто замечает, если тебе плохо, даже по паузе между сообщениями.

Я почти не знаю его внешности, но я чувствую, будто знаю его душу. И это страшно.

Потому что именно к таким людям — привыкаешь, а потом не можешь отпустить.

Я открыла окно голосового сообщения.

Смотрела на кнопку записи, будто она могла укусить.

Сделала глубокий вдох и прошептала:

– Это взаимно.

Это было всё, но это было много.

Для меня — почти подвиг.

Через пару секунд он ответил:

– Я рад это слышать.

После того как голосовые стихли, чат остался открыт, но я больше ничего не писала. Просто сидела, смотрела на экран и слушала, как тикают часы.

Внутри было странно спокойно. Будто кто-то слегка приоткрыл крышку старого, пыльного сундука внутри меня — и оттуда начали вылезать вещи, которые я годами прятала под замком.

Я закрыла ноутбук, встала и прошлась по комнате, не включая свет. Села на пол у стены. Там, под книгами, между папками, лежал старый блокнот. Обычный, в тёмно-синей обложке. Он был почти пустой, только одна страница была полностью исписана. Почерк был кривым, но сильным.

На той самой странице было письмо. Письмо, которое я однажды написала — своему отцу. Не для того, чтобы отправить, а просто чтобы сказать, чтобы выговориться.

Я взяла блокнот и открыла на той странице.

«Привет.

Ты не знаешь, как я выгляжу. И, возможно, не хочешь знать.

Ты, наверное, даже не уверен, была ли я когда-то реальной, но я есть.

Я родилась, потому что ты однажды кого-то полюбил. Или… подумал, что полюбил.

Я знаю, тебе и твоей семье, скорее всего, заплатили, чтобы вы молчали.

Я не злюсь.

Если бы мне предложили тишину взамен на безопасность — я бы тоже выбрала её.

Просто… я всё равно чувствую, что хочу знать тебя.

Не как отца.

Как человека, который был.

Который стал частью меня — пусть даже случайно.

Иногда я представляю, что ты пишешь мне в день рождения. Или спрашиваешь, как у меня дела.

Иногда я рисую тебе лицо.

Я не знаю, что ты потерял, когда ушёл. Но я точно знаю, что я потеряла — возможность не быть одной.

Спасибо, что хотя бы не был жесток.

Мне этого достаточно».

Я перечитала это письмо, словно впервые. Тогда, когда я его писала, мне было шестнадцать. Сейчас — мне почти восемнадцать и мне всё ещё не всё равно.

Может, я никогда его не встречу. Может, он уже далеко, женат, с детьми, и думает, что я — просто забытая история, но я живая и его половинка — внутри меня. Иногда я думаю: может, он был бы не против узнать. Просто боится так же, как и я.

Письмо я положила обратно, на ту же полку, в ту же тишину.

Я легла на кровать, но не могла уснуть. Письмо всё ещё жгло изнутри, хотя я и спрятала его.

Снаружи моросил дождь — тот самый, с которым я росла. Мягкий, колючий, спокойный. Он всегда был рядом, когда не было никого.

Глава 6. Первый протест. Стэлла

Утро началось с противного писка будильника и тяжести в голове. Я злилась на себя за то, что снова засиделась до поздней ночи в чате, но там хотя бы была жизнь. Здесь, в четырёх стенах моей комнаты, всё казалось застывшим. Я включила ноутбук, открыла электронный дневник. Алгебра, английский, химия. Всё одинаково скучно и пусто.

Я сидела, машинально решая уравнения, и чувствовала, как будто задыхаюсь. Даже слова учителя в ноутбуке казались не голосом, а механическим шумом. Я закрыла ноутбук и взяла телефон — обычная привычка, когда устала от «правильной» жизни.

Открываю ленту, и вот оно — лицо, которое я ненавижу и которое всё равно всегда перед глазами. Моя мать в новом посте. В очередном «идеальном кадре». На фото — она и её муж. Счастливая семья, сияющая улыбка, подпись о «верности, доверии и настоящей любви». И тысячи комментариев в духе: «Вы пример для нас!», «Ваша история вдохновляет», «Самая красивая пара!».

Да, я знала, что сама виновата — ведь никто не заставлял меня заходить на её страницу, но я заходила снова и снова. Как бы больно это ни было, я следила за ней. Мне казалось, что если я перестану — будто вообще перестану существовать. Что оторвусь от этой ниточки, пусть и гнилой, но связывающей нас хоть как-то. Каждый её пост был как пощёчина, но я всё равно читала, вглядывалась, пыталась понять: а есть ли хоть тень правды в этой улыбке?

И всякий раз находила только фальшь.

Я так сжала телефон в руке, что костяшки побелели. Хотелось что-то разбить, закричать, ударить по столу. Вместо этого я просто села перед зеркалом и долго смотрела на своё отражение. На ту самую девочку, которой «не должно быть».

И вдруг пришла мысль. Дикая, пугающая и одновременно сладкая.

А если я покажу, что я есть?

Я открыла ящик стола и достала косметичку. Она всегда лежала там, пылилась, почти как ненужный атрибут чужой жизни, ведь у меня не было поводов краситься, но сегодня что-то внутри требовало перемен. Мне хотелось взглянуть на себя и увидеть не загнанную девочку, которая всю жизнь прячется в тени, а хоть на секунду — девушку, которая имеет право быть.

Сначала рука дрогнула, когда я взяла в руки подводку. Я даже усмехнулась: странно, будто я собиралась не стрелки нарисовать, а подписать важный договор, от которого зависит моя судьба. Провела тонкую линию по веку, и взгляд стал резче. Ещё одно движение — и глаза обрели глубину, словно в них действительно можно было утонуть.

Тушь легла на ресницы тяжёлыми чёрными каплями, и я моргнула несколько раз, глядя на отражение. Пудра слегка приглушила усталость на лице, спрятала бессонные ночи, выровняла тон. А румяна на щеках добавили тепла — я словно ожила.

Потом я открыла шкаф. Внутри — всё то же самое: майки, худи, старые джинсы. Я перебирала одну вещь за другой и чувствовала раздражение: всё казалось не тем. Майка слишком простая, худи слишком домашнее, джинсы какие-то обыденные. Всё напоминало о моей «невидимой» жизни, где я должна растворяться в фоне.

И вдруг взгляд упал на чёрный свитер с широким воротом. Я решила натянуть его, хоть он и тоже был не особо подходящим, но делать было нечего. Мой шкаф не предлагал ничего лучше.

Я достала телефон и включила камеру. Руки дрожали, но я все же сделала несколько снимков в отражении зеркала. Лицо частично скрыто светом, но глаза видно отчётливо. Я смотрела прямо в камеру, и впервые мне показалось, что я смотрю не как «невидимка», а как человек. Настоящий.

Я знала, что у меня нет подписчиков, кроме друзей, но от одного факта — что я выкладываю себя в сеть — мне становилось страшно.

Я написала подпись:

«Иногда тяжело молчать. Но я есть».

И нажала «Опубликовать».

В груди сразу всё упало. Я бросила телефон на кровать и прижала ладони к лицу. Словно прыгнула в воду и не знаю, выплыву ли.

Когда прошло несколько минут экран мигнул — лайк, потом ещё один. Я осторожно открыла телефон. На мой пост уже напали ребята из нашего чата.

— Сиера, это ты? — Аурелия наверняка смотрела в экран широко раскрытыми глазами. — Я до этого не знала, как ты выглядишь.

— Это реально ты? — Нико присоединился к рассуждению. — Вживую ты совсем другая.

— Я не могу перестать на это смотреть, — добавила Лори, улыбаясь. — Сиера, ты оказывается настоящая.

Я глубоко вздохнула, крепче сжимая телефон в руках.

— Да, это я. Немного страшно, честно говоря.

— Немного? — Аурелия все еще на эмоциях. — Ты выглядишь так, будто ничего не боишься.

— Ты всегда казалась далёкой, — сказал Нико. — А теперь… будто прямо перед нами.

— Мы столько времени говорили с тобой, — подхватила Лори. — Но это совсем другое. Видеть тебя — это странно и так близко одновременно.

— Спасибо… Не знаю даже, что сказать, — наконец ответила я.

Я закрыла глаза. Впервые я почувствовала, что меня действительно видят, не через слова, а через кого-то, кто знает меня настоящую.

Пока мои мысли были забиты словами ребят, моим внезапным решением все же выставить пост — день сменился на вечер, и я уже сидела с бабушкой на кухне. Она готовила чай, а я листала тетрадь, делая вид, что учу формулы. Всё было спокойно, пока её телефон не завибрировал на столе. Она взяла его, прочитала сообщение и резко побледнела.

— Опять она? — спросила я, голос прозвучал жёстче, чем я хотела.

Бабушка не сразу ответила. Просто выдохнула и швырнула телефон на стол. Экран вспыхнул, и я успела увидеть: «Никаких фото. Напоминай ей, кто она и кто я».

— Ты понимаешь, что натворила? — резко сказала бабушка. — Зачем ты это сделала?

— Потому что я устала прятаться! — сорвалось у меня. — Я тоже человек, я тоже имею право быть!

— Право быть? — бабушка ударила ладонью по столу, так что чашка подпрыгнула. — Ты хоть понимаешь, чем это закончится? Она не остановится! Ты думаешь, она позволит тебе разрушить то, что строила годами?

Я почувствовала, как в груди закипает. Слова сами рвались наружу.

— А мне плевать, что она строила! Она строила ложь, понимаешь? И ты всё это время покрывала её! Ты думаешь, я не вижу, как ты боишься её сообщений? Как будто она какая-то богиня, а мы должны падать перед ней на колени!

— Я не боюсь её ради себя, — бабушка повысила голос так, что мне стало страшно. — Я боюсь ради тебя! Она может уничтожить твою жизнь, Стэлла.

— А сейчас у меня что, есть жизнь?! — крикнула я. — Сижу в четырёх стенах, как преступница, только потому что у неё карьера и мужик, которому правда глаза колет!

В комнате повисла тяжёлая тишина. Мы обе тяжело дышали, смотрели друг на друга, как враги. Я впервые видела бабушку такой: не тихой, не усталой, а разъярённой и уставшей до боли.

Она прошептала, почти срываясь:

— Ты не понимаешь… если ты продолжишь, она тебя уничтожит.

Я отвернулась, потому что почувствовала, что сейчас заплачу. И от злости, и от бессилия.

— Лучше пусть уничтожит, чем я ещё десять лет буду жить как призрак, — сказала я и убежала к себе в комнату, громко хлопнув дверью.

Я едва держалась на ногах. Глаза жгли слёзы, которые я так и не успела сдержать. Медленно взяла ноутбук, села на кровать и закрыла лицо руками, пытаясь собраться. Пальцы дрожали, когда я на автомате открывала чат с Алексом.

— Сегодня… был странный день, — написала я, еле удерживая слёзы.

— Что случилось? — моментальный отклик на экране.

Как объяснить то, что нельзя объяснять? Как рассказать о ссоре с бабушкой, если любое слово может стать вопросом, на который я не могу ответить?

— Ну… с бабушкой немного поссорилась… — написала я, а пальцы дрожали так, что почти сбились с клавиатуры. — Но не могу сказать почему.

И тут я получила ответ, который точно не ожидала получить.

— Сиера, ты бы хотела завтра встретиться в живую? Я давно хотел предложить, но все не решался. А сейчас тебе кажется нужна поддержка.

Он как всегда чуток. В панике я откинулась назад, чувствуя, как внутри что-то сжалось до предела. Встретиться вживую? Допустить кого-то настолько близко? Точно нельзя. Ещё один шаг — и всё может рухнуть. Ещё одна ошибка — и кто знает, что произойдёт. Холодный страх пробежал по спине, но вместе с ним разгорелось странное, болезненное желание.

Я снова посмотрела на экран, пытаясь собрать мысли в кучу. Мозг кричал, что это безумие, что я не могу допустить, чтобы кто-то вошёл в мою жизнь так близко, но сердце отказывалось слушать, оно словно отчаянно тянуло меня к нему, к Алексу.

В голове мелькали образы: его сообщения в чате, лёгкие и непринуждённые; его шутки, которые всегда умели меня рассмешить; и та лёгкая дрожь внутри, когда я представляла, что он рядом.

Я не могла позволить страху вновь управлять мной. Если я так долго боролась с матерью, если училась быть осторожной и сильной, значит, смогу и это пережить. Стиснув зубы, я медленно открыла глаза, взглянув на сообщение снова и начала печатать:

— Я не против встретиться. Когда и где тебе было бы удобнее?

— Можем встретиться завтра в час, в парке Волантир у старого фонтана. Там всегда спокойно. Что скажешь?

Пальцы снова зависли над экраном. Я могла написать «нет». Могла придумать отговорку. Могла попросить время подумать. Но сердце уже сделало выбор за меня.

«Хорошо. В субботу. У фонтана.» — написала я и замерла, будто в тот момент поставила подпись под чем-то важным.

Хоть встреча была только завтра, сразу после отправленного мною сообщения я тут же подскочила и бросилась к шкафу. Сердце колотилось так сильно, будто мне нужно было выходить прямо сейчас. Я распахнула дверцы и, не думая, начала вытаскивать всё подряд. Футболки, джинсы, старые свитера — полетели на пол, один за другим.

— Да что ж у меня ничего нет?! — в отчаянии почти выкрикнула я, швыряя очередную блузку в сторону.

Чем дольше я рылась, тем сильнее росла злость. Я чувствовала себя безнадёжной: вот, наконец, шанс в жизни, а мне нечего надеть, я выгляжу как подросток, а не как девушка, которая идёт на встречу с парнем. Словно в доказательство этого, из шкафа выпала моя старая, уже маленькая мне юбка, и я чуть не выругалась вслух.

Я была так занята, что даже не заметила, как дверь тихо приоткрылась.

— Что ты делаешь? — удивлённо прозвучал голос бабушки.

Я вздрогнула. Замерла на секунду, сжимая в руках какой-то ненавистный топ. На секунду мне захотелось просто всё ей выложить. Рассказать, что я встречусь с человеком, который уже перевернул мою жизнь с ног на голову, что я хочу выглядеть красивой, достойной, настоящей собой. Но я вспомнила нашу ссору и страх сжал горло.

— Шкаф перебираю, — запинаясь, выдавила я. — Представляешь, у меня ни одного платья нет! Я даже… не чувствую себя девочкой.

Я старалась произнести это легко, будто шучу. Но голос всё равно дрогнул.

Бабушка посмотрела на меня внимательно. Её глаза, усталые и мудрые, задержались на моём лице чуть дольше, чем обычно, но вместо вопросов или упрёков она лишь слегка кивнула, тихо вздохнула и вышла из комнаты.

Я облегчённо выдохнула: фух, пронесло.

Но буквально через минуту дверь снова открылась. Бабушка вошла с чем-то в руках. Я не сразу поняла, что это — и только когда она развернула ткань, у меня перехватило дыхание.

Это было летнее платье. Лёгкое, нежное, почти воздушное. Кремовое, с мягким цветочным узором, тонкими бретельками и аккуратным вырезом. Платье, которое выглядело как воспоминание о юности.

— Я носила его, когда была чуть старше тебя. На мой первый танец с твоим дедушкой, — сказала бабушка и улыбнулась по-особенному, мягко, чуть смущённо, будто это воспоминание до сих пор грело ей сердце. — Тогда казалось, что в этом платье я могу всё, будто мир у моих ног. Прими его, как извинение за сегодняшнюю ссору. Мне жаль.

Эти слова застряли во мне. Я слушала её, и в груди защемило: впервые за долгое время я увидела её другой — не строгой, не ворчащей, не холодной. А молодой, влюблённой, живой. И хоть я все еще злилась на нее за то, что она шла на поводу у моей матери, я всё-таки решила принять это платье.

И тут же внутри будто ожила память о дедушке. Каким он был, когда был жив: спокойным, светлым человеком. Всегда с шуткой наготове, с теплотой в голосе. У него было невероятное умение сглаживать углы: одно слово, один взгляд — и напряжение спадало, даже бабушка рядом с ним становилась мягче. Я помню, как в детстве он поднимал меня на руки, и всё вокруг казалось безопасным и правильным. А когда я чуть подросла, он защищал меня от нападок мамы и бабушки, которые уже тогда пытались перекрыть мне воздух.

Но потом его не стало. Его не стало так внезапно, что дом словно осиротел вместе с нами. Я тогда впервые увидела, как бабушка плачет — не тихо, не украдкой, а так, будто весь её мир рухнул. И вместе с этим плачем в ней что-то оборвалось навсегда.

После похорон будто исчезла прежняя бабушка. Больше было некому меня защищать, и бабушка продолжила идти на поводу у моей матери, ее дочери. Я думаю, что ранее она так яро этого не показывала, потому что дедушка ее останавливал.

С ней стало тяжело. Каждый день превращался в проверку: ничего ли я не выкладываю в сети, куда хожу, с кем общаюсь. Упрёки были постоянными — иногда даже из-за мелочей, и это давило. Она будто старалась выстроить вокруг нас железную дисциплину, как солдатскую казарму.

И мне было до безумия больно, потому что я очень люблю бабушку и знаю, что это влияние мамы заставляет ее себя так вести. Она тоже боится, ее тоже больше никто не защитит.

Я смотрела на неё и не знала, что сказать. Это было так трогательно — будто она невольно дала мне кусочек своей молодости, своей истории, своей веры в то, что платье может сделать девушку сильнее.

— Попробуй, — протянула она. — Думаю, оно как раз твоего размера.

Мне хотелось то ли расплакаться, то ли обнять бабушку. Но я только кивнула, стараясь скрыть, как важно всё это значило для меня.

Я взяла платье с благодарной, но робкой улыбкой. Оно было мягкое, летящее, с лёгкими складками, которые струились по ткани, словно вода. Когда я надела платье, в зеркале отразилась я сама — но уже немного другой. Светлые волосы, слегка волнистые и мягко обрамляющие лицо. Глаза — прозрачного голубовато-серого оттенка, чуть усталые, но с искоркой, — смотрели на меня, будто впервые замечая собственную решимость. Кожа была светлой, почти фарфоровой, с лёгким румянцем на щеках, и платье подчёркивало эту нежность, добавляя образу свежести и лёгкости.

В зеркале я видела себя такой, какой давно мечтала быть: смелой, открытой, с каплей дерзости и лёгкой радости. Волосы падали на плечи, платье струилось вокруг, а я покрутилась перед зеркалом, замечая, как мягкий свет играет на тканях и отражении.

В этот момент я поняла: иногда достаточно одного маленького шага — или одного платья — чтобы впервые почувствовать себя настоящей. И в этом отражении светлое лицо, прозрачные глаза и лёгкая улыбка казались не просто частью меня — они были началом того, кем я могу стать.

Глава 7. Толкающая встреча. Стэлла

Сегодня утром я ожидала, что проснусь заранее и спокойно соберусь на встречу с Алексом. Накрашусь, может продумаю наряд до мелочей, обсужу встречу с друзьями. Но у жизни были совершенно иные планы, и я проспала. Да, серьёзно — проспала именно в тот день, когда всё должно было быть идеально. Всю ночь я тщательно представляла встречу, репетировала в голове каждый момент. И вот теперь открыла глаза и поняла, что до встречи осталось пол часа, ехать мне минимум двадцать минут, а это значит, что не о каких накрашусь и продумаю наряд и речи не могло быть.

Внутри всё дрожало. Паника накрыла меня волной: «Как я могла так проспать? Как я теперь успею?» Я вскочила с постели и схватила бабушкино лёгкое платье. На ходу натягивая его, пытаюсь удержать хотя бы видимость спокойствия перед бабушкой. Спокойствие оказалось фальшивым — натянутым, как струна, и каждое движение давалось с усилием, потому что несмотря на вчерашнее примирение, говорить про Алекса я не планировала. Это бы привело к еще одной не нужной мне ссоре.

— Стэлла, куда ты? — услышала я тихий голос бабушки, выглянувшей из кухни.

— На… в школу! — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Надо идти!

Бабушка посмотрела на меня внимательно, её взгляд был полон вопроса, но, к счастью, она не стала препятствовать. Я чуть не подпрыгнула от облегчения и, схватив сумку, выскочила из квартиры.

Я добежала до остановки и влетела в чуть не уехавший автобус. Толпа вокруг словно растворялась, оставляя меня одну с этим внутренним хаосом. Я заняла место у окна, но сосредоточиться ни на чем не могла. Взгляд постоянно метался по улицам, по другим пассажирам, а мысли цеплялись за каждый звук и движение. Водитель казался мне каким-то гигантским существом, управляющим временем, которое сейчас торопливо ускользало. Я проклинала его мысленно с раздражением: «Ну давай же, быстрее, я не могу опоздать!»

Каждое торможение автобуса, каждый поворот казались катастрофой и чтобы хоть как то себя отвлечь во время поездки до назначенного места я достала телефон и решила написать ребятам.

Им я могла доверить хоть всю свою жизнь. Именно поэтому, хоть и колебалась, я решила написать им не в общий чат, потому что там есть Алекс, а в наш личный — тот, где нас четверо, и где всегда можно быть максимально откровенной. Этот чат появился у нас давно, когда мы уже успели подружиться, и стал чем-то вроде нашей маленькой крепости: здесь мы обсуждали личное, делились страхами, радостями, странными мыслями, о которых не решались писать в основном чате. Основной чат был как витрина — там мы общались с другими, сплетничали о новеньких или обсуждали случайные мелочи, которые могли увидеть посторонние. А здесь, в нашем узком кругу, можно было быть настоящей.

— Друзья… это просто жесть. Алекс предложил мне встретиться, и я прямо сейчас еду на встречу.

Я немного сомневалась, когда нажимала «отправить». Хоть я им и доверяла, внутри всё равно ворочалась смесь страха и неловкости. Что если они подумают, что я глупо реагирую? Что если покажусь слишком истеричной? Но строчка была отправлена — и теперь оставалось только ждать реакции.

Мгновенно появился ответ Лори:

— Ничего себе. Я давно подозревала, что у вас что-то есть!

Её энтузиазм и лёгкая шутка заставили меня невольно улыбнуться. Тёплое чувство, будто кто-то обнял меня через экран, прошло по всему телу.

Но тут же пришёл Нико, как всегда строгий и немного душный:

— Почему сразу что-то есть?

Нико никогда не драматизировал и всегда задавал прямые вопросы. Я знала, что в его словах нет осуждения, но всё равно ловила себя на мысли, что хочу как-то объясниться.

Аурелия подключилась чуть позже:

— Если честно, я думала, что ты ещё долго будешь тянуть. Но… может, это и к лучшему. Попробуй.

Её спокойный тон, без лишних эмоций, прозвучал как поддержка. Я знала, что Аурелия немного опытнее меня, если она считает это хорошей идеей — значит, всё не так страшно, как я себе накрутила.

Я прижала телефон к груди, будто могла таким образом удержать это тепло. Они ведь не смеялись, не осуждали, не пытались отговорить. Наоборот — словно подталкивали меня в спину, мягко, но уверенно.

Я снова посмотрела на экран. Лори уже накидывала кучу идей, что можно обсудить на встрече, Нико упорно спорил, что лучше не спешить, а Аурелия держала баланс между ними, напоминая, что решать всё равно мне. Меня забавляли их рассуждения, потому я даже немного успокоилась и меня перестало так трясти.

Пока мы все это обсуждали, автобус, наконец, замедлил ход у нужной остановки, и я с трудом поднялась, чувствуя, как ноги подкашиваются от напряжения.

Я ловила взгляд на каждом прохожем, мысленно представляя, что это он — Алекс. Я пыталась собрать мысли, напоминала себе, что это всего лишь встреча, что ничего страшного не произойдёт, но тревога не проходила.

Подойдя ближе к фонтану, я заметила его силуэт. Он стоял спокойно, слегка опираясь на край каменной чаши, словно ожидал меня здесь, на этом маленьком островке мира, где всё вокруг перестало существовать. Сначала я замерла, но потом все же сделала глубокий вдох и шагнула вперёд.

— Привет, — выдавила я, пытаясь придать голосу уверенность, хотя внутри всё ещё бушевала буря.

Он повернулся, улыбнулся мягко и тепло, и внезапно весь страх как-то растворился.

— Привет, — сказал он, — Ты хорошо дошла?

— Да… вроде бы, — выдавила я, пытаясь контролировать дрожь в голосе.

Он слегка наклонил голову, внимательно посмотрел на меня, и на секунду мне показалось, что он может видеть все мои страхи, все сомнения, весь внутренний шторм. Но вместо осуждения или нетерпения в его глазах было что-то другое — спокойствие, мягкость и любопытство.

— Ты выглядишь… прекрасно, — сказал он тихо, и я тут же смутилась и засмущалась. Слова были простыми, но они пробили мою броню: я услышала их и поверила. Я даже не успела накраситься и уложить волосы как следует, а он уже сказал это. От удивления я замерла на мгновение, не зная, как ответить.

Он заметил моё замешательство и слегка улыбнулся.

— Знаешь… у меня есть странное чувство, что я где-то тебя уже видел.

Я на мгновение задумалась, пытаясь вспомнить, о чём он говорит.

— В соцсетях? — предположила я осторожно, — ты видел моё фото и даже лайкнул его

Алекс покачал головой, слегка нахмурившись.

— Нет, не там. Я уверен, что видел тебя где-то ещё.

Я понимала, что рано или поздно надо было сказать правду.

— Мы… мы встречались в школе, — выдавила я наконец. — Мы столкнулись тогда, в кабинете. Ты ещё написал мне об этом.

В его глазах промелькнуло удивление, а затем — лёгкое разочарование.

— В кабинете? И ты не сказала мне об этом раньше?

Несмотря на реакцию Алекса, я почувствовала облегчение, что я поделилась этим и мне больше не нужно это скрывать.

— Я бы не хотела, чтобы это как-то мешало нам сейчас, — тихо призналась я.

Он вздохнул, и его разочарование сменилось пониманием.

— Ладно. Это неожиданно, но хорошо, что ты рассказала.

Я впервые учусь доверять кому-то по-настоящему, открывать себя без страха, что это разрушит что-то и Алекс это прекрасно понимал. Сердце постепенно успокаивалось, а вместе с ним уходила часть той тревоги, которая сковывала меня по пути сюда.

Мы шли по аллее парка, фонтан вдалеке тихо журчал, а ветер слегка колышет волосы

Алекс разговаривает легко, рассказывает что-то о своих планах на лето, а я слушаю, пытаясь уловить каждое слово. Сначала слова летят мимо, но постепенно я начинаю отвечать, вставлять свои мысли.

Мы продолжаем идти, болтаем о мелочах, смеёмся над какими-то случайными шутками. И с каждым шагом я чувствую, как та стена, которую строила годами, постепенно рушится.

Примерно через час небо вдруг потемнело, и с верхушек деревьев начали падать крупные капли дождя. Сначала лёгкий моросящий дождик, а потом настоящий проливной ливень. Я чувствовала, как вода стекает по волосам и платью. Оно мгновенно промокло, прилипло к коже, а я поняла, что совсем забыла про куртку.

— Сиера, нам так с тобой повезло с погодой — сказал Алекс с улыбкой, слегка наклоняясь, чтобы услышать меня через шум дождя.

— Это точно, — ответила я, пытаясь не засмеяться.

— Ну, если так дальше будет везти, в следующий раз я буду готовить зонтик на всякий случай, — он подмигнул, и я не удержалась от лёгкого смеха.

— В следующий раз — смеялась я. — Да я же в этом платье промокну насквозь, настолько, что я умру от пневмонии и следующего раза не будет.

Он посмотрел на меня, глаза блеснули, и он сказал:

— Тогда придётся действовать старым способом… — и накинул свою куртку мне на плечи, словно обволакивая заботой.

— Спасибо, — выдохнула я, чувствуя тепло и смущение одновременно. — Ты даже не знаешь, на сколько это приятно.

— Ну, теперь можно бегать по лужам, — сказал он с лёгкой улыбкой, и я поняла, что это приглашение.

Мы начали смеяться, прыгать с лужи в лужу, пытаясь не упасть. Вода летела брызгами, мокрые волосы прилипали к лицу, а смех сливался с шумом дождя. Мне казалось, что я никогда не чувствовала себя такой свободной.

Алекс поймал меня за руку и, когда мы подошли к особенно глубокой луже, аккуратно поднял на руки. Сердце екнуло от неожиданности, но я рассмеялась, ощущая смущение и защищённость одновременно. Он шёл уверенно, словно я была самой важной частью этого момента.

— Ты слишком осторожен!

— Я должен быть осторожным, когда рядом такая важная пассажирка, — ответил он с улыбкой.

— Важная пассажирка? — посмеялась я. — И что за звание такое?

— Ну, это значит, что тебя ни одна лужа не заденет, — подмигнул он.

После он опустил меня, и мы продолжали бежать, смеяться и промокать под проливным дождём.

— Слушай… а ты всегда так весело реагируешь на ливень?

— Честно? — прищурилась я. — Обычно я стою и жалуюсь. Но с тобой как-то легко.

— Это значит, что я должен чаще тебя сопровождать под дождём, — ответил он, ухмыляясь. — На всякий случай.

Когда дождь начал стихать, мы подошли к автобусной остановке. Куртка Алекса всё ещё лежала на моих плечах, волосы влажные, а сердце уже все поняло.

— Ну вот, здесь мне пора прощаться, — сказал он, слегка смущаясь, как будто тоже не хотел заканчивать этот день.

Я кивнула, не зная, что сказать. Все внутри хотело оставить этот момент вечным.

— Спасибо за куртку… и за лужи, — тихо сказала я.

— Я рад, что тебе понравилось, — ответил он, улыбка робкая, но тёплая. — Знаешь, мне кажется… мне кажется, что я хочу повторить это снова.

— Правда? — я немного рассмеялась, смущённо пряча лицо в плечо куртки. — Даже если снова прольёт дождь?

— Особенно если снова прольёт дождь, — сказал он, слегка наклонив голову, и глаза его блеснули.

Мы стояли так несколько секунд, молча, пока автобус не подъехал. Я поняла, что хочу сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Алекс протянул руку:

— Ну… до следующей встречи?

— До следующей, — ответила я.

Я шагнула в автобус, бросив последний взгляд на него. Он стоял на остановке, мокрый, с лёгкой улыбкой, и я впервые почувствовала, что доверять кому-то может быть не страшно, а удивительно приятно.

Путь домой из-за потока мыслей оказался быстрым. Автобус остановился почти возле моего дома и сделав глубокий вдох и направилась к дому, стараясь не думать о том, что впереди меня ждёт бабушка.

Но, когда я едва переступила порог, бабушка сразу же напала на меня.

— Стэлла! — её голос дрогнул от гнева. —Ты вся промокла! И в этом платье?!

— Я… дождь… — пробубнила я, пытаясь оправдаться, но слова терялись в комнате.

Бабушка тяжело вздохнула и подошла ближе.

— Ты понимаешь, что это за платье? — сказала она уже тише. — Оно всё мокрое, оно испорчено!

Я чувствовала, как внутри всё сжимается. Я хотела сказать что-то про веселье, про лужи, про Алекса, но сразу поняла: это точно не подходящий момент.

Она окинула меня взглядом ещё раз, но тут её глаза зацепились за куртку Алекса на моих плечах.

— Подожди… — её брови слегка нахмурились. — А это что за куртка?

— Эээ… — я замялась, сердце ухнуло в пятки. — Это… ну… куртка…

— Я вижу, что куртка, — с напряжением ответила она. — Чья она?

Я замялась, и это молчание сказало больше, чем любые слова.

Бабушка вздохнула глубже, словно пытаясь сдержаться.

— Мокрое платье, и чужая одежда… Стэлла, ты хоть понимаешь, что творишь?

Я попыталась взять себя в руки, но внутри всё ещё было тепло и радость от встречи с Алексом, смешанная с паникой. Я знала, что сейчас всё зависит от того, как я себя поведу: промолчать, признаться, объяснить?

Я не успела ничего ответить, бабушка разозлилась ещё сильнее, словно все предыдущие претензии только разожгли её.

— И ещё что это за выходы по городу, Стэлла? — продолжила она — Ты с кем-то гуляешь без моего ведома? Ты понимаешь, что ты могла подвергнуть себя опасности?

— Я… я просто гуляла… — начала я, но бабушка не дала закончить.

— Просто гуляла?.. — она повторила, но уже без крика, скорее с усталостью. — С кем?

Я почувствовала, как меня окутывает и страх, и вина за содеянное. Хотелось просто исчезнуть, спрятаться где-нибудь. Мокрые волосы прилипли к щекам, платье слиплось с телом, и это только усиливало ощущение провала.

— Я не хочу, чтобы ты снова делала что-то тайком, — голос бабушки был уже почти шипением. — Никаких прогулок с незнакомыми мне людьми. А вдруг это твоя мама кого-то послала?

Я молчала, пытаясь хоть как-то удержать слёзы. Каждое слово бабушки отзывалось эхом в груди, но где-то глубоко внутри я понимала: мне нужно сохранять спокойствие, иначе конфликт только разгорится ещё сильнее, а я не хотела этого.

А не хотела я этого, потому что бабушка была единственным человеком на планете, которому я тогда оказалась действительно нужна. После слов мужа матери именно она взяла меня под своё крыло, воспитывала с любовью, заботой, словно хотела залатать все трещины в моём маленьком мире. Даже сейчас, спустя годы, я ощущала моменты этой любви, эти редкие, но тёплые прикосновения заботы и поддержки.

Но сегодня мне было ужасно больно. Опять вмешалась мать. Настроила бабушку против меня, велела следить за каждым моим шагом, за каждой встречей, каждым словом. И бабушка ведётся. Её сердце, её разум подчиняются дочери, даже не пытаясь понять, что она делает со мной. Разве она не видит, какой ущерб наносит мне мать? Разве не понимает, что именно она должна быть моей защитой, а не палачом?

Казалось, что мир рушится вокруг меня, что даже единственный близкий человек предаёт меня ради правил и страха, навязанного кем-то другим. И вдруг в голове промелькнула странная, почти шальная мысль: а вдруг после этой встречи с Алексом он станет тем, кто сможет заменить эту утрату? Тот, кто даст ощущение настоящей поддержки и доверия? Тогда мне не придется столько терпеть бабушки упреки, и я смогу спокойно ей отвечать в ссорах.

Я почувствовала, как слёзы жгут глаза, и рванула в комнату, почти не думая о последствиях. Заперла дверь на ключ и прислонилась к ней спиной, стараясь успокоить дрожащие руки. Бабушка пыталась открыть её ещё минут пять, стучала, звала меня, угрожала, но я не открыла. Сейчас это было важно для меня — хоть на миг сохранить своё личное пространство, защитить этот крошечный островок свободы.

Первым делом я схватила телефон. Сначала Алекс. Мне нужно было узнать, добрался ли он домой целым и невредимым, убедиться, что он тоже в порядке, что эта встреча для него не стала катастрофой. Каждое слово набиралось с трудом, каждое смайликом я пыталась передать облегчение и радость.

— Ты нормально добрался домой? Всё в порядке?

— Да, всё хорошо. Спасибо, что спросила. Ты сама цела?

— Дада, всё нормально. Просто… мокрая немного.

— Ха-ха, я видел. Куртка пригодилась?

— Да, спасибо тебе. Я даже не ожидала… Куртка как обнимашка.

Потом друзья. Нужно было написать Аурелии, Нико и Лори. Сказать, что я жива, что ничего страшного не произошло, что Алекс вовсе не серийный маньяк, как я представляла себе в панике.

— Эй, я жива. Всё прошло хорошо. Алекс не серийный маньяк, на всякий случай. Мы даже бегали по лужам под дождём.

— Я прям вижу тебя, наверняка вся мокрая и счастливая. Как героиня из романа. — ответила Лори в своем стиле.

— Уф, главное, что цела — прокомментировала Аурелия, — Дождь это пустяк, а вот настрой важнее.

— Ну я же говорил, нельзя было так торопиться — вмешался Нико, — Но хорошо, что справилась и всё закончилось без происшествий.

— Да, я сама в шоке — ответила я, руки дрожали.

— И он не испугался, что ты вся промокла? — подколола Лори.

— Нет, наоборот, он дал мне свою куртку, и мы бегали по лужам, смеялись как дети — ответила я. — Он такой… аккуратный, но при этом весёлый.

— Я хочу знать все подробности! — снова воскликнула Лори, — Что говорили, как смеялись, о чём болтали?

— Разговаривали обо всём подряд: лето, школа, смешные моменты из жизни. Он даже вспомнил, что видел меня в школе раньше, и я честно призналась — ответила я.

— Вот это доверие, Сиера — сказала Аурелия, — Молодец, открыться непросто.

— Главное, что урок доверия пройден — сказал Нико, — Будь осторожна, но наслаждайся.

— Сиера, ты выглядишь прямо счастливой, даже через текст это чувствуется,— мягко отметила Аурелия.

— Как выглядит этот твой Алекс? — хихикая написала Лори

— Вдруг он страшный и низкий, — добавила Аурелия.

— Вообще-то я низкий! — душно вмешался Нико.

Я рассмеялась, глядя на экран, и набрала:

— Нет, не страшный и не низкий. Я бы даже сказала… симпатичный.

— Это уже совсем другой разговор, — написала Лори. — Опиши его нам!

Я прижала телефон к груди, мысленно собирая детали, словно вытаскивая их из памяти по крупицам.

Его волосы… коричневые, как тёплый каштан, слегка растрёпанные от ветра и дождя. Его глаза…Зелено-карие, почти золотистые на солнце, и когда он смотрит на тебя, создаётся ощущение, что весь мир сосредоточен только на тебе. Лёгкая улыбка, немного кокетливая, но такая искренняя, что невозможно не улыбнуться в ответ. Лёгкая щетина на подбородке, аккуратная, не отталкивающая, а наоборот — добавляющая взрослости. Его руки, когда он держал меня на руках через лужу, сильные, уверенные, и в них было что-то защищающее, будто я могла полностью довериться.

Я набираю друзьям:

— Волосы каштановые, глаза тёмные, глубокие, взгляд такой, что сразу чувствуешь себя важной. Улыбка… лёгкая, но искренняя. А когда он смеётся, даже дождь кажется весёлым.

— Вау, — ответила Лори. — Прямо романтичная сцена!

— Похоже на героя из фильма, — добавила Аурелия. — Сиера, ты влюблена?

Я покраснела, хотя они этого не видят.

— Не знаю… Может быть. Мне просто весело и легко рядом с ним.

— Надеюсь, будет ещё встреча, и дождь не помешает., — написала Лори.

— Я тоже надеюсь, — тихо подумала я, улыбаясь. — Ещё не знаю, когда…

Хочется снова ощутить это тепло, этот смех, ту лёгкость, от которой кружится голова. Этот день будто отпечатался внутри меня, и я ловила себя на мысли, что хочу проживать его снова и снова.

Глава 8. Трепет любви. Стэлла

Я проснулась с лёгкой улыбкой на лице. Солнце только начинало просачиваться сквозь занавески, окрашивая комнату мягким светом. Я лежала на спине, обхватив подушку руками, и мысленно прокручивала каждую деталь вчерашнего дня: бег по лужам, его заботу, чувство лёгкости, которое возникло впервые за долгое время. Всё ещё чувствовалось тепло от его рук и лёгкая дрожь от волнения, когда он поднял меня через глубокую лужу.

Но тут я ощутила странное тяжёлое тепло в голове и неприятное жжение в горле. Вчерашняя суматоха под дождём явно дала о себе знать: я явно простудилась. Лёгкая дрожь, которая раньше казалась только волнением, теперь сочеталась с усталостью и ломотой в теле. Я тихо вздохнула, понимая, что теперь мне предстоит лечиться старыми бабушкиными способами, но это явно стоило вчерашнего дня.

Как будто чувствуя это, на экране телефона вспыхнуло сообщение от Алекса:

— Доброе утро, промокшая. Не заболела из-за вчера?

Я сразу же улыбнулась, хотя горло и вправду неприятно першило. Я взяла телефон и пальцы сами забегали по экрану:

— Как будто знаешь меня. Заболела!

Его ответ пришёл мгновенно:

— О нет. Теперь у меня будет вечное чувство вины за содеянное!

И тут же — картинка: грустная собачка с огромными глазами.

Я фыркнула со смехом и, прикусив губу, набрала:

— Не вини себя. У меня же есть своя голова на плечах. К тому же… этот прекрасный день стоил того.

Я будто специально позволила словам прозвучать чуть теплее, чем обычно. Маленький намёк, крошечная игра.

— Ооо, так тебе всё-таки понравилось! — ответил Алекс, и я почти видела его хитрую улыбку.

Я улыбнулась и, не удержавшись, набрала в ответ:

— Конечно. Ты знаешь, как зацепить.

Отправив это сообщение, я отложила телефон в сторону, будто обожглась экраном. Щёки вспыхнули — не от температуры, а от стыда за собственные мысли. Я даже не знала, как назвать это чувство. Симпатия? Влюблённость? Любовь? Мне казалось, что каждое из этих слов слишком велико для меня, слишком серьёзно, и всё же — что-то во мне явно менялось.

До Алекса у меня никого не было. И вряд ли мог быть: слишком тяжело даже представить себе «интрижку», когда над тобой нависают две тени — мать и бабушка. Эти женщины будто стояли за моей спиной круглосуточно, высматривая любую слабину. Но, наверное, я и правда выросла. Выросла настолько, чтобы не хотеть больше подчиняться их правилам. Чтобы захотеть свободы — настоящей.

Подумав обо всём этом, я поплелась на кухню. Там уже сидела бабушка: строгая осанка, привычная складка на лбу. На столе стояла кружка чая, и рядом аккуратно сложенные блины, ещё тёплые.

— Блины на столешнице, — сказала она сухо, даже слишком твёрдо для утра.

— Что-то случилось? — осторожно спросила я, чувствуя, что её настроение будто колет воздух острыми иголками.

— Я слышала, как ты кашляла, — голос стал ещё грубее. — Доигралась?

Я сглотнула. Вот оно — утро по-нашему. И мысль: да, точно, какой-нибудь крутой университет подальше отсюда, и она меня больше не увидит.

— Что молчишь? Стыдно? — не отступала она.

— А за что мне должно быть стыдно? За то, что я пытаюсь жить? — вырвалось у меня.

Бабушка резко повернула голову. В её глазах мелькнуло что-то мягкое, почти виноватое.

— Бери блины и садись за стол, — сказала она уже тише.

С удивлением я взяла тарелку, присела напротив. Блины пахли молоком и чем-то знакомым, почти детским.

— Прости меня, внученька, — бабушка тяжело вздохнула. — Я лишь беспокоюсь. Заболела ты, а лечить мне.

О да, манипуляции, — мысленно закатила глаза я. — Как же я их люблю. Но сил на ссоры не было. Внутри жило другое желание — хотя бы на миг вернуться в то время, когда дедушка был жив, и бабушка умела быть доброй. Когда она не колола словами, а смеялась вместе со мной.

Не только ты тут умеешь играть в манипуляции, бабуль, — подумала я и вдруг решилась:

— Бабуль… а как ты познакомилась с дедушкой? Он был твоей первой любовью?

Я и сама удивилась, что смогла спросить это, но ведь правда — мне впервые в жизни было интересно. Я впервые что-то чувствовала к кому-то, и даже спросить совета у меня было не у кого.

Бабушка замолчала. На секунду её лицо стало другим, как будто время стёрло с него строгость. Она задумчиво провела пальцем по краю кружки, потом улыбнулась — той самой улыбкой, которую я помнила из детства, редкой и настоящей.

— Ох, внученька, — тихо начала она. — Да, он был моей первой любовью. И, наверное, последней. Мы встретились на танцах. Это было ещё в России. Я пришла с подругой, а он стоял с друзьями у стены и всё смеялся над нашими походками, потому что мы с подругой впервые стояли на каблуках. Но как только заиграла медленная музыка, он вдруг подошёл ко мне, не к кому-то другому — ко мне. И спросил, можно ли пригласить.

Голос бабушки стал мягким, почти певучим. Она продолжила:

— Он наступал мне на ноги, я краснела, мы оба смеялись. Но в тот вечер я поняла: это мой человек. Никто другой так не смотрел. В его глазах я видела всё: и нежность, и силу, и то, что он никогда не даст меня в обиду. Я была совсем молодой, но сердце сразу всё решило.

Она улыбнулась уголками губ, и в её глазах мелькнули слёзы, которые она тут же сдержала.

— Мы тогда не имели ничего. Но мне казалось, что у нас есть всё, пока мы вместе. И знаешь, я ни разу не пожалела, что выбрала его.

Я слушала, затаив дыхание. В её голосе было столько тепла, что я едва сдерживала улыбку.

Никто другой так не смотрел… — эхом отозвались слова бабушки.

Разве не то же самое я чувствовала вчера, когда смеялась с Алексом? Когда он смотрел прямо на меня, а у меня внутри всё сжималось от счастья и странного волнения?

Я не хотела признавать это даже себе. Слишком рано и слишком опасно. Я ведь знаю — любые чувства могут стать оружием в руках матери или бабушки. Но всё равно, это похоже. Очень похоже. А вдруг у меня тоже есть шанс на такую историю? — мысль пробежала, лёгкая, как солнечный луч. Я почти тут же отогнала её.

— Спасибо, что рассказала, бабуль, — тихо сказала я, пряча глаза в тарелку с блинами.

Она только кивнула, будто ничего особенного не сказала. А у меня сердце билось чаще, чем обычно.

Поев, я вернулась в свою комнату и почти машинально потянулась к телефону. Экран вспыхнул новым уведомлением. Сообщение от Алекса:

— Принести тебе лекарства и фрукты? Хочу искупить свою вину за вчера — писал он.

Первая мысль, написать нет, ведь я попросту не могу его пустить к себе домой. Это место, где всё под контролем бабушки. Она увидит, что происходит, и тогда точно всё разрушится. На улицу она после вчерашней ссоры и моей простуды тоже не отпустит.

Но и отталкивать его я не хочу. Не хочу, чтобы он подумал, будто я холодная или неблагодарная.

Я закусила губу, перечитывая сообщение снова и снова. Внутри боролись две стороны: желание хотя бы раз позволить себе слабость и страх перед бабушкой.

Сотни вариантов приходили в голову, но ни один не казался правильным. И всё же я набрала:

— Приходи ночью. Вот адрес, — и тут же прикрепила точку.

Если мама или бабушка узнают, что я дала кому-то свой адрес, они просто меня уничтожат. Я бы никогда не решилась на такое. Но, видимо, правда говорят, что любовь толкает на поступки, которых сам от себя не ждёшь. Я никогда не думала, что смогу когда-нибудь доверить свой адрес кому-то чужому. А теперь всё так резко изменилось.

— Ночью?! Ты уверена, промокшая? — написал Алекс.

—Да… Я… Просто не хочу, чтобы кто-то видел. Я не хочу, чтобы бабушка узнала — быстро ответила я.

— Ты знаешь, я понимаю тебя… У меня дома тоже строгие правила — написал Алекс.

— Правда? — ответила я, немного облегчённо.

— Да… Мама с отчимом почти всё контролируют: когда ложиться спать, что есть, сколько тренироваться… Но знаешь, есть и плюсы. Эта дисциплина помогает мне в баскетболе. Я понимаю, что без усилий и режима не достигну высот. Так что иногда строгие правила — это и тренировка характера — прислал он, и я представляла, как он сидит с телефоном, задумчиво морщась, но с лёгкой улыбкой.

— Значит, строгие семьи могут быть полезными? — спросила я осторожно, не желая обидеть его.

— Не всегда, но иногда… да. Главное — найти баланс и понимать, что всё ради твоих же целей. А ты стараешься? — ответил Алекс, и я почувствовала лёгкое тепло от того, что он меня понимает.

— Иногда трудно… особенно когда хочется делать что-то просто ради себя — написала я.

— Точно… Но именно такие моменты делают нас сильнее. Ты сильная, Сиера — прислал он.

Я отложила телефон, сердце всё ещё ёкало от его слов. «Сильная, Сиера…» — эти слова застряли в голове, как лёгкая мелодия, которую хочется напевать снова и снова, но мысль о ночной встрече заставляла меня действовать. На этот раз точно нужно было всё сделать идеально, чтобы не облажаться.

Я встала перед зеркалом и долго смотрела на своё отражение. Тонкие черты лица, немного усталый взгляд из-за вчерашнего дождя и лёгкой простуды, но внутри уже пылало волнение. «Нужно привести себя в порядок», — подумала я.

Начала с кожи: смыла остатки дневного крема, умывала лицо холодной водой, пытаясь взбодриться. Затем — лёгкий тон, чтобы скрыть бледность от болезни, чуть румянца на щеки, чтобы добавить свежести. Дальше я аккуратно провела карандашом по линии ресниц, чуть подкрутила их щипцами, чтобы взгляд выглядел мягким, но выразительным. Немного туши — и уже казалось, что я готова завоевать мир или хотя бы внимание Алекса.

Я остановилась, вздохнула. «Не переборщить… просто естественно», — напомнила себе. Но каждое движение было наполнено маленьким волнением, смешанным с желанием показать себя с лучшей стороны.

Сборы заняли почти весь день, поэтому телефон уже в моих руках завибрировал — сообщение от Алекса. Сердце ёкнуло. Я знала, что уже ночь, а за окнами сгущались облака, и скоро наступит момент, которого я ждала целый день.

Бабушка уже спала в своей комнате, поэтому я максимально тихо направилась к двери и так же тихо ее открыла. Конечно, я не рассказала о встречи и о том, что уйду куда-то этой ночью.

Я так же тихо постаралась открыть дверь в подъезде и вышла в прохладную ночь. Сразу почувствовала, как воздух немного пробирает до костей, но в груди бурлило ожидание. Алекс, как будто материализовавшийся из моих мыслей, обнял меня. Тёплое плечо, запах куртки — и все мои тревоги на мгновение улетучились.

— Бедняжка, — сказал он, слегка качнув головой и улыбнувшись, — но жизнь ничему не учит. Опять в чём-то легком вышла. На тебя курткой не напасёшься!

Я чуть смутилась, но улыбнулась в ответ.

— Кстати о ней… — я вытащила из сумки его куртку и протянула ему, слегка дрожа от волнения. — Держи.

Он взял её, с лёгким удивлением посмотрел на меня, потом снова улыбнулся и прижался ко мне на мгновение, словно хотел убедиться, что всё в порядке.

— Спасибо, — тихо сказал он, принимая куртку, — ты сегодня… особенная.

Он слегка отступил, улыбаясь, и протянул мне небольшой пакет:

— Держи, — сказал Алекс. — Фрукты и лекарства. Чтоб искупить чувство вины за вчерашнее.

Я взяла пакет, чувствуя лёгкую неловкость.

— Спасибо… — тихо сказала я, не зная, что ещё добавить.

Он пожал плечами, слегка смеясь:

— Не стоит благодарности. Просто хочу, чтобы ты была в порядке.

— Ладно, — произнесла я, собирая мысли, — Пошли может, посидим в моем подъезде, хоть чуть-чуть поболтаем? Боюсь шастать по улицам в таком состоянии не лучшая идея, холодно, а я хочу хоть немного побыть с тобой.

Я впервые увидела, как он засмущался от моих слов, но все же кивнул и мы зашли в подъезд. Дверь за нами глухо закрылась, и шум улицы сразу стал тише. Внутри было тепло, пахло сыростью и чем-то знакомым.

Мы остановились у лестницы и сели на ступеньки. Я поставила пакет с фруктами и лекарствами рядом, на ступеньку выше.

Мы сидели и тихо смеялись над какими-то мелочами, которые ещё сутки назад обсуждали со всеми в чате, но тут я заметила, как Алекс иногда замирает, будто прислушивается — к шагам сверху, к лифту, к звукам за дверью.

— Ты всегда такой внимательный? — спросила я, чуть удивленная.

— Наверное, — пожал он плечами. — Просто люблю замечать детали. Люди обычно спешат, а я нет.

Я смотрела на него и ловила эти мелочи — как он слегка наклоняет голову, как перебирает пальцами край куртки. Из-за этого он казался мне настоящим.

— Ты выглядишь уставшей, — сказал он вдруг тише. — Надеюсь, я не слишком поздно пришёл.

— Нет… всё идеально, — ответила я, чуть смущаясь. — Спасибо тебе.

Я кивнула на пакет.

Он улыбнулся и сел чуть ближе. Между нами на секунду повисла тишина.

— Знаешь… — начал он, — мне нравится, как ты улыбаешься, когда волнуешься. Даже вчера, под дождём… это было как магия.

Я тихо рассмеялась:

— Магия, да? Тогда ты тоже магический… раз заставляешь меня забывать обо всём.

Он усмехнулся и посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Может… проверим? — тихо сказал он.

Я даже не ответила — просто кивнула. Он приблизился, и мы поцеловались. Это был короткий и осторожный поцелуй, как будто он боялся меня спугнуть и проверял границы дозволенного. Но этого хватило, что бы внутри всё перевернулось. Это был мой первый, настоящий поцелуй. Алексу я, конечно, об этом не сказала.

Когда мы отстранились, я не удержалась и рассмеялась, прикрывая рот рукой:

— Ой… Алекс… кажется, я теперь заразила тебя своей простудой!

Он хмыкнул, улыбка расплылась по лицу, а глаза снова заблестели мягкой искоркой:

— Ну что ж… придётся терпеть последствия твоего волшебного поцелуя,

Я снова засмеялась, и стало легче.

Он взял меня за руку.

— Ты точно не замёрзла?

— Нет… — тихо ответила я. — Ты уже согрел.

Он хмыкнул:

— Опасная ты.

Мы немного посидели так, молча. Но это молчание было нормальным и вовсе не казалось нам неловким.

— Тебе уже пора? — спросил он.

Я кивнула.

— Спасибо, что пришёл, — сказала я.

Он наклонился чуть ближе:

— За что? Я всегда рад тебя видеть, промокшая.

Я посмотрела на него и на секунду просто поверила ему.

— Ну… до встречи? — почти прошептала я.

— До встречи, — кивнул он. — Иди уже, пока совсем не простыла.

Я отпустила его руку, мы поднялись с подъездных ступень, я забрала пакет с лекарствами и направилась по тем же ступенькам наверх, в квартиру. Уходя, я обернулась, чтобы помахать на прощание и он как будто ждав этого жеста помахал мне в ответ, а затем вышел с подъезда обратно на улицу, наверняка сразу направившись домой.

Я все же поднялась по лестнице в свою квартиру и, держа пакет с фруктами и лекарствами, тихо открыла дверь.

Внутри было тепло и привычно — запах чая, слегка влажного от дождя пола, тишина, нарушаемая лишь еле слышным тиканием часов.

Я прошла на кухню, чтобы поставить пакет на стол и разложить все по местам. Видимо, этим я создала слишком много шума и в дверях кухни показалась бабушка. Лицо красное, глаза сияли гневом.

— Вот это новости… — сказала она, но голос уже звучал жёстко. — И куда это ты ходила, Стэлла?

Я замерла, чувствуя, что сейчас будет не простой разговор.

— Бабуль… — начала я тихо, но она меня перебила.

— Нет, подожди, — сказала она, уже строже. — Ты вчера под дождём носилась, сегодня снова… теперь ещё и ночью. Это что вообще такое?

Я опустила глаза от стыда.

— Я просто вышла ненадолго…

— Ненадолго? — она усмехнулась, но в этом не было ни капли веселья. — В час ночи, больная? Стэлла, это уже не «ненадолго». Это уже… — она замолчала на секунду, подбирая слово, — безответственно.

Я сжала пальцы сильнее. Я думала, что бабушка уже давно спит и точно не поймает меня, но все пошло не по плану.

— И с мальчиком наверняка, — добавила она. — Да?

Я замялась, и этого оказалось достаточно, чтобы бабушка всё поняла. Она слишком хорошо меня знает.

— Понятно… Ты что, в любовь играешь?

У меня внутри всё резко сжалось от испуга, что моя тайная связь теперь раскрыта.

— Нет… — быстро сказала я, но голос выдал меня.

Она прищурилась.

— Стэлла, ты хоть понимаешь, что делаешь? — голос все еще казался строгим. — В твоём положении — и вот так себя вести?

Я подняла на неё глаза.

— А как мне себя вести? — вырвалось у меня тише, чем хотелось, но с ноткой упрямства.

Она на секунду замерла, явно не ожидая ответа.

— Как? — повторила она. — Осторожно. Головой думать. А не… — она махнула рукой, — не бегать по ночам с кем попало.

Это задело меня.

— Он не «кто попало», — так же тихо сказала я.

Она сразу уловила это.

— Вот как? — в её голосе снова появился тот самый холод. — Значит, уже «не кто попало»?

Я прикусила губу, понимая, что сказала лишнее.

— Ты же знаешь, что тебе нельзя так сближаться с людьми, — продолжила она, уже тише. — Не просто так всё это. Или ты решила, что с тобой это не сработает?

Слово «мама» опять не прозвучало, но оно и так явно висело в воздухе.

— Это просто прогулка… — пыталась оправдаться я.

— Всё всегда начинается с «просто», — продолжила ответила она. — Сначала прогулка, потом секреты, потом проблемы. Мне это уже знакомо.

Я отвела взгляд.

— Я не для того тебя берегу, чтобы ты сейчас сама всё испортила, — добавила она, и голос на секунду дрогнул, но тут же снова стал твёрдым. — Ты ведёшь себя неправильно, Стэлла.

Я молчала, чувствуя, как внутри поднимается смесь обиды и злости.

— Я просто хотела немного… нормально пожить, — сказала я уже более покорно.

— «Нормально» — это не значит вот так, — ответила она. — Не ночью. Не тайком. И не с людьми, о которых я ничего не знаю.

Я ничего не сказала.

— Ладно, хватит слов, — сказала она, наконец делая шаг назад. — Ты должна меня слушать. Никаких ночных прогулок.

— Поняла, бабуль, — тихо выдохнула я, желая быстрее закончить эту ссору.

Она снова бросила на меня взгляд, полный строгости, и ушла, хлопнув дверью. Я осталась одна, с пакетом на столе и сердцем, которое ещё долго не могло успокоиться.

Я опустилась на стул у кухонного стола желая немного подумать о случившемся. Пальцы нервно теребили край стола, а мысли кружились вихрем, не давая покоя.

— Наверное, я действительно не права… — шептала я себе, пытаясь успокоиться. — Ходить ночью… это было глупо. Опасно.

Внутри меня бушевало противоречие: желание свободы, стремление к маленьким радостям и забота о собственном сердце сталкивались с голосом разума, который твердил о последствиях.

— Что, если что-то случилось бы? — думала я, ощущая лёгкую дрожь в руках. — Что если бы мама узнала, или даже хуже

Вина давила тяжёлым грузом.

— Я хочу чувствовать… — тихо проговорила я. — Хочу радость, хочу смех, хочу быть собой. Но как совмещать это с осторожностью?

Мысли вертелись, как бесконечный клубок: ночная прогулка, поцелуй, бабушка, простуда… И каждый кусочек в этом клубке бился о другой, не давая ни решиться, ни расслабиться. Я понимала: ответственность за себя — моя, и за свои поступки тоже отвечаю я.

Я глубоко вздохнула, собравшись с мыслями, и решила хоть как-то загладить свою вину. Нужно было извиниться перед бабушкой за ночные прогулки. С её стороны это и вправду выглядит так, как будто я могу навредить себе этими гулянками. Что делать со всем этим я решу уже к утру. Сейчас уже достаточно поздно, что бы мой мозг понимал хоть что-то, да и хотелось быстрее закончить этот день.

Я медленно поднялась со стула и направилась в её комнату, я понимала, что конфликт может продолжиться, что она опять будет кричать, что наши отношения могу испортиться ещё больше, но желание извиниться всё равно выиграло и я открыла знакомо-скрипучую дверь в ее комнату. Когда я вошла, в комнате открылась та самая картина, о которой я старалась никогда не думать, но всё равно после смерти дедушки ненароком представляла. Бабушка лежала на полу, неподвижно. Сначала я даже подумала, что это какая-то странная манипуляция от бабушки, да бы вызвать во мне чувство вины, но её лицо было бледным, а дыхание — редким и прерывистым.

— Бабушка…? — мой голос дрожал, с трудом проходя через горло. — Бабушка!

Я бросилась к ней, опустилась на колени, обхватив её плечи, пытаясь почувствовать хоть малейшее движение, дыхание, тепло.

— Почему… почему ты лежишь здесь? — шептала я, глядя в её глаза, которые были закрыты. — Пожалуйста… приди в себя…

Сердце колотилось, дыхание путалось, руки дрожали. Я не знала, что делать — паника и отчаяние затмевали разум.

И только теперь я поняла, как сильно её люблю и как важна она для меня. Всё остальное — Алексы, поцелуи, маленькие радости — ничто не сравнится с этим чувством.

Я взяла телефон в руки, чтобы вызвать скорую, руки едва удерживали его от дрожи. Внутри все еще жила надежда — молчаливая, слабая, но настойчивая: пусть всё будет хорошо, пусть она выживет.

Глава 9. Перелом. Стэлла

Я нажала на кнопку вызова скорой и чуть не заплакала, когда услышала голос диспетчера:

— Скорая помощь, вы вызываете? — спокойно, но строго спросил голос в телефоне.

— Да… да, моя бабушка… она… она лежит на полу… не шевелится… — слова вырывались с трудом, голос дрожал.

— Хорошо, оставайтесь на линии, — сказал диспетчер. — Сначала дайте точный адрес. Где вы находитесь?

— Ул… улица Рентон, дом 12, квартира 5, — быстро ответила я, дрожащими пальцами удерживая телефон.

— Отлично, скорая уже направляется. Скажите, бабушка в сознании? — голос диспетчера был ровным, пытался успокоить.

— Я… я не знаю… — я наклонилась к бабушке, чуть приподняла её голову, чтобы увидеть лицо. — Она не открывает глаза, дышит редко… — ловко прикусила губу, чтобы не закричать.

— Я понял. Сейчас вы проверите дыхание и пульс. Осторожно положите две пальца на шею сбоку от трахеи. Чувствуете пульс?

Я положила дрожащие пальцы на шею бабушки. Сердце стучало в моих руках, но её пульс был слабый, редкий.

— Есть пульс, — прошептала я, едва слышно, почти себе под нос.

— Хорошо, это очень важно. Теперь проверьте дыхание. Наклонитесь к лицу, почувствуйте поток воздуха на щеке, слушайте, есть ли звук вдоха-выдоха.

Я медленно наклонилась, прикоснулась щекой к её лицу. Слабое, прерывистое дыхание.

— Есть, — сказала я, сердце чуть успокоилось. — Но оно редкое.

— Отлично, вы всё делаете правильно, — спокойно сказал диспетчер. — Скорая уже в пути. Постарайтесь не двигать её сильно. Если она потеряет сознание совсем, начинайте лёгкое сердечно-лёгочное реанимирование, следуя моим инструкциям.

Я кивнула, хотя диспетчер этого не видел, и села рядом, держа бабушку за руку. Каждое её слабое дыхание казалось мне драгоценным, а минуты тянулись, будто в замедленной киноплёнке. И вот, наконец, вдалеке раздался гул сирены.

Я кинулась к двери, отворила её, и в проём ворвались два медика с носилками.

— Девушка, где пострадавшая? — спросил один, устало, но сосредоточенно.

— Здесь, — дрожащими руками указала я на бабушку, которая лежала на полу в комнате. — Быстро! Пульс есть, дыхание есть, но слабое.

Медики кивнули, прошли в комнату и мгновенно оценили ситуацию. Один наклонился к бабушке, проверяя пульс и дыхание, второй — готовил носилки.

— Хорошо, мы всё контролируем, — сказал один из них.

Время будто остановилось, пока медики аккуратно перекладывали бабушку на носилки, а я держала дверь открытой, чтобы они могли быстро вынести её на улицу.

Затем и я вышла на улицу. Медики аккуратно перетаскивали носилки с бабушкой в машину. Я шла рядом, чуть отстав, пытаясь хоть немного себя успокоить.

— Девушка, садитесь рядом, — сказал один из медиков, когда они уже внесли носилки в машину. — Поедем вместе в больницу.

Я осторожно села, обхватив колени руками, не сводя взгляд с бабушки.

— Всё будет хорошо, да? — выдавила я наконец.

Медик бросил на меня быстрый взгляд и пытаясь меня успокоить ответил:

— Мы делаем всё возможное. Сейчас самое главное — сохранять спокойствие и не мешать работе оборудования. Всё, что в наших силах, мы делаем.

Я кивнула, и мы отправились в путь. Машина мчалась по ночным улицам, сирена пронзительно завывала, отблески проблесковых огней метались по стеклам. Каждый поворот казался слишком резким, каждый удар неровностей дороги — как толчок в груди.

Я держала бабушку за руку, словно это могло удержать её от всего плохого, что могло случиться. Сердце стучало бешено, мысли скакали: «Держись… держись, бабуль… всё будет хорошо…»

Внутри скорой царила сосредоточенная тишина. Медики работали тихо, но с такой скоростью и точностью, что казалось, машина сама подчинялась их действиям.

И вот, через мгновения, которые растянулись на вечность, впереди замаячили огни больницы. Я заметила яркие лампы приёмного отделения, почувствовала, как сердце чуть отлегло.

Машина резко въехала во двор больницы, тормоза скрипнули, и нам открыли двери. Минуты, которые казались вечностью, наконец подошли к концу.

Медики выскочили, подняли бабушку на носилки.

— Держитесь, — сказал один из врачей, пока они мчались по коридору.

Медсестра, заметив моё растерянное выражение, взяла меня за руку.

— Девочка, пройдёмте сюда, в приёмное. Там ждите, скоро расскажем о её состоянии, — мягко сказала она.

Я ничего не ответила, ибо была не в силах произнести ни слова, и медленно прошла за ней. Приёмное было ярко освещено, шумно и одновременно пусто, словно весь мир сжался до нескольких стен и стула, на котором мне предстояло ждать.

Я села, сложила руки на коленях и старалась дышать ровно, хотя каждый звук — шаги медиков, гул мониторов — заставлял меня подпрыгивать. Я не могла контролировать ни время, ни результат обследования, ни даже дыхание бабушки, поэтому чувство беспомощности меня не покидало.

— Всё будет хорошо, — шептала я себе, снова и снова, хотя сама едва в это верила.

Я наблюдала за дверью, через которую увели бабушку на экстренное обследование, и молилась, чтобы врачи сделали всё возможное.

Наконец дверь распахнулась, и медсестра, слегка взволнованная, остановилась передо мной, на секунду задержала взгляд — внимательный, мягкий, но в нём было что-то тяжёлое.

— Ты одна? — тихо спросила она.

Я кивнула. Горло пересохло так, что даже слово сказать не получилось.

Медсестра слегка вздохнула, будто собираясь с мыслями, и присела рядом, чтобы быть на одном уровне со мной.

— Мы провели обследование, — начала она спокойно. — У бабушки… случился обширный инсульт.

Я моргнула, пытаясь понять.

— Это значит… — она на секунду запнулась, подбирая слова попроще, — произошло серьёзное нарушение кровообращения в мозге. Повреждение… значительное.

Я смотрела на неё, но смысл будто не доходил.

— Она… проснётся? — еле слышно спросила я.

— Сейчас бабушка находится в коме, — сказала она. — Мы поддерживаем её состояние, но прогноз не самый лучший.

Тишина между нами стала тяжёлой, почти звенящей.

— То есть, пока она в коме она не будет слышать, что я буду ей говорить?

— Мы не можем сказать наверняка, — ответила медсестра. — Иногда пациенты в таком состоянии могут воспринимать голос, поэтому с ней можно и нужно говорить.

Я кивнула, но уже почти не чувствовала себя.

— Мы сделаем всё возможное, — добавила она тише. — Но тебе нужно быть готовой, что восстановление может не произойти.

Я понимала, что многое теперь зависит от врачей, но чувство ответственности не отпускало. Несмотря на настоятельные рекомендации врачей пойти домой и отдохнуть, я так и осталась в приёмном покое. Я сидела на жёсткой скамье, держа руки сложенными на коленях.

Но, постепенно усталость все-таки взяла своё: плечи опустились, голова медленно наклонилась на грудь, глаза закрылись, и я заснула прямо на скамье, не замечая холодного воздуха и приглушённого света ламп приёмного. В моих снах мелькали вчерашние мгновения с Алексом, смех, поцелуй — всё переплеталось с тревогой и страхом за бабушку, оставляя странное, тяжёлое ощущение ожидания.

Свет утренних ламп приёмного пробился сквозь полупрозрачные шторы, и я почувствовала лёгкое прикосновение к плечу.

— Девочка, просыпайтесь, — мягкий, но настойчивый голос врача заставил меня дернуться. — Пора домой. Бабушку пока нельзя навещать, она в палате под наблюдением, но вы скоро сможете её увидеть.

Я медленно открыла глаза, пытаясь понять, что происходит. Мир вокруг казался размытым, и только сейчас до меня дошло, что я действительно уснула на жёсткой скамье.

— Домой? — переспросила я, словно проверяя реальность. — Но… а бабушка?

— Состояние стабильное, — улыбнулся врач. — Она в безопасности, под наблюдением. Сейчас лучше, если вы немного отдохнёте, перекусите и наберётесь сил.

Я кивнула, но внезапно ощутила паническую пустоту в карманах. Телефон… нет, я оставила его в сумке на тумбочке дома.

— Придётся ехать домой за телефоном… — прошептала я себе, сжимая кулаки, чтобы успокоиться. — Ладно, всего пару часов. Я вернусь, как только смогу.

Я не помню, как добралась домой. Кажется, мысли и тревога держали меня на автопилоте, а город за окном промелькивал будто сквозь туман. Хорошо, что я хотя бы не забыла ключи.

Открыв дверь квартиры, сразу почувствовала пустоту. Она была тиха, словно задерживала дыхание, и в воздухе больше не пахло свежими блинами, как раньше. Тот запах, который всегда дарил чувство уюта и безопасности, исчез вместе с бабушкой.

Грусть снова ела меня изнутри. С каждой минутой, проведённой в тишине, её тяжесть становилась ощутимее, и я понимала, что даже несколько часов разлуки могут казаться вечностью.

Я села на край дивана и медленно начала собирать сумку, будто каждый предмет, который я кладу, помогал удержать хоть немного контроля над ситуацией. Сначала аккуратно положила ноутбук — он мог пригодиться, если захочу хоть чем-то занять голову или написать заметки, чтобы не сойти с ума от тревоги.

Затем достала телефон, проверила, что заряд почти полный, и положила его в отдельный карман, рядом с кошельком — на всякий случай. Деньги, документы, банковские карты — всё, что может понадобиться в экстренной ситуации, я собирала с лёгкой дрожью в руках.

Каждое движение было обдуманным, будто я готовилась к длительному сражению: ручки, блокноты, наушники — всё, что могло хоть немного скрасить долгие часы в приёмном или в коридоре. Сумка постепенно наполнялась, становилась тяжёлой, но внутри появлялось странное чувство безопасности: теперь, кажется, я готова была к тому, что придётся ждать, ждать и ждать, пока бабушка не придёт в себя.

Сегодня был понедельник, а это значило только одно — онлайн-уроки. Я глубоко вздохнула, осознав, что придётся уведомить преподавателей о своём отсутствии. С мыслью о предстоящем сообщении я начала искать телефон бабушки — он пригодится, чтобы написать короткую записку и объяснить, что меня не будет на занятиях.

Пальцы скользили по столу, проверяя все карманы и ящички и наконец я нашла телефон. Долго сидела, не решаясь написать. Как объяснить, что произошло, не углубляясь в детали, и при этом не солгать. Через время я наконец, дрожащими руками набрала короткое сообщение: «Стэлла будет отсутствовать на онлайн-уроках сегодня. Семейные обстоятельства». Это звучало не столько правдоподобно, но хоть так я могла хоть немного взять ситуацию под контроль.

Я машинально положила телефон бабушки в сумку и направилась в больницу. По дороге даже не хотелось включать музыку или заходить в соцсети — мысли тянулись всю дорогу. Каждый светофор, каждый звук города казался лишним, отвлекающим от тревожного ожидания.

Когда добралась до больницы, я сжалась ещё сильнее. Медсестра встретила меня с мягкой, но серьёзной улыбкой:

— Она всё ещё не приходит в себя, — сказала она. — Мы делаем всё возможное, но пока рано говорить о полном восстановлении.

Это значило, что мне придется снова сидеть в приёмном покое, снова ждать, снова молиться.

И через некоторое время я уже знала расписание этой больницы лучше, чем своё собственное. В шесть утра в коридоре начинали скрипеть колёса каталок, и мимо палаты проносили пациентов на процедуры. В семь появлялась медсестра с сухим «температуру меряем», в восемь — запах овсянки из столовой, который я ненавидела, хотя даже не пробовала её.

Каждое утро я встречала одинаково: с кружкой растворимого кофе из автомата. Его горечь жгла язык, но без него я бы, наверное, не выдержала. Потом сидела у кровати бабушки, в палату к которой меня наконец пустили, я рассказывала ей всё подряд — как будто она слышала. Говорила про новости, про сериалы, даже про погоду. Мне казалось, что, если замолчу, комната станет слишком мёртвой.

В обед я заказывала что-то простое: пиццу, суп, роллы. Курьеры уже знали меня в лицо, иногда даже здоровались по-дружески. Еду я приносила в палату, разворачивала упаковку на стуле и ела прямо так, в тишине. Запах томатного или соевого соуса впитывался в белые стены, и я ловила себя на мысли: «А вдруг, если бабушка проснётся, она подумает, что я все это время и жила здесь?»

Вечерами больница становилась другой. Шум стихал, медсёстры говорили тише, коридоры освещали только тусклые лампы. Я часто выходила к окну на лестничной клетке — там не было решёток, и можно было видеть город. Машины проносились, люди спешили по своим делам, где-то светились окна квартир. Я смотрела и чувствовала себя забытым призраком: у них жизнь идёт, а у меня замерла.

Ночью было тяжелее всего. Стул подо мной становился твёрже, тьма казалась гуще, а каждая капля в капельнице звучала как выстрел. Бывало, я включала тихо музыку в наушниках, но чаще просто слушала, как работает аппарат у кровати бабушки. Этот звук держал меня в реальности.

Иногда медсёстры сочувственно смотрели на меня. Однажды одна даже принесла одеяло — тонкое, больничное, с запахом стиранного хлоркой белья, но для меня оно стало подарком. Я завернулась и почувствовала, что меня хоть немного обняли.

Так проходили дни. Я перестала следить за собой — волосы всегда собраны кое-как, макияжем я не пользовалась, одежда мялась и пахла больницей. Я ловила взгляды людей в коридоре и понимала: они принимают меня за кого-то вроде больничной тени, девочку, которая давно здесь живёт. И, наверное, это было похоже на правду.

Время здесь текло как-то странно: утро сливалось с днём, день — с ночью. Я перестала отмечать календарь в телефоне, перестала считать, какой сегодня день недели. Всё, что имело значение, — это дыхание бабушки, её неподвижные руки и тихое мигание приборов.

Здесь у меня даже появились свои маленькие ритуалы. После обеда я всегда шла в коридор к автомату с шоколадками и чаем. Я брала что-то одно, возвращалась в палату, садилась на край стула и медленно ела, словно растягивала момент. Хотелось плакать прямо в чашку, но я приучила себя держать лицо. Вдруг бабушка услышит и подумает, что я слабая?

Врачи говорили со мной редко. Они заходили, проверяли показатели, кивали и уходили. Я ловила каждое слово, будто это было пророчество. Они часто говорили «стабильно», и от этого у меня сжималось сердце: стабильно — это значит ни лучше, ни хуже. Но почему-то в эти мгновения я чувствовала надежду.

Раз в несколько дней я мылась прямо в палате бабушки — в маленькой душевой кабине за занавеской. Вода текла ледяная, потом становилась кипятком, и обратно. Я смеялась сама с собой: «Больница решила испытать мою выносливость», но после таких «душей» я чувствовала себя человеком, пусть и ненадолго. Волосы сохли прямо так, без фена, а одежду я гладила руками, надеясь, что складки разгладятся сами собой.

Я почти не общалась ни с кем. Иногда мимо проходили родственники других пациентов — они приносили цветы, корзины с фруктами, пакеты с домашней едой. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри рождается зависть. У меня не было никого, кроме бабушки. Ни друзей рядом, ни семьи. Только редкие уведомления в телефоне, на которые я не отвечала. И только они напоминали, что где-то там есть жизнь. Алекс писал, друзья что-то спрашивали, отмечали меня под постами. Я не отвечала. Сначала просто не хватало сил. А потом я поняла — не хочу.

Где-то внутри копилась злость. На себя — за то, что позволила себе отвлечься. За то, что позволила чужой улыбке и чужим словам увести меня в сторону, забыть, зачем я вообще жила все эти годы. Я должна была бороться за правду, должна была быть рядом с бабушкой, а вместо этого я смеялась, гуляла по ночам, позволяла себе чувствовать. И вот результат — бабушка лежит без сознания, а я глотаю кофе из автомата, будто это поможет заглушить вину.

Я сидела на стуле в палате, смотрела на неподвижное лицо бабушки и чувствовала, как каждая мысль превращается в обещание. Никогда больше не позволю себе ослепнуть. Никогда не дам чувствам увести меня в сторону. Но, как бы я ни убеждала себя, что во всём виноват он, в груди всё равно жила тоска. Я скучала по Алексу. По его голосу, по тому, как он умел рассмешить, даже когда мне было тяжело. Я злилась и одновременно ловила себя на мысли, что хочу услышать от него хотя бы одно сообщение: «Ты как?»

Я та ещё врунья. Прячу голову в песок, делаю вид, что всё из-за него, а на самом деле, я просто боюсь. Боюсь признаться даже себе, что он стал для меня чем-то большим, чем просто собеседник в сети. Он не заслужил этого молчания. Он заслужил правду. Алекс был добр ко мне, он открылся — а я только строю стены и прячусь за ними. И от этого чувство вины лишь крепче давило, заставляя то и дело отворачиваться к окну, чтобы никто не видел, как по щекам бегут слёзы.

В порыве этих эмоций я не выдержала. Руки сами нашли ручку и листок, будто давно ждали этого. Я писала быстро, торопливо, не давая себе времени остановиться и стереть хоть слово. Каждая строчка была как выдох, как признание, которое я слишком долго держала внутри.

Когда остановилась — пальцы дрожали, а в груди было пусто и одновременно легко. Я сложила листок, аккуратно завернула его в конверт, прижимая к себе, словно это было что-то живое и хрупкое. Я ещё не знала, как и когда решусь отдать его. Но знала одно — он должен будет прочитать.

А я пока займусь расследованием. Эта мысль кольнула во мне решимостью — бабушка спит, время тянется вязко, а я не могу просто сидеть сложа руки. Я придвинула к себе ноутбук, открыла крышку и, погрузилась в бесконечные страницы сайтов и социальных сетей.

Как же можно легко донести публике, что мама не такая уж и святая?

Каждый её снимок, каждая статья о «счастливой семье Харрингтонов» вызывали во мне злость и бессилие. Комментарии восхищённых фанатов жгли глаза: «идеальная пара», «пример для подражания», «настоящая любовь».

Я скользила по лентам новостей, искала зацепки, мельчайшие детали. Даже один неловкий комментарий, лишнее слово, случайный кадр могли стать трещиной в её безупречной витрине, но пока я находила лишь гладко выстроенный фасад — тщательно отполированный, будто безупречный.

Внутри поднялась волна злости. Почему я должна молчать? Почему меня не существует? Почему у других есть право делиться, смеяться, плакать, а у меня — нет?

Я закрыла ленту и долго смотрела на пустой экран. Сердце билось быстро, будто я собиралась совершить преступление. Я коснулась иконки «создать новый аккаунт» — и тут же отдёрнула палец. Секунду сидела, боясь даже подумать, что могу на это решиться. Но потом, словно щёлкнуло внутри, я всё-таки нажала.

Имя пользователя. Я долго думала. Хотелось чего-то простого, без намёков, без раскрытий. «Никто». «Тень». «Голос_из_угла». В конце концов я набрала случайное сочетание букв и цифр. Никому не нужное, безликое.

Фото профиля. Я открыла галерею, пролистала свои редкие фотографии и сразу же закрыла. Нельзя делать ни одного намёка. Открыла папку с сохранёнными картинками. Закат над морем, силуэт дерева, чёрно-белый фонарь на пустой улице. Я выбрала фонарь — он был таким же одиноким, как я.

С этого момента я решила, что на этот аккаунт буду выставлять кусочки моего маленького расследования. Интернет полон следов её жизни, улыбок, интервью, статей. Я наблюдаю за ней со стороны, будто за чужой сказкой, в которой я родилась и из которой меня вырезали ножницами.

Я знала: если я начну копать, то рано или поздно нащупаю что-то, что не совпадает в её безупречном образе. Мелочи, несостыковки. То, что обычные люди пропускают, а я вижу, потому что это касается меня.

Я еще раз открыла браузер, набрала имя матери. В поисковике высыпалось тысячи ссылок. Я выбрала одну — старое интервью десятилетней давности, где она рассказывала о «счастливом браке» и «невероятной любви всей жизни». Я читала строки и чувствовала, что еще больше злюсь. Я знала, что всё это ложь.

Сделала скриншот. Вырезала пару абзацев, оставив фразу: «Я никогда не предам человека, которого люблю». И выложила это в свой новый аккаунт с подписью:

«А что, если самые красивые слова часто принадлежат самым большим лжецам?»

Я замерла, будто кто-то должен был сразу заметить, вскрыть, разоблачить. Но экран остался пустым. Пост висел тихо, как мой первый, никем не прочитанный.

Несмотря на это я все равно немного нервничала. Это был огромный риск. Маленький, крошечный протест, но он был моим. Я, которая всегда молчала, впервые осмелилась шепнуть правду — пусть даже спрятав её за маской анонимности.

Старые статьи, случайные фотографии, странные совпадения. Я буду выкладывать все, что, возможно, когда-нибудь сложится в картину. Всё, что хотя бы для меня подтвердит: я не сошла с ума, это действительно моя жизнь, моя история, даже если её вычеркнули.

Ноутбук снова оказался выключенным, но внутри будто зажегся маленький огонь. Я не знала, куда он приведёт, но впервые почувствовала, что у меня есть оружие — пусть и в виде пары строк текста и чужих вырезок.

Глава 10. Начало расследования. Стэлла

Я подошла к бабушкиной палате и тихо приложила ладонь к холодному стеклу двери. Это было похоже на прощание, хотя я сразу же себя одёрнула: нет, она ещё не умерла, она борется. Но внутри что-то требовало этого жеста — будто я должна хотя бы мысленно сказать ей «держись» перед тем, как уйду.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в груди. Бессонные ночи на жёсткой скамье в коридоре больницы начали сказываться и на моём здоровье: тело ныло, глаза резало от усталости, а мысли путались в узлы. Я поняла, что если не вернусь домой хоть на несколько ночей, то сама свалюсь рядом с бабушкой.

Это было решение, которое я оттягивала до конца, но выбора не оставалось. Я тихо прошептала:

— Я вернусь завтра, бабуль. Только потерпи…

И развернулась, чувствуя, как ноги сами несут меня к выходу.

Дом встретил меня тишиной и пустотой. В воздухе будто застыли эхо бабушкиных шагов и запах её пирогов, хотя его давно уже не было. Я прошла по знакомому коридору и с удивлением поняла, что впервые за долгое время чувствую себя здесь чужой. Словно стены стали выше, а комнаты — холоднее.

Я бросила сумку на диван и сразу достала ноутбук. Часть меня хотела просто упасть в кровать и забыться, но другая — более упрямая — знала, что именно сейчас я не имею права останавливаться. Моё «расследование» за это время неплохо продвинулось, и странным образом оно давало мне силы, которых не хватало даже для того, чтобы есть или спать.

Я пролистала ленту анонимного аккаунта. На нём уже было несколько постов: вырезки из старых интервью матери, странные цитаты, фотографии, где её глаза смотрели прямо в объектив так же, как когда-то на меня.

Каждый новый пост был как маленький кусочек мозаики. Я собирала её жизнь, её ложь, её тщательно выстроенный фасад — и одновременно собирала доказательства того, что я существую, что я не просто «ошибка», которую можно стереть.

Я открыла очередную статью — интервью мамы на старом портале, где она рассказывала о «счастливой семье», о вечерах с мужем и походах в театр. Я снова находила несоответствия. Снова понимала: она тщательно всё строила, тщательно скрывала. И вдруг — крошечный, почти незаметный комментарий под статьёй: кто-то упоминает другую женщину, которая жила с ней в том же городе в те годы.

Я открыла соцсети той женщины. Публикации старые, но на одной фотографии заметила руку, украшенную браслетом, который я видела на маме в детстве на старых снимках у бабушки. Небольшая деталь, но для меня она была как маяк.

Я снова открыла поисковик. На горизонте маячила ещё одна зацепка: архив старых газетных статей о благотворительных акциях, на которых мама появлялась вместе с людьми, которых я никогда не видела. Лица были размыты, но что-то в них говорило: они знают больше, чем признаются.

Я сделала скриншоты, отметила даты, места и имена. Каждая мелочь — как маленький кирпичик, из которого я собирала стену правды. И с каждым кирпичиком внутри меня росло ощущение контроля. Я могла не только наблюдать, но и действовать.

Мои стены уже были похожи на кабинет детектива. Листы с фотографиями, скриншотами и распечатанными статьями покрывали почти всю стену за моим столом. Между ними тянулись красные нитки, всё как-то связано, как части одной большой, скрытой истории.

Следующий шаг был очевиден: я должна была поехать на все эти адреса.

Риск был огромен. Я могла столкнуться с кем угодно, услышать то, что меня сломает или заставит отступить, но за это время я набралась уверенности и уже ничего не могло меня остановить.

Я собрала карту города и отметила все точки, куда мне нужно было поехать. Это были квартиры, старые офисы, парки — места, где мама когда-то оставила следы. Я так же взяла ноутбук, камеру, блокнот и ручки. Всё, что могло понадобиться, чтобы фиксировать каждую мелочь.

И когда я шагнула за порог дома, холодный вечерний ветер обдал лицо, и внутри меня проснулся решительный голос: «Стэлла, это твой путь. И ты не остановишься».

Я села в такси и начала свой путь. Первый адрес был в старом районе города, дом выглядел неприметно — ни вывесок, ни следов жизни, кроме слегка приоткрытой двери и тихого света за окнами.

Такси остановилось, я заплатила и медленно подошла к двери. Я глубоко вздохнула и постучала. Тишина. Потом послышался шорох внутри, и дверь приоткрылась. На пороге стояла женщина, та самая старая подруга мамы — волосы чуть седые, взгляд знакомый, будто я видела его тысячу раз в детстве на старых фотографиях, которых у меня почти не осталось.

— Здравствуйте… Меня зовут Стэлла Харрингтон… Я хотела задать вам пару вопросов о моей маме, Лили Харрингтон.

Дверь приоткрылась буквально на щель. Женщина выглянула и нахмурилась.

— Лили Харрингтон? Да, знаю её. Но, я не понимаю, о какой дочери вы говорите. — Её голос стал холоднее, а взгляд — напряжённым. — Я не пущу вас внутрь.

— Пожалуйста, мне просто нужна информация, — тихо сказала я. — Мне важно знать…

— Нет! — женщина резко прикрыла дверь. — Вы не понимаете, о чём говорите. Это всё… бред.

Я осталась стоять на пороге, чувствуя, что такими темпами меня и в правду ждет долгий путь. Она знала Лили, но не знала меня. И это значит, что правда обо мне для окружающих всё ещё была скрыта.

— Подождите! — крикнула я, пытаясь просунуть руку в щель. — Пожалуйста, мне просто нужно узнать кое-что о Лили!

— Я сказала — нет! — женщина толкнула дверь сильнее, её голос прозвучал решительно, даже немного страшно. — Вы не понимаете, что делаете!

Дверь захлопнулась с тяжёлым стуком.

По дороге домой мысли в голове не давали мне покоя. Каждый шаг отдавался тяжестью, словно я тащила с собой весь груз больницы, пустоты и злости. В голове крутились обрывки разговоров, воспоминаний, подозрений — и всё это словно гремело эхом, не оставляя места для тишины.

Уже у двери я внезапно опомнилась. Вспомнила о том самом письме, которое писала Алексу в больнице. Я достала его из кармана и, осторожно, почти ритуально, просунула под щель двери. Листок слегка застрял, но держался. Он будет там. Наверняка Алекс будет искать меня и прочтёт его.

Я тихо закрыла за собой дверь и прошла в квартиру. Тишина дома встречала меня почти как старый друг — безмолвная, но безопасная.

Мои соцсети и чат все это время оставались закрытыми. Я пообещала себе: не заходить. Слишком отвлекают от расследования, от того, что сейчас для меня действительно важно. Но всё же мысль о Алексe все равно преследовала меня. Нужно было прощаться. Ему нельзя оставаться частью моей жизни так, как это было. Он слишком хороший для меня. Без тайн, без секретов, а я попросту не заслуживаю его.

Я села на диван, сжимая подушку, и пыталась хоть как-то заглушить тревогу. Письмо под дверью — маленькая надежда, что хоть кто-то сможет понять меня. Все это давалось мне болезненно. Доброта Алекса, его внимание, его смех — всё это не должно было быть для меня.

Я опустила голову, пытаясь собрать в кулак остатки решимости. Расследование ждало. Правда ждала. И если я потеряю себя в чувствах сейчас, я никогда не узнаю того, что должна узнать.

И последующие дни летели один за другим, словно страницы, которые я перелистывала слишком быстро, чтобы успеть запомнить детали. По итогу не только первый блин оказался комом — я проверила столько адресов, что перестала считать. Каждая квартира, каждый офис и каждое старое здание — давали мне мало информации, но всё же хоть что-то.

Алекс за это время так и не появился. С одной стороны, мне было до боли обидно: сердце подсказывало, что он должен был хотя бы проверить, что со мной всё в порядке. С другой — я радовалась, что он наконец отпустил меня. Все это больше не отвлекало меня. Не было опасности, что я снова сбежала бы в чувства вместо правды.

Каждый день начинался с нового мне, но уже привычного ритуала: ноутбук, карта, блокнот, заметки. Даже когда усталость накатывала, когда хотелось упасть и забыться, я понимала: не сейчас. Моя миссия важнее. Моя жизнь — тоже. И каждый день, проведённый в этих поисках, приближал меня к ответу.

Этот день начинался, как и все другие, но что-то в нем отличалась. В этот раз адрес был найден не в социальных сетях, а на записке у бабушки в тумбочке. Меня немного съедало чувство вины. Бабушка всё ещё лежала в больнице, а я снова и снова уходила в поисках того, что могло пролить свет на жизнь моей матери.

Но я все еще двигалась дальше и выйдя из дома направилась к автобусной остановке. Денег на вечные поездки в такси уже почти не оставалось, поэтому автобус стал моим новым спутником. Адрес, который я держала в руках, казался совсем обычным. Средний дом, обычный мужчина средних лет — ничто не указывало на связь с прошлым моей матери. Странно, что эта мелочь — именно этот адрес — оказалась среди записей в тумбочке у бабушки. Но по сколько я решила цепляться за каждую деталь я все же решила проверить и этот адрес.

Когда автобус замедлил ход возле нужного дома, я вышла. Дом выглядел обыденно: аккуратный подъезд, цветущие кусты, маленькая дверь с почтовым ящиком. Мужчина средних лет появился на пороге, словно не ждал визита. Его взгляд был ровным, осторожным, а в руках — сумка с продуктами или бумагами, я не успела разглядеть.

— Здравствуйте, — начала я тихо, — я ищу информацию о Лили Харрингтон…

Он поднял бровь, и в его глазах мелькнула смесь удивления и лёгкой настороженности.

Я замерла на пороге, стараясь не выдать нервозность.

— Лили Харрингтон? — переспросил он, словно проверяя, правильно ли услышал. — Проходите. — Он отставил сумку на пол и шагнул в сторону, позволяя мне войти.

Я переступила порог, а мужчина закрыл за мной дверь.

— Проходите, садитесь, — сказал он, отводя взгляд к большому столу. Интерьер дома говорил сам за себя: фотографии на стенах, игрушки, книги, немного разбросанных вещей — здесь явно жила большая семья.

Мы уселись напротив друг друга. Мужчина положил руки на стол, словно собираясь найти нужные слова.

— Итак… — начал он, осторожно глядя на меня, — что именно вы хотите узнать, девочка?

Я глубоко вздохнула, стараясь справиться с дрожью.

— Я хочу узнать о дочери Лили Харрингтон, — сказала я тихо, ровно, стараясь не показать волнения.

Его взгляд резко сменился. Мужчина нахмурился, сжал губы, а потом начал нервничать: глаза бегали по комнате, руки теребили салфетку, стоявшую на столе.

— Дочь… Лили? — переспросил он, и в его голосе слышалась растерянность. — Я… я не понимаю… Девочка, о чём вы…

Я сидела, пытаясь не поддаваться эмоциям, наблюдая, как человек напротив начинает терять спокойствие. Его реакция была подтверждением того, что я на правильном пути.

— Я… я знаю, что Лили скрывала что-то, — продолжила я осторожно, — и мне важно понять, правду о дочери.

Он глубоко вздохнул, откинулся на спинку стула и сжал ладони в кулаки.

— Черт возьми… — пробормотал он, — никогда не думал, что это всплывёт.

И я поняла: я зацепилась за ниточку, которая может привести меня к правде.

Он снова глубоко вздохнул, опустил взгляд на руки и начал говорить тихо, словно опасаясь, что слова могут разрушить что-то невидимое.

— Лили… — начал он медленно, подбирая слова. — Она была… особенной. Всегда яркой, независимой, с характером. Я помню, как она смеялась так, что смех раздавался по всей квартире. Но была в ней и… — он замялся, сжал губы, — и тайна. Она скрывала многое. От всех. Даже от меня.

Я села чуть ближе, стараясь не упустить ни одного слова.

— Что именно она скрывала? — спросила я осторожно.

Мужчина оперся локтем на стол, потер лицо рукой, потом глубоко вздохнул.

— Дочь… — сказал он, наконец, с трудом проговаривая это, — она не рассказывала никому. Никогда. Никогда не говорила о том, что у неё есть ребёнок. Я узнал об этом случайно… Лили боялась, что это разрушит её жизнь, её карьеру, всё, что она строила.

Я почувствовала, как сердце забилось быстрее.

— И она… не говорила об этом даже близким? — спросила я.

— Нет, — кивнул он, — даже нам, её друзьям, она не доверяла. Это было её решение. Она думала, что сможет справиться сама. Я видел её страх, когда говорили о будущем. И тогда я понял что, если кто-то узнает… это разрушит её.

Он замолчал, и в комнате повисла тишина. Лишь шум часов на стене нарушал её.

— Но… — сказал он после паузы, — Лили любила этого ребёнка. Несмотря ни на что, несмотря на все страхи. Она всегда заботилась, старалась. Я видел это.

Каждое слово приближало меня к правде, к тому, что я так долго искала.

— Спасибо… — выдавила я почти шепотом. — Это многое объясняет.

Он снова глубоко вздохнул, взгляд его стал мягче.

— Девочка… — тихо сказал он, — если вы её дочь… вы должны знать одно: Лили всегда хотела, чтобы её ребёнок был в безопасности. Она боялась, что правда принесёт боль.

Я кивнула, ощущая, как слова мужчины складываются в часть истории, которую я собирала так долго. Первые кусочки пазла наконец начали выстраиваться в картину, где моя мать была не просто идеальной публичной женщиной, а человеком со страхами, секретами и любовью.

— Она меня бросила! — выпалила я, глаза блестели от слёз. — Моя мать… она никогда меня не любила! — голос дрожал, но я не могла остановиться. — Всё это время я думала, что у меня нет семьи, что я просто лишняя!

Мужчина откинулся на спинку стула, тяжело вздохнул.

— Я понимаю… — начал он тихо, осторожно, словно выбирая каждое слово, — успокойся. Послушай меня. В те времена… я был лучшим другом твоего отца. Я знал Лили с другой стороны, знал всё, что происходило… и я могу тебе сказать, что она боялась. Она боялась не за себя — за тебя.

Я моргнула, пытаясь осмыслить его слова, но внутри горела ярость.

— Боялась за меня? — почти прошептала я, и в голосе прозвучала боль. — Она оставила меня, когда я была ребёнком! Она выбрала свою жизнь, а не меня!

Он покачал головой, и в его тоне сквозила печаль:

— Я знаю, я знаю… это звучит странно, но правда в том, что её муж тогда… он требовал, чтобы она… чтобы ты не появилась в её жизни. Она была в ловушке. Она любила тебя, больше всего на свете. Просто не могла дать тебе того, что хотела и я видел её боль.

Я сжала кулаки на коленях, глядя в стол, и едва слышно проговорила:

— Всё равно… всё равно это не изменяет того, что я была одна…

Он тихо кивнул, опуская взгляд:

— Я знаю, девочка… Я знаю…

Тишина заполнила комнату, но для меня она уже не казалась пустой. Каждое его слово, каждая попытка объяснить, каждый вздох — это было как маленькое лекарство для моей разбитой души.

—Я знаю, как тебе помочь. Я знаю, кто может рассказать тебе всё правду. Я дам тебе адрес твоего отца.

Я зажмурилась, и слёзы сами катились по щекам. Сердце сжалось так, что казалось, вот-вот разорвётся.

— Спасибо… — выдавила я, едва сдерживая рыдание. — Правда… правда так тяжела…

Я подняла взгляд, глаза мокрые и полные отчаянной надежды:

— Обещайте… — дрожащим голосом прошептала я, — если я буду публиковать всю правду в сети, вы будете меня поддерживать? Скажите… скажите, что моя мать отказалась от меня. Помогите мне… в мести.

Мужчина замялся, потом кивнул, тяжело и уверенно:

— Я буду рядом. Я не дам тебе остаться одной. Ты имеешь право знать правду и выстоять. А если ты решишь говорить обо всём открыто — я буду поддерживать тебя.

Я сжала его руку, не в силах остановить слёзы:

— Спасибо… спасибо вам…

Слова срывались между рыданиями, но в груди впервые за долгое время поселилось чувство, что я не одна. Что кто-то сможет удержать меня, пока я действую, пока я собираю крошки правды и готовлюсь к моменту, когда мир узнает о Лили Харрингтон такой, какая она есть на самом деле.

После этой эмоциональной встречи я не решилась сесть в автобус. Шаг за шагом я шла по тихим улочкам, слёзы сами текли по щекам, а плечи сжимала невидимая тяжесть. Весь город вокруг будто растворялся в серых дождевых отблесках.

Всё было так, как я и думала. Суть была ясна: муж матери настояла на том, чтобы отказаться от меня. А такие, как он — друзья моего отца, люди, которые могли бы знать и помочь, — были вынуждены молчать.

Но теперь у меня был адрес отца. Наконец-то крохи правды сложились в хоть какой-то видимый путь. Я вытерла слёзы, глубоко вдохнула, и внутри, среди боли и горечи, вспыхнула решимость.

— Всё серьёзно, — шепнула я самой себе. — Теперь ничего не остановит меня.

Каждый шаг по этим улицам, каждый вдох и каждый взгляд на старые дома напоминали: правда близка, и я готова дойти до конца.

Уже дома я открыла телефон и была неприятно шокирована. Впервые моя мать написала мне лично:

«Я знаю, что ты копаешь под меня. Прекрати немедленно.»

Словно чёрный лёд спустился на грудь, но вместо страха во мне вспыхнула странная улыбка. Через бабушку уже не пробраться — она лежала в больнице без сознания. А именно через неё обычно доходили до меня её письма, её указания.

И теперь — напрямую. Без посредников.

Я слегка усмехнулась, чуть дрожащей рукой сжимая телефон. Какая же она тогда немощна в моих глазах. Всё это время она держала фасад, манипулировала людьми, а теперь — одна короткая угроза. Смешно, глупо и одновременно открывает ещё больше дверей для меня. Словно первый, слабый проблеск света в темной комнате.

В этот день я ложилась спать с необычным для себя спокойствием. Мои шаги постепенно приводили к цели: расследование двигалось, я нашла поддержку в лице друга отца и встретилась с ним. А главное — почти встретилась с отцом. Чувство контроля и уверенности в себе переполняло, и теперь у матери почти не оставалось шансов скрыть правду.

Я открыла свой анонимный аккаунт и опубликовала новый пост. Не слишком длинный, но точный: маленький фрагмент того, что я уже узнала, часть мозаики моей жизни и лжи моей матери. Сердце билось ровно, будто само одобрило этот шаг.

Когда экран снова потух, и тишина комнаты окутала меня, я почувствовала, что могу наконец-то расслабиться. Я положила телефон на тумбочку, закрыла глаза и, впервые за долгое время, позволила себе лечь спать без тревоги. Моя миссия продолжалась, но хотя бы на ночь мне удалось оставить её позади и позволить себе спокойствие.

Но с утра меня разбудил совсем не будильник, а громкий, настойчивый стук в дверь. Я подпрыгнула, а мысли словно вихрь прокатились по голове: Алекс? Приспешники матери? Или кто-то совсем другой?

Я села на кровати, дыхание учащённое, прислушиваясь. Медленно сползла с неё, стараясь не шуметь, и подошла к двери. Осторожно приоткрыв дверь, глядела на того, кто стоял на пороге.

— Кто там? — спросила я осторожно.

На пороге стояли двое мужчин в строгих костюмах. Я заметила значки, аккуратно прикреплённые к лацканам пиджаков, и сразу поняла, что они не обычные курьеры или соседи.

— Органы опеки, — прозвучало в ответ. Слова застряли в воздухе, словно обледеневшие клинки. Я замерла. Эти слова, простые и точные, оставили внутри холодный след, который, казалось, медленно стягивал грудь.

Я осторожно открыла дверь чуть шире. Передо мной стояли люди, чьё появление означало перемены, которых я точно не ожидала.

— Стэлла Лангберг? — один из них заговорил ровным, деловым голосом.

— Да… — я дрожащим голосом ответила.

— Нам сообщили о смерти вашей бабушки. Так как других родственников, указанных в документах, нет, мы обязаны сопровождать вас и оформить все необходимые процедуры.

Я замерла, не веря своим ушам.

— Б-бабушка… умерла? — выдохнула я, ощущая, как сжимаюсь от ужаса.

— Да, — подтвердил первый, взгляд не смягчая. — Мы здесь, чтобы обеспечить ваши права и безопасность.

Я с ужасом посмотрела на телефон. Экран был усеян пропущенными уведомлениями от больницы. Я поняла: это была правда. Бабушка действительно ушла.

— Я… я не знала… — шепотом, едва слышно, сказала я, ощущая, как слёзы наворачиваются на глаза.

Органы опеки молча ждали, их присутствие давило так, что хотелось отступить, спрятаться, но теперь никакого пути назад не было. Никто не мог вернуть бабушку. И я осталась одна, стоящая на пороге новой жизни, где правда, расследование и необходимость бороться за себя смешались в один плотный клубок эмоций.

— Что теперь будет со мной? — спросила я, едва сдерживая рыдание.

— Стэлла, — сказал один из работников органов опеки мягче, стараясь смягчить удар, — вас временно поместят в групповой дом. Там будут заботиться о вас, обеспечивать учебу, безопасность и всё необходимое. Вам нужно будет собрать вещи.

В голове пролетела мысль, что стоит сказать им об отце, ибо групповой дом — это место, где несколько подростков живут вместе под постоянным присмотром взрослых и обычно туда попадают только те старшие дети, у которых нет семьи или подходящей приёмной семьи. Одно из их слов все же было правдой, в групповом доме взрослые воспитатели дежурят круглосуточно, помогают с учебой, жизненными навыками и подготовкой к самостоятельной жизни, но я бы не сказала, что это улучшало мою ситуацию.

— Нет! — выдавила я сквозь слёзы. — У меня есть отец! Он может обо мне позаботиться!

Работник опеки покачал головой:

— Мы понимаем. Но в документах никаких данных о родителях нет. Пока идут разбирательства, ваше пребывание в групповом доме неизбежно.

Я почувствовала, как сердце сжимается, словно его обхватили стальные тиски. Всё, что я строила, все свои маленькие победы, — казалось, рушится в один момент.

Собирая вещи, я шла по комнатам словно в тумане. Каждая вещь, которую брала с собой, будто была крошечной частью моего прошлого: аккуратно сложенный свитер, в котором я впервые почувствовала себя увереннее, блокнот с заметками, старые фотографии, которые теперь казались сокровищем, и даже чашка с трещинкой, что всегда стояла на подоконнике. Всё это я вкладывала в сумку, тщательно и медленно, будто каждый предмет мог удержать кусочек меня самой.

Проходя мимо гостиной, я останавливалась, прижимая руку к мебели, к дивану, который помнил мои вечера с книгами и тихими разговорами с бабушкой. Я смотрела на стены, на те уголки, где всегда оставляла свои мелочи, и понимала, что скоро оставлю всё это позади.

— Прощай… — шептала я себе, будто надеясь, что дом услышит. Прощай, бабушка, прощай, тепло, прощай, всё, что давало мне чувство безопасности.

Я старалась собираться медленно, чтобы запомнить каждую деталь, каждую тень, каждый запах — запах старой бумаги, кофейных кружек, мятного чая, который бабушка любила. Всё это было частью моей жизни, частью того, что я не могла потерять, даже если теперь оставалась одна.

Собрав последние вещи, я подошла к двери, обернулась и глубоко вдохнула. Дом выглядел пустым и холодным, но в этих стенах оставалась память обо мне, обо всём, что было до этого дня.

С сумкой на плече я открыла дверь и сделала первый шаг наружу. Прощай, дом. Я больше не твоя тень. Я иду дальше — к правде, к своему отцу, к своей жизни, к мести.

Глава 11. Хочу к ней. Алекс

Утро началось так, как обычно: звонок будильника ровно в шесть утра, даже раньше, если учитывать, что я привык вставать за несколько минут до сигнала. В комнате ещё было темно, но я уже сидел на краю кровати, вытягивая ноги и пытаясь разогнать остатки сна. Всё по часам — завтрак, сборы, выход в школу. Даже мысль о том, чтобы задержаться, казалась невозможной: дисциплина была моим правилом, и я никогда не нарушал его без крайней необходимости.