Слегка за тридцать: Бывшие. Право на счастье

ПРОЛОГ

Пятнадцать лет назад

Солнце, ленивое и щедрое, словно перезрелый персик, заливало тягучим золотом тесную кухню съёмной квартиры на последнем этаже обшарпанной сталинки. Оно просачивалось сквозь мутные разводы на немытом окне, и в его косых лучах мириады пылинок вели свой сумасшедший, безмолвный хоровод – единственное по-настоящему хаотичное движение в этом застывшем, идеальном моменте времени. Воздух был густым, плотным, почти осязаемым; в нём смешались до пьянящей консистенции запах остывающей пиццы «Пепперони» из ближайшей забегаловки, нахальный аромат дешёвого игристого, которое мы с гордостью именовали «шампанским», и тот самый, ни с чем не сравнимый, эфемерный запах юности. Запах, в котором ещё не было горечи разочарований, а лишь безграничная вера в то, что весь мир – это огромный шведский стол, и тебе нужно лишь выбрать, чего ты хочешь, чтобы получить это немедленно.

– Долицына, прекрати соблазнять тостер, он всё равно не предложит тебе контракт с Vogue, – протянула Анна Сольцева, отрывая от общего пирога самый жирный, истекающий расплавленным сыром кусок.

Её голос, как всегда, был пропитан лёгкой, только ей присущей иронией, но в глубине умных карих глаз плескалось неподдельное, расслабленное веселье. Анна, наш мозг, наш вечный двигатель и самый надёжный якорь в бушующем море реальности, даже в день триумфальной защиты диплома оставалась верна себе. Высокая, поджарая, с копной тёмных волос, небрежно стянутых на затылке резинкой, она устроилась на скрипучем стуле, поджав под себя одну ногу в кедах. Вид у неё был такой, будто она не хвалебные оды от седовласых профессоров выслушивала, а в одиночку обрушила Уолл-стрит, просто развлекаясь.

– Не скажи, Сольцева, – тут же парировала Алиса Долицына, выгибая спину в совершенно неестественной, но оттого не менее эффектной позе, достойной обложки. – В отражении хромированной поверхности свет падает особенно выигрышно. Подчёркивает скулы и создаёт драматический блик. Ты ровным счётом ничего не смыслишь в высоком искусстве фотографии. И вообще, это не тостер, а винтажный образец промышленного дизайна. Я его на барахолке откопала.

Алиса, наша рыжеволосая бестия, наше ходячее произведение искусства, лениво поправила тонкую лямку шёлкового платья-комбинации, которое стоило больше, чем вся мебель в этой квартире, включая тараканов под плинтусом. Она всегда была такой: даже в декорациях студенческой нищеты умудрялась выглядеть как богиня, случайно сошедшая с Олимпа перекусить пиццей со смертными. Её роман с почти мифическим медиамагнатом Геной Ланским, который был старше её на целую вечность, был предметом наших бесконечных шуток и тщательно скрываемой зависти. Рядом с ним Алиса казалась райской птицей, по непонятной прихоти залетевшей в наш скромный курятник.

Я, Марина Горовая, или просто Рина, как звали меня подруги, лишь улыбнулась, разливая по разномастным бокалам остатки шипучего напитка. На мне было простенькое ситцевое платье в мелкий цветочек, но в эту самую минуту я ощущала себя королевой мира. Красный диплом экономиста лежал на подоконнике, а впереди простиралась целая жизнь с Вадимом Беловым – моим умным, амбициозным, безупречным Вадимом. Он уже делал первые, но уверенные шаги в молодёжной политике и клятвенно обещал, что очень скоро весь мир будет принадлежать нам двоим. Я была его тихой гаванью, его музой, его верной спутницей, и эта роль казалась мне самой важной и желанной из всех возможных.

– Девочки, не надо ссориться, – мягко вмешалась Ксюша Журская, наша общая совесть и неисправимая мечтательница.

Она сидела на широком подоконнике, обхватив колени тонкими руками, и смотрела на нас своими огромными, пронзительно-синими глазами. Ксюша была самой светлой, самой чистой из нас. Она искренне верила в настоящую любовь до гроба, в родство душ и в то, что добро всегда, без исключений, побеждает зло. Её светлые волосы, казалось, впитали всё закатное золото, создавая вокруг головы подобие нимба, и она казалась сошедшей со страниц какой-нибудь старой, доброй сказки о принцессах.

– Сегодня нельзя, – с торжественностью, на которую была способна только она, провозгласила Ксюша. – Сегодня день волшебный! Мы защитились! Мы теперь взрослые! Вся жизнь впереди!

– Если эта самая взрослая жизнь пахнет ипотекой, офисным рабством и прокисшим борщом, то я, пожалуй, вернусь в детский сад, – фыркнула Анна, но всё же подняла свой щербатый бокал.

– Ну почему сразу ипотекой? – картинно возмутилась Алиса, наконец оставив в покое несчастный тостер и грациозно опускаясь на табуретку. – У меня, например, в ближайших планах вилла на озере Комо. И личный причал. Гена обещал.

– Гена тебе много чего обещал, – не удержалась от шпильки Анна. – Включая вечную молодость и личного единорога. Ты, кстати, уже выбрала цвет для рога? Предлагаю платиновый, под твой новый браслет. Знаешь, а ведь все эти наши мужчины – твой Гена, мой Игорь, Ринин Вадим и Ксюшин Андрей – это не сказочные принцы. Это хищники, которые пока просто присматриваются, с какого бока нас удобнее будет сожрать.

– Завидуй молча, Сольцева, – лениво отмахнулась Алиса, но в её зелёных глазах мелькнул озорной огонёк. – Пока ты будешь корпеть над бухгалтерскими отчётами в своей будущей мега-корпорации, я буду стоять перед мучительным выбором между бриллиантами от Graff и Harry Winston. И это, я тебе скажу, задачка посложнее твоих дебетов с кредитами.

– Моя будущая корпорация, между прочим, будет стоить столько, что ты сможешь скупать этих твоих Graff вместе с их алмазными копями в Южной Африке, – с ленивой уверенностью протянула Анна. Хищный азарт уже разгорался в её взгляде. – Игорь как раз дописывает код для нашего стартапа. Это будет не просто бомба. Это будет термоядерный взрыв на рынке IT.

Ах, Игорь. Гениальный и совершенно асоциальный программист, без пяти минут муж Ани. Мы видели его всего пару раз, и он произвёл на нас неизгладимое впечатление своим уникальным умением смотреть сквозь людей и общаться исключительно односложными предложениями, понятными, кажется, только ему и Анне. Но Анна смотрела на этого сутулого юношу в растянутой футболке с принтом из «Звёздных войн» так, словно он был не человеком, а божеством, творящим новую цифровую вселенную.

– А ты, Рина? О чём мечтаешь ты? – переключилась на меня Ксюша, и её взгляд мгновенно потеплел.

Я смутилась, как всегда, когда всё внимание было приковано ко мне одной.

– Я? Да ничего такого особенного… Я хочу большой, светлый дом. Чтобы в нём всегда пахло свежеиспечёнными пирогами и чистым бельём. Хочу, чтобы Вадим был счастлив и успешен. И… – я замялась на секунду, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки, – …и много детей. Человек пять. Чтобы бегали по саду, громко смеялись, пачкали коленки…

Алиса картинно закатила глаза к потолку, на котором красовалось живописное жёлтое пятно от старого потопа.

– Господи, Горовая, какая вселенская скука. Пятеро спиногрызов, вечная стирка и аромат борща в качестве парфюма. Ты серьёзно готова променять на это лучшие годы своей жизни?

– Это и есть лучшие годы, – тихо, но с неожиданной для самой себя твёрдостью возразила я. – Для меня.

– У каждого своё представление о счастье, Алис, – мудро вступилась Ксюша. – Для тебя это – блистать на красных дорожках, для Ани – завоёвывать финансовые вершины, а для Рины – создавать очаг. И это всё одинаково важно и прекрасно.

– Ладно-ладно, мамзель Тереза, убедила, – усмехнулась Алиса, сдаваясь. – Только давай договоримся: когда я буду лежать у бассейна на своей вилле, а Анька – скупать острова в Тихом океане, ты, Рина, будешь присылать нам свои знаменитые булочки с корицей. Экспресс-почтой. В персональном джете.

– Договорились, – рассмеялась я, представив эту картину.

В этот самый момент Ксюша спрыгнула с подоконника с таким видом, будто ей в голову пришла идея, способная изменить ход мировой истории. Её глаза загорелись.

– А давайте! – воскликнула она, восторженно хлопнув в ладоши. – Давайте всё это запишем!

– Что именно запишем? – с плохо скрываемым подозрением уточнила Анна, доливая себе в бокал. – Протокол нашего учредительного собрания на тему «Кто быстрее и эффективнее угробит свою молодость»?

– Нет! Наши мечты! – глаза Ксюши сияли, как два сапфира. – Прямо сейчас! У меня есть гениальная идея!

Не дожидаясь нашего согласия, она подлетела к столу, схватила стопку дешёвых бумажных салфеток и первую попавшуюся шариковую ручку.

– Так, каждая берёт по салфетке и пишет свою самую-самую главную, самую сокровенную мечту. То, чего вы хотите больше всего на свете! Без чего жизнь не будет иметь смысла! А потом мы сложим их в мою старую шкатулку и откроем… нет, не через десять… давайте через пятнадцать лет! Представляете, как будет круто? Нам будет слегка за тридцать, мы соберёмся все вместе, уже взрослые, успешные, состоявшиеся, и посмотрим, что сбылось!

– Какая сентиментальная, душещипательная чушь, – пробормотала Анна, но салфетку всё-таки взяла.

– А мне нравится! – мгновенно оживилась Алиса. – Это так… кинематографично. Очень в духе французского кино. Я напишу что-нибудь по-настоящему грандиозное. Чтобы потом не было стыдно перед самой собой, успешной и знаменитой.

Мы расселись вокруг стола, и на несколько минут в кухне повисла сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь скрипом ручек по тонкой бумаге. Я смотрела на белый, хрупкий квадратик салфетки и чувствовала, как внутри всё трепещет от нежности и предвкушения. Моя мечта была такой простой, такой ясной и такой настоящей. Я без малейших колебаний вывела своим неровным почерком: «Большая, дружная семья, любящий муж рядом и дом, всегда полный детского смеха». И даже нарисовала рядом кривоватое, но лучистое солнышко.

Алиса, кокетливо закусив кончик дорогой ручки, которую ей подарил Гена, выводила что-то длинное и витиеватое своим каллиграфическим почерком. Закончив, она с довольным видом продемонстрировала нам свой шедевр: «Стать иконой стиля. Чтобы моё имя было синонимом роскоши и безупречного вкуса, а мужчины падали к моим ногам штабелями, умоляя о внимании».

– Скромно и без лишних претензий, – хмыкнула Анна.

– А у тебя что, мисс Корпорация Всея Руси? – не осталась в долгу Алиса, выхватывая у неё салфетку.

Анна даже не пыталась сопротивляться. На её салфетке чётким, почти печатным, лишённым всяких эмоций почерком было выведено всего два слова: «Финансовая независимость». И ниже, припиской помельче: «Абсолютная».

– Как-то… сухо, – заметила Ксюша. – А где же про любовь? Про простое человеческое счастье?

– Счастье – это когда твои активы в разы превышают твои пассивы, а любовь – это временная химическая реакция в мозгу, мешающая трезво оценивать инвестиционные риски, – отчеканила Анна свою любимую мантру. – Деньги – вот единственная настоящая свобода. Всё остальное – лирика для бедных и пособие по безработице для домохозяек.

– А у тебя, Ксюш? – спросила я, чтобы сгладить неловкость, повисшую после Аниной тирады.

Ксюша густо покраснела и смущённо протянула нам свою салфетку. На ней было выведено всего одно предложение, написанное сентиментальным девичьим почерком с круглыми буквами и завитушками: «Найти своего единственного и прожить с ним долго и счастливо, умерев в один день, как в сказке».

– Ой, как это мило, – проворковала Алиса. – Твой Андрей, тот самый банкир, и есть сказочный принц?

– Он самый, – выдохнула Ксюша, и её лицо озарилось такой ослепительной, счастливой улыбкой, что у нас всех невольно потеплело на душе. – Он такой… надёжный. Сильный. За ним как за каменной стеной. Он говорит, что я его принцесса, и что он сделает для меня всё на свете, построит для меня замок.

Мы промолчали. Её роман с молодым, перспективным сотрудником банка казался нам всем идеальным воплощением девичьих грёз. Он дарил ей огромные букеты, водил в дорогие рестораны и смотрел на неё с таким обожанием, что это было почти неприлично. На фоне Анькиного гения-социопата и Алискиного возрастного покровителя он действительно выглядел сказочным принцем на белом коне.

Ксюша сбегала в свою комнату и вернулась с небольшой деревянной шкатулкой, обитой изнутри вытертым алым бархатом. Она была старой, с потрескавшимся от времени лаком, но Ксюша дорожила ей больше всего на свете – это был подарок от её покойной бабушки.

– Давайте сюда ваши мечты, – скомандовала она, открывая крышку.

Мы, смеясь и толкаясь, по очереди опустили свои сложенные вчетверо салфетки в бархатное нутро шкатулки. Ксюша аккуратно закрыла крышку и подняла её вверх, словно драгоценный Грааль.

– Клянусь этой шкатулкой, – торжественно, понизив голос, произнесла она, обводя нас горящим взглядом, – что ровно через пятнадцать лет мы откроем её. Все вместе. Где бы мы ни были и что бы с нами ни случилось. Клянусь.

– Даю слово будущего финансового директора корпорации «Vector-Z», – с абсолютно серьёзным видом поддакнула Анна.

– Клянусь своей будущей коллекцией сумок Birkin от Hermès, – с не меньшим пафосом добавила Алиса.

– Клянусь, – просто прошептала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки от торжественности и необратимости момента.

Ксюша поставила шкатулку на полку, между потрёпанным томиком Цветаевой и фарфоровой фигуркой ангела.

– А теперь, – она снова схватила бутылку, в которой на дне ещё плескалось немного игристого, – за нас! За то, чтобы всё сбылось до последней буквы!

Мы снова чокнулись. Дешёвые разномастные бокалы издали неуверенный, дребезжащий звон, но в тот момент он казался нам самой прекрасной музыкой на свете – музыкой победы и безграничных возможностей.

– И ещё! – Ксюша не унималась, её синие глаза горели восторженным огнём. – За дружбу! Что бы ни случилось – разводы, банкротства, морщины, неудачные мужья…

– Эй! – возмутились мы почти хором.

–…что бы ни случилось, – упрямо повторила она, обводя каждую из нас долгим, серьёзным, любящим взглядом, – мы всегда будем друг у друга! Всегда! Обещаете?

– Обещаем! – выдохнули мы в унисон.

И в эту секунду я верила в это больше, чем в собственное счастливое будущее с Вадимом. Верила, что эти три девушки – моя настоящая семья, моя нерушимая крепость. Что наши пути никогда не разойдутся, а эта тесная, залитая закатным солнцем кухня навсегда останется местом нашей общей силы.

Позже, когда шампанское закончилось, а от пиццы осталась лишь пустая коробка, мы начали расходиться. Первой уехала Алиса – за ней прислал машину Гена. Огромный чёрный седан, беззвучно шурша шинами по разбитому асфальту нашего двора, выглядел здесь как космический корабль пришельцев. Он унёс её в другую, взрослую, недосягаемую для нас жизнь. Потом ушла Анна, которой срочно нужно было обсудить с Игорем какой-то «революционный алгоритм шифрования». Она уходила стремительно, по-деловому, уже мысленно находясь в совете директоров своей будущей корпорации.

За мной приехал Вадим. Он был безупречен: в идеально отглаженной рубашке, с обворожительной улыбкой. Он поднялся к нам, галантно поцеловал Ксюше руку, сказал пару комплиментов её платью. Вадим всегда умел нравиться людям, особенно женщинам. Он обнял меня за талию, властно притянув к себе, и я, уткнувшись носом в его плечо, пахнущее дорогим парфюмом, почувствовала себя под защитой всего мира. На прощание он окинул моих подруг быстрым, оценивающим взглядом. В нём не было тепла, лишь вежливое, но холодное превосходство, словно он оценивал «непрофильные активы» своей будущей жены. Этот взгляд заставил меня невольно поёжиться, но я тут же отогнала это чувство.

Мы уехали. Я смотрела в окно машины на удаляющийся дом и махала Ксюше, пока её хрупкая фигурка в развевающемся на ветру платье не превратилась в точку.

А она ещё долго стояла на пороге, провожая нас взглядом. Потом вернулась в опустевшую, притихшую квартиру, где всё ещё витал запах нашей дружбы, наших дерзких мечтаний и дешёвого шампанского. Она подошла к полке и взяла в руки старую деревянную шкатулку. Провела пальцами по резной, потрескавшейся крышке, словно пытаясь заглянуть сквозь дерево на пятнадцать лет вперёд, в тот день, когда они снова соберутся вместе.

Солнце уже полностью село, и длинные, лиловые тени, словно щупальца, поползли по полу, поглощая остатки света. На одну страшную секунду Ксюше показалось, что шкатулка стала невыносимо, свинцово тяжёлой. Словно внутри лежали не лёгкие бумажные салфетки с девичьими каракулями, а тяжёлые, как могильные плиты, камни несбывшихся надежд, горьких разочарований и непролитых слёз. Мысль, пронзившая её, прозвучала в оглушительной тишине зловещим шёпотом: «А что, если это не шкатулка желаний, а ящик Пандоры, который мы сами для себя запечатали?»

Она в ужасе отдёрнула руку и поспешно поставила шкатулку на место, рядом с фарфоровым ангелом, отгоняя глупые, тёмные предчувствия.

Это всё усталость. И шампанское.

Ведь впереди была целая жизнь. Длинная, счастливая, сказочная жизнь.

Обязательно сказочная.

Другой она быть просто не могла.

ГЛАВА 1

МАРИНА ОРЛОВА (ГОРОВАЯ)

Идеальный мир пахнет запечённой уткой с яблоками, корицей и дорогим парфюмом мужа. Мой мир, выстроенный за пятнадцать лет по кирпичику, по шёлковой скатерти, по каждому начищенному до зеркального блеска бокалу, сегодня благоухал особенно пронзительно. Годовщина. Пятнадцать лет со дня, когда Вадим Белов, тогда ещё просто блестящий студент юрфака с горящими глазами, а не восходящая звезда политического небосклона, надел мне на палец тоненькое колечко и пообещал целый мир. И ведь почти не обманул. Он подарил мне вот эту огромную, залитую светом квартиру с панорамными окнами на Москву-реку, гардеробную размером с мою девичью комнату и статус, которому завидовали многие. Мне оставалось лишь поддерживать идеальный порядок в этом мире и быть его безупречной визитной карточкой.

Я скользнула взглядом по столу, сервированному на двоих. Фарфор Villeroy & Boch, фамильное серебро, свечи в тяжёлых подсвечниках, источающие тонкий аромат сандала. В хрустальном декантере рубиновыми искрами переливалось его любимое Бургундское. Всё было идеально. Как всегда. Я поправила складку на белоснежной скатерти, и в этот момент лёгкая, едва заметная волна тошноты подкатила к горлу. Третий день уже. Наверное, из-за волнения. Я так хотела, чтобы этот вечер стал особенным, чтобы мы снова почувствовали то, что было в самом начале – не партнёрство двух успешных людей, а трепетное, всепоглощающее чувство, от которого перехватывало дыхание. Я даже приготовила для него главную новость… или, по крайней мере, самую большую надежду за последние годы. Ту, о которой боялась даже думать вслух.

Тихий щелчок замка заставил моё сердце подпрыгнуть и забиться чаще. Он пришёл. Я поспешила в прихожую, на ходу расправляя шёлковое платье глубокого серого цвета, которое так шло к моим глазам.

– Вадим, любимый, я уже… – начала я, готовясь обнять его, но замерла на полуслове.

Он стоял на пороге, но был не один. Рядом с ним, чуть позади, словно дорогая породистая борзая рядом с хозяином, притаилась молоденькая девушка. На вид – едва за двадцать. Длинные, платиновые волосы, пухлые, капризно изогнутые губы, огромные синие глаза, в которых плескалось откровенное любопытство с толикой пренебрежения. Одета она была в короткое розовое платье, которое больше подошло бы для ночного клуба, чем для визита в семейное гнёздышко.

Вадим же, как всегда, был безупречен. Идеально скроенное кашемировое пальто, строгий костюм от одного из лучших миланских ателье, туфли, начищенные до блеска. Он снял пальто, небрежно бросил его на банкетку и шагнул в гостиную, даже не взглянув в мою сторону. Девица проскользнула следом за ним.

– Рина, ты превзошла себя, – его голос, ровный и бархатистый, как дорогой виски, не содержал ни капли той теплоты, которую я ожидала услышать. Он обвёл взглядом накрытый стол, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на скуку. – Очень… торжественно.

– Я старалась. У нас ведь сегодня…

Он поднял руку, останавливая меня. Этот жест, отточенный на сотнях совещаний, был мне до боли знаком. Жест, который означал: «Молчи, сейчас буду говорить я».

– Присядем, – он указал на диван, сам вальяжно опускаясь в кресло. – Лерочка, садись, не стесняйся.

Девица, которую звали Лерочкой, плюхнулась на диван, закинув ногу на ногу и демонстрируя бесконечные ноги. Она с интересом рассматривала интерьер, словно оценщик, пришедший описать имущество. Моё имущество. Мой дом.

– Вадим, что происходит? – мой голос прозвучал глухо, и я сглотнула вязкий ком, подступивший к горлу. – Кто эта девушка?

– Это Валерия, – представил её муж, будто речь шла о новом предмете мебели. – Моя невеста.

Время остановилось. Воздух в комнате загустел, стал тяжёлым, как расплавленный свинец. Я смотрела на него, на его спокойное, красивое, чужое лицо, и не могла поверить. Невеста? Какое дурацкое, нелепое слово. У него есть жена. Я. Марина Белова. Пятнадцать лет.

– Невеста? – переспросила я шёпотом, чувствуя, как холодеют пальцы. – Ты, должно быть, шутишь. Очень неудачная шутка, Вадим.

Он усмехнулся. Не улыбнулся, а именно усмехнулся – уголком рта, холодно и жестоко.

– Марина, давай без драмы. Ты же умная женщина. Всё понимаешь. Наш брак – это проект. И, к сожалению, этот проект исчерпал себя. Он больше не приносит дивидендов.

– Проект? – я медленно поднялась, чувствуя, как внутри разгорается холодная ярость. – Наша жизнь, наши пятнадцать лет – это, по-твоему, проект?

– А что же ещё? – он пожал плечами, демонстрируя полное равнодушие. – Вполне успешный проект, надо сказать. Ты была идеальной женой для начинающего политика. Тихая, скромная, хозяйственная. Создала мне безупречный тыл. Я тебе за это благодарен. Но пришло время для оптимизации семейных активов. Наше с тобой партнёрство стало нерентабельным. Мне необходимо слияние с более перспективным холдингом.

– Благодарен… – я истерически рассмеялась. Смех получился сдавленным, похожим на лай. – Ты приводишь в мой дом свою… невесту… в день нашей годовщины и говоришь, что благодарен?

– А когда я должен был это сделать? – в его голосе прорезались стальные нотки. – Завтра? Послезавтра? Я не люблю откладывать деловые вопросы. Мы разводимся, Марина. Это решённый вопрос.

– Я не дам тебе развод, – выплюнула я, сама удивляясь своей твёрдости.

– Дашь, – спокойно парировал он. – Куда ты денешься.

– Папочка Леры – губернатор, – подала голос девица. Её тон был сладким, как пересахаренная вата, но с ядовитой начинкой. – А Вадику для карьеры очень нужен такой тесть. Правда, любимый?

Она посмотрела на него с собачьей преданностью, а он благосклонно кивнул, словно поощряя умного щенка.

– Лера права, – подтвердил Вадим. – Мне для дальнейшего роста нужна другая партия. Жена с перспективой. Семья с весом. Ты же понимаешь, это просто бизнес. Ничего личного. К тому же, будем откровенны, ты так и не смогла подарить мне наследника. А для политика это важно. Семья, дети, традиционные ценности. У Леры со здоровьем всё в порядке. Мы уже были у врача.

Этот удар был ниже пояса. Он знал, что тема бесплодия – моя самая страшная, самая незаживающая рана. Пятнадцать лет врачей, анализов, унизительных процедур и слёз в подушку. Пятнадцать лет он утешал меня, говорил, что мы со всем справимся, что главное – это наша любовь. И теперь он швырнул мне это в лицо, как грязную тряпку.

– Ты… мразь, – прошипела я, чувствуя, как к глазам подступают злые, горячие слёзы. Я не заплачу. Не при них. Никогда.

– Эмоции, Марина. Это непродуктивно, – он достал из внутреннего кармана пиджака конверт и положил его на журнальный столик. – Здесь твоё выходное пособие. На первое время хватит. Квартира, как ты знаешь, оформлена на меня. Машина – тоже. У тебя есть неделя, чтобы собрать вещи и съехать. Мои юристы подготовят все документы. Тебе нужно будет только подписать.

Неделя. Он давал мне неделю, чтобы я исчезла из его жизни, которую я строила пятнадцать лет.

Я смотрела на этот белый конверт, потом на его холёное лицо, на самодовольную ухмылку его кукольной невесты. И в этот момент что-то внутри меня сломалось. Не с треском, а тихо, почти беззвучно. Словно тонкая фарфоровая чашка, которую я так любила, просто рассыпалась в пыль. А на её месте образовалась холодная, звенящая пустота.

– Убирайтесь, – мой голос был тихим, но твёрдым, как сталь.

– Что? – Вадим удивлённо приподнял бровь. Он явно ожидал истерики, слёз, мольбы. Чего угодно, но не этого ледяного спокойствия.

– Я сказала, убирайтесь из моего дома, – я шагнула вперёд, глядя ему прямо в глаза. – Оба. Вон.

– Марина, не глупи. Это мой дом, – начал он, но я его перебила.

– Сегодня – ещё мой. «У тебя есть неделя», помнишь? Так вот, эта неделя началась. Пошли вон.

Лерочка испуганно пискнула и вжалась в диван. Вадим поднялся. В его глазах впервые за вечер мелькнуло что-то похожее на злость. Он не привык, чтобы ему перечили. Особенно я.

– Ты была хорошим тылом, – бросил он, направляясь к выходу. – Но для штурма новых высот мне нужен не тыл, а ядерный реактор.

– Я жалею только о пятнадцати потраченных на тебя годах, – ответила я ему в спину.

Он молча развернулся и вышел. Лерочка, подхватив свою сумочку, засеменила за ним. Дверь захлопнулась. Я подошла к окну, машинально отодвинув тяжёлую портьеру. Внизу, у подъезда, стояла его машина. Он открыл перед Лерой пассажирскую дверь, а потом, прежде чем сесть за руль, открыл заднюю. Я замерла, не веря своим глазам. Он достал из багажника и с деловитым видом начал устанавливать на заднее сиденье новенькое, сияющее пластиком детское автокресло. Это был последний, самый жестокий гвоздь в крышку гроба моих надежд. Контрольный выстрел в упор.

В наступившей тишине я услышала, как на кухне жалобно пискнул таймер духовки. Утка приготовилась.

Я стояла посреди гостиной, в своём красивом платье, в своей идеальной квартире, и чувствовала себя абсолютно голой. Холод пробирал до самых костей. Я медленно подошла к столу. Взяла в руки тяжёлый хрустальный бокал, наполнила его до краёв терпким Бургундским. Выпила залпом, не чувствуя вкуса. Потом взяла второй.

Руки дрожали. Я посмотрела на своё отражение в тёмном панорамном окне. Там стояла бледная, испуганная женщина с огромными серыми глазами, в которых застыл ужас. Это я? Неужели это я?

Я подошла к белому конверту, который лежал на столике, как ядовитая змея. Внутри были деньги. Не так много, как я ожидала. Насмешка. Пощёчина. Цена пятнадцати лет моей жизни.

Я снова подошла к столу. Мой взгляд упал на сервировочный нож для мяса. Тяжёлый, с серебряной ручкой. Я взяла его в руку, ощущая приятную тяжесть. Потом, с размаху, одним движением, смахнула со стола всё. Бокалы, тарелки, свечи, декантер с вином – всё полетело на пол с оглушительным звоном. Алая жидкость, похожая на кровь, растеклась по светлому паркету.

Я смотрела на этот хаос, и мне не становилось легче. Пустота внутри лишь разрасталась, поглощая всё. Я опустилась на пол, прямо в лужу вина и осколков, не чувствуя, как острые края впиваются в кожу. Слёзы, которые я так долго сдерживала, хлынули из глаз. Я рыдала беззвучно, сотрясаясь всем телом, оплакивая не мужа-предателя, а себя. Ту наивную девочку, которая пятнадцать лет верила в сказку.

Сколько я так сидела, я не знаю. Может, час, а может, и три. Мой взгляд наткнулся на телефон, забытый на диване. Спасение. Единственная ниточка, за которую можно было уцепиться в этом рушащемся мире. «Анька». Моя лучшая подруга. Анна Воронцова. Резкая, циничная, финансовый гений, которая всегда говорила, что мой Вадим – слишком скользкий тип, чтобы быть настоящим. Как же она была права.

Я с трудом поднялась, подошла к дивану. Пальцы не слушались, но я всё же смогла нажать на вызов. Гудки. Длинные, бездушные гудки, отдававшиеся в голове похоронным набатом. Раз. Два. Три. Четыре. Каждый гудок был как удар молота по крышке моего гроба. Она не ответит. Конечно, не ответит. После нашей последней ссоры, когда я, защищая Вадима, наговорила ей столько обидного, прошло почти десять месяцев тишины. Механический голос автоответчика предложил оставить сообщение. И меня прорвало.

– Аня… – мой голос был хриплым, сдавленным всхлипом. – Ань, это я… Он… он меня бросил… Анька, он привёл другую… Сказал… сказал, что я… Я не знаю, что мне делать… Пожалуйста…

Я говорила бессвязно, захлёбываясь слезами и отчаянием, пока в лёгких не кончился воздух. Телефон выпал из ослабевшей руки, и сообщение оборвалось на полуслове.

Я ждала. Смотрела на тёмный экран телефона, моля всех богов, чтобы он загорелся ответным звонком. Минута. Десять. Полчаса. Ничего. Ответа нет. Она не перезвонила. В этот момент я поняла, что осталась абсолютно, оглушительно одна.

Внутри, на фоне звенящей пустоты, начало зарождаться новое, незнакомое мне чувство. Холодное, острое, как осколок бокала в моей ладони. Это была не боль и не отчаяние.

Это была ненависть.

И в тот самый момент, когда я осознала это, меня снова накрыла волна дурноты, на этот раз такая сильная, что пришлось опереться о стену. Что-то было не так. И это был не только стресс. Что-то изменилось во мне самой. Но понять, что именно, я смогу гораздо позже. Пока же я была просто разбитой вещью в разрушенном доме. И никто не ехал меня спасать. Мы ещё не знали, что это только начало. Начало нашей войны. И первый выстрел уже прозвучал. Прямо мне в сердце.

ГЛАВА 2

АННА ВОРОНЦОВА (СОЛЬЦЕВА)

Цифры не лгут. В этом их кристальная прелесть и их беспощадная, первозданная жестокость. Они – не просто скелет мира, они его ДНК, выверенная до сотых долей процента, неприкрытая правда, лишённая всей этой эмоциональной шелухи, в которую люди так любят кутать свои промахи, предательства и банальную глупость. В отличие от людей, которые лгут постоянно, ежеминутно: словами, бездействием, лицемерными взглядами и, что самое отвратительное, молчанием. Мой мир всегда был построен на цифрах. Чётких, предсказуемых, послушных моей воле. Я могла заставить их петь, складываясь в божественную симфонию квартальной прибыли, или кричать благим матом, обнажая финансовые дыры и серые схемы конкурентов.

Сегодня цифры на шести моих мониторах пели о триумфе. Акции «Vector-Z» ползли вверх с упорством одержимого альпиниста, штурмующего Эверест в непогоду. Наш новый алгоритм предиктивного анализа рвал рынок, как голодный питбуль – плюшевого мишку. Наш. Я мысленно усмехнулась этому короткому, но такому лживому слову. Конечно, наш. Игорь писал гениальный, запутанный, как клубок змей, код, а я превращала его гениальную абракадабру в хрустящие пачки купюр, растущие активы и довольное урчание инвесторов. Мы были идеальным тандемом. Две стороны одной медали. Мозг и деньги. Инь и ян цифровой вселенной, где богом был тот, у кого сервер мощнее и финансовый рычаг длиннее.

Мой кабинет на двадцать пятом этаже стеклянного колосса «Vector-Z-Tower» был моей крепостью, моим персональным Олимпом. Панорамное окно во всю стену открывало вид на суетливую, задыхающуюся в пробках Москву, которая отсюда, с высоты птичьего полёта, казалась всего лишь сложной, но упорядоченной микросхемой под увеличительным стеклом. Я обожала это ощущение власти и контроля. Я видела город, а он меня – нет. Я была серым кардиналом в этом царстве стекла, бетона и больших денег, и меня это более чем устраивало. В отличие от Игоря, который обожал светиться на обложках Forbes с идиотскими заголовками вроде «Гений, изменивший будущее», я предпочитала оставаться в тени. В тени лучше видно истинное положение дел. И гораздо удобнее считать деньги, особенно те, что не должны попадать в официальные отчёты.

Тихий, мелодичный звонок интеркома вырвал меня из созерцания этой финансовой симфонии на экране. Голос секретарши Игоря, Лидочки, прозвучал приторно-сладко, как сироп от кашля, от которого мгновенно першит в горле и хочется запить его чем-то очень крепким.

– Анна Андреевна, Игорь Станиславович просит вас срочно зайти в большую переговорную. Весь совет директоров уже в сборе.

Я нахмурилась, откинувшись в кресле из белоснежной кожи Nappa, которое стоило как подержанный автомобиль. Странно. Внеплановый сбор совета директоров, о котором финансовый директор узнаёт последним? Это было не просто нарушением корпоративного протокола, который я сама же и писала. Это было вопиющим дурновкусием, плевком в основы нашего партнёрства. Игорь, при всей его гениальной социопатии и эмоциональном диапазоне как у тостера, такие вещи понимал. Обычно он предупреждал меня за сутки, чтобы я подготовила нужные отчёты, выверила каждую цифру и была готова парировать любые каверзные вопросы от наших вечно голодных инвесторов, нюхом чующих любую слабину.

– Лида, будьте добры, уточните повестку дня, – мой голос прозвучал ровно и холодно, как всегда. Эмоции – непозволительная роскошь. В бизнесе за них расплачиваешься акциями, а иногда и всей компанией.

– Простите, Анна Андреевна, мне не сообщили, – пролепетала девушка, и я почти физически ощутила её растерянное пожатие плечами на том конце провода. – Сказали лишь, что это чрезвычайно важно и касается новой стратегии развития.

Внутри шевельнулось неприятное, липкое предчувствие, похожее на прикосновение медузы. Я его решительно проигнорировала. Предчувствия – это иррационально, сбой в системе. А я верила только цифрам, фактам и выверенным прогнозам. Поправив идеально сидящий на мне тёмно-синий брючный костюм, я бросила последний взгляд на графики. Что ж, раз «чрезвычайно важно», значит, речь пойдёт либо о новом, крупном раунде инвестиций, либо о враждебном поглощении мелкого, но перспективного стартапа. В любом случае, без меня они и шагу не ступят. Я была не просто финансовым сердцем этой компании, я была её кровеносной системой, её позвоночником и, чёрт возьми, её стальными яйцами.

Коридор, ведущий к переговорной, был похож на футуристический тоннель – матовое стекло, холодный диодный свет, беззвучно скользящие двери с сенсорным управлением. Сотрудники, попадавшиеся мне навстречу, опускали глаза. Слишком почтительно. Слишком… виновато? Я снова отмахнулась от дурных мыслей. Паранойя. Профессиональная деформация. Когда постоянно ищешь подвох в цифрах, начинаешь видеть его и в людях.

Дверь в переговорную открылась передо мной сама, словно приглашая на эшафот. За огромным столом из чёрного вулканического стекла уже сидели все. Пятеро мужчин в одинаково дорогих костюмах – наш совет директоров, которых я знала как облупленных. Семён Маркович, вечно потеющий и трусливый, но с мёртвой хваткой, когда дело касалось его дивидендов. Братья Одинцовы, наглые выскочки из девяностых, не до конца отмывшие свой первоначальный капитал, но отчаянно пытающиеся казаться аристократами. И остальные – безликая массовка, всегда голосующая так, как скажет Игорь. Их жадность, их амбиции, их тайные страхи – всё это было отражено в финансовых документах, которые я держала в своей голове, как в швейцарском банке.

Во главе стола, разумеется, сидел Игорь. Мой муж. Вечный подросток в дизайнерском худи, которое стоило больше, чем средняя зарплата в этой стране, и кроссовках, за которые иной коллекционер продал бы душу. Его лицо, обычно выражавшее лишь скуку или гениальное озарение, было непроницаемо, как забрало рыцарского шлема.

Но не он привлёк моё внимание. Рядом с ним, на месте, которое по негласному правилу всегда, все эти пятнадцать лет, принадлежало мне, сидела девушка. Юная, свежая, с пухлыми, явно подкачанными губами и огромными глазами, в которых плескался восторженный идиотизм выпускницы курсов по личностному росту. На ней было обтягивающее розовое платье, которое, казалось, вот-вот лопнет от натуги на её искусственно вылепленной груди третьего размера. Я знала её. Евангелина Креативченко. Ева. Наша новая SMM-щица, которую Игорь нанял месяц назад, заявив, что нам нужен «свежий взгляд на диджитал-пространство». Она демонстративно положила свою ладонь с неестественно длинными ногтями на его руку и ворковала что-то ему на ухо, а он, мой муж, который ненавидел, когда к нему прикасаются, и вздрагивал, если я случайно касалась его руки, благосклонно кивал.

Холодок предчувствия превратился в ледяной ком, застрявший где-то в солнечном сплетении. Я молча прошла к столу и остановилась, глядя на Еву выжидающе, не мигая.

– Кажется, вы заняли моё место, – проронила я, и в наступившей мёртвой тишине мой голос прозвучал, как треск ломающегося льда.

Девушка вздрогнула, как напуганная лань, и испуганно посмотрела на Игоря. Он медленно, словно делая мне одолжение, поднял на меня глаза. Пустые, холодные глаза программиста, смотрящего на устаревший, неоптимизированный код.

– Присаживайся, Аня. Вон там, с краю, есть свободное кресло, – бросил он, лениво махнув рукой в сторону самого дальнего конца стола, места для стажёров и провинившихся.

Я не сдвинулась с места. Я смотрела на него, на неё, на трусливо отводящих взгляды членов совета директоров, которые вдруг страшно заинтересовались своими дорогими часами. Пазл начал складываться. Отвратительный, уродливый, пошлый пазл.

– Игорь, что здесь происходит? – я всё ещё пыталась сохранить лицо, апеллировать к логике, к здравому смыслу. – Если это какой-то идиотский розыгрыш, то он крайне неуместен. У нас через три дня встреча с азиатскими инвесторами, и я ещё не закончила презентацию.

– Встречи не будет, – его голос был ровным и безжизненным, будто он зачитывал сводку погоды. – Точнее, она будет. Но вести её будет Ева. Она теперь наш новый вице-президент по коммуникациям и стратегическому развитию.

Воздух в моих лёгких закончился. Вице-президент? Эта кукла, которая на собеседовании путала дебет с кредитом и на полном серьёзе считала, что EBITDA – это порода собак? Я рассмеялась. Коротко, зло, без капли веселья. Смех застрял в горле, как осколок стекла.

– Ты серьёзно? Игорь, мы можем обсудить твои… увлечения, – я выразительно, с головы до ног, окинула взглядом девицу, которая вжала голову в плечи, – в другом месте. Но не надо смешивать личное и бизнес. Ты ставишь под удар всё, что мы строили пятнадцать лет.

– Мы? – он впервые чуть приподнял бровь, изображая искреннее удивление. – Аня, не будь такой наивной. «Vector-Z» – это мой проект. Мой код, мои идеи. Ты была… – он на секунду задумался, подбирая слово, как будто решал, каким именно ножом меня пырнуть, – хорошим финансовым менеджером. Не более.

Каждое его слово было обдуманным, выверенным ударом под дых. Он не просто предавал меня как жену. Он обесценивал меня как профессионала, как партнёра. Он стирал пятнадцать лет моей жизни, моей работы, моих бессонных ночей, проведённых над отчётами и бизнес-планами, пока он «ловил вдохновение», играя в приставку.

– Хорошим… менеджером? – прошипела я, наклонившись над столом и уперевшись костяшками пальцев в холодное стекло. Мой голос опустился до опасного шёпота. – Я вытащила эту компанию из долговой ямы, когда твои «гениальные идеи» чуть не привели нас к банкротству! Я договаривалась с банками, когда они хотели отобрать у нас всё, вплоть до офисных стульев! Я находила инвесторов, я отбивалась от налоговой, я рвала глотки конкурентам! Я построила эту чёртову империю, пока ты играл в бога в своей цифровой песочнице! – чеканила я каждое слово, словно заколачивала гвозди в крышку его гроба.

Члены совета директоров съёжились в креслах, делая вид, что изучают узоры на стеклянной столешнице. Они всё знали. Они помнили. Но молчали. Потому что их акции, их бонусы, их тёплые места зависели от него, а не от меня. По документам я не владела ничем. Глупая, наивная ошибка, совершённая по любви и слепому доверию пятнадцать лет назад. Я верила ему. Верила в «нас». Какая же я была идиотка.

– Эмоции, Аня. Я же всегда говорил, что это твой главный недостаток, – Игорь вздохнул с деланым, театральным сожалением. Ева тут же сочувственно погладила его по руке. – Именно поэтому я и собрал сегодня совет. В связи с новой стратегией развития компании и оптимизацией управленческих процессов, должность финансового директора упраздняется.

Он произнёс это так буднично, так обыденно, будто сообщал, что в корпоративной столовой сегодня на обед рыба.

Тишина. Густая, вязкая, оглушающая. Я смотрела на него и не узнавала. Нет, я узнавала. Это был тот самый Игорь, который мог неделями не разговаривать со мной, потому что был поглощён кодом. Тот самый, который забыл про день рождения нашего сына, потому что у него был «сложный дебаггинг». Просто раньше его холодная, аутичная отстранённость была направлена на внешний мир. А теперь её острие развернулось против меня.

– Ты… что? – переспросила я, хотя прекрасно всё поняла с первого раза. Мне просто нужно было выиграть секунду, чтобы собрать себя по частям.

– Твоя должность упразднена, – повторил он медленно, как для умственно отсталой. – Функции финансового контроля будут переданы на аутсорс. Так эффективнее. Мы больше не нуждаемся в твоих услугах, Анна.

Ева рядом с ним едва заметно, торжествующе улыбнулась. Улыбкой победительницы. Я посмотрела в её пустые глаза и всё поняла. Она была не просто любовницей. Она была функцией. Новой, улучшенной версией «жены». Моложе, сговорчивее, без лишних амбиций и дурацких претензий на общее прошлое. Идеальный аксессуар для гения.

– Понятно, – выдохнула я. Внутри бушевал ледяной пожар, но снаружи я была спокойна, как айсберг. Я не доставлю им этого удовольствия. Я не буду кричать, плакать или бить посуду. Это не мой стиль. – В таком случае, мне нужно зайти в кабинет, забрать личные вещи.

– Не стоит беспокоиться, – Игорь кивнул на дверь, и только сейчас я увидела двух амбалов из нашей службы безопасности, которые стояли там всё это время. – Ребята уже всё собрали в коробку. Они проводят тебя до выхода. Чтобы избежать… недоразумений.

Это было последней каплей. Публичная порка. Унижение, доведённое до абсолюта. Меня, построившую эту чёртову компанию, вышвыривали из неё, как провинившуюся школьницу, под конвоем.

Я обвела ледяным взглядом всех присутствующих. Мужчин, с которыми заключала многомиллионные сделки, с которыми пила виски после удачных переговоров, с которыми отбивалась от рейдерских атак. Ни один не поднял на меня глаз. Предатели. Трусы. Стадо.

– Хорошо, – мой голос не дрогнул. Я развернулась и пошла к выходу. Спину я держала так прямо, будто проглотила арматурный стержень. Каждый мой шаг на высоких каблуках отдавался гулким эхом в моей голове. Шаг – пятнадцать лет жизни. Шаг – бессонные ночи. Шаг – сын, который почти не видел отца. Шаг – вера в то, что мы команда.

Охранники, два молчаливых шкафа, двинулись за мной. Молчаливые тени. Я шла по коридору, мимо стеклянных стен офисов, где сидели мои подчинённые. Они видели. Все видели. Кто-то отворачивался, кто-то смотрел с плохо скрытой жалостью, кто-то – с откровенным злорадством. Я чувствовала их взгляды на своей спине, как клеймо. В холле у лифта один из охранников протянул мне картонную коробку. В ней лежали мои вещи: фотография Кирилла в рамке, моя любимая кружка с надписью «Королева чёртового всего», пара книг по финансовому анализу и маленький кактус, который я сама вырастила из семечка. Моя жизнь, упакованная в дешёвый картон.

– Спасибо, дальше я сама, – бросила я, вырвав у него коробку.

Лифт нёс меня вниз, и с каждым этажом я чувствовала, как рушится мой мир. Небоскрёб, который я считала своим домом, своей крепостью, своим детищем, выплюнул меня на тротуар, как ненужный мусор.

До дома я добиралась на такси, тупо глядя в окно на проплывающий мимо город. Он больше не казался мне упорядоченной микросхемой. Он был хаотичным, враждебным, чужим. Шок начал отступать, уступая место холодной, звенящей, как натянутая струна, ярости. Ярость была знакомым и комфортным чувством. Она была конструктивна. Она была как чистая, концентрированная энергия, которую можно было направить в нужное русло. И я уже знала, каким будет это русло.

Квартира встретила меня звенящей тишиной. Слишком правильной, слишком стерильной. Когда-то я называла это порядком, теперь – отсутствием жизни. Игорь почти не бывал здесь в последнее время. Теперь я понимала, почему. На диване в гостиной, свернувшись в огромный пушистый клубок цвета мокрого асфальта, спал Сарказм. Наш мейн-кун. Точнее, мой. Игорь его терпеть не мог, называя «бесполезным источником шерсти и аллергенов». Кот приоткрыл один янтарный глаз, лениво окинул меня взглядом, не обнаружил в моём запахе ничего криминального, и, демонстративно зевнув, снова заснул. Его королевское невозмутимость немного успокаивала. В его мире ничего не изменилось.

Я прошла в комнату сына. Кирилл сидел за компьютером, в наушниках, полностью погружённый в свой мир. Ему было пятнадцать. Сложный, колючий, язвительный возраст. Он унаследовал мой острый ум и игоревский талант к технологиям. И мой сарказм, конечно же. Я молча постояла в дверях, глядя на его сосредоточенный профиль. Как ему всё это объяснить? Что отец, его кумир, гений кода, оказался обыкновенным, банальным предателем?

Кирилл, словно почувствовав мой взгляд, снял наушники и обернулся.

– О, ты сегодня рано, – заметил он, скользнув взглядом по коробке в моих руках. Его брови чуть сошлись на переносице. В свои пятнадцать он был наблюдательнее многих взрослых. – Сократили рабочий день за ударный труд?

– Можно и так сказать, – солгала я, пытаясь изобразить улыбку. Получилось, должно быть, отвратительно. – Голова разболелась.

– Ясно, – протянул он, не сводя с меня внимательного, взрослого взгляда. Он не поверил ни единому моему слову. Но не стал допытываться. Мой сын. Он всегда чувствовал, когда нужно промолчать. – Тогда закажем пиццу? Ту, с двойным сыром и пепперони, которую отец терпеть не может, потому что она «нарушает его кето-диету».

В его предложении было столько молчаливой поддержки, столько тонкого понимания, что к горлу подкатил ком. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Пока мы ждали курьера, я разбирала коробку. Выставила на стол фотографию Кирилла, кружку, кактус. Остальное – ежедневники, ручки, бумаги – свалила в мусорное ведро. Прошлое. Архив. Сжечь.

Мы ели пиццу прямо из коробки, сидя на диване. Сарказм тут же материализовался рядом, гипнотизируя кусок с пепперони взглядом удава, готовящегося к броску.

– Он звонил? – вдруг спросил Кирилл, откусывая огромный кусок.

– Кто? – я сделала вид, что не поняла.

– Отец, – уточнил он с лёгким нажимом. – Он обычно бесится, когда ты уходишь с работы раньше него. Говорит, что это «нарушает корпоративную синергию».

Я вздохнула. Дальше врать было бессмысленно и глупо.

– Меня уволили, Кир, – произнесла я тихо, глядя на кота, который всё-таки умудрился стащить кружок колбасы и теперь с чавканьем его поглощал.

Кирилл замер с куском пиццы на полпути ко рту. Он медленно опустил его обратно в коробку.

– В смысле… уволили? – переспросил он так, будто я сообщила, что Земля на самом деле квадратная. – Тебя? Финансового директора? Это же… невозможно. Ты же и есть «Vector-Z».

– Моя должность упразднена, – отчеканила я, повторяя слова Игоря. Сейчас они звучали ещё абсурднее. – За ненадобностью.

Сын смотрел на меня несколько долгих секунд, анализируя информацию. Его лицо, обычно по-подростковому насмешливое, стало серьёзным и жёстким. В нём проступили черты, которых я раньше не замечала. Черты мужчины.

– Это из-за неё? – спросил он тихо, без вопросительной интонации, словно констатировал факт.

Я удивлённо подняла на него глаза.

– Кого «неё»?

– Ну, этой… новой прошивки. Силиконовой, которую он за глаза называет “Силиконовой прошивкой”, – пояснил Кирилл с холодным презрением. – Я взломал его личную почту пару недель назад. Просто так, для тренировки. Там всё… довольно предсказуемо. Она лайкает каждый его пост через три секунды после публикации. У неё там вместо мозгов, наверное, чип с автолайкером. Он, видимо, решил обновить не только софт, но и железо.

Я не знала, смеяться мне или плакать. Мой ребёнок, мой маленький гений, видел и понимал гораздо больше, чем я предполагала. Он не просто видел, он уже действовал. Встроил «чёрный ход» в систему компании. Просто так. «На случай, если отец окончательно слетит с катушек», – как он сам потом признался.

– Да, – коротко подтвердила я. – Похоже, что из-за неё.

Он помолчал, переваривая это. Потом поднялся, подошёл ко мне и сел рядом. Совсем близко. Неуклюже, по-мальчишески, обнял меня за плечи. Его объятия были тонкими, но на удивление крепкими. От него пахло пиццей, озоном от монитора и чем-то ещё, неуловимо родным. И в этот момент вся моя броня, вся моя холодная ярость, весь мой напускной цинизм дали трещину. Я прижалась к нему, уткнувшись лицом в его футболку с изображением какой-то анимешной героини, и впервые за весь этот кошмарный день позволила себе почувствовать боль. Не унижение, не злость, а острую, режущую боль предательства.

Я не плакала. Слёзы – это вода. Бесполезный расход ресурсов. Я просто сидела, вцепившись в своего сына, как в спасательный круг в ледяном океане. Он молча гладил меня по волосам. И эта неловкая, молчаливая поддержка была для меня важнее тысячи слов. Она была настоящей. Она была тем, ради чего стоило жить и бороться.

– Он ещё пожалеет об этом, мам, – вдруг произнёс Кирилл тихо, но с такой стальной уверенностью в голосе, что я подняла голову и посмотрела на него. В его глазах горел холодный, недетский огонь. – Очень сильно пожалеет. Обещаю. Мы можем не просто обнулить его настройки, а провести полную дефрагментацию отцовского эго с последующим форматированием его активов. Я давно подготовил бэкдор в серверах «Vector-Z». Ждал подходящего момента. Кажется, он настал.

Я посмотрела в глаза своему сыну и поверила ему. И в этот момент я поняла, что Игорь совершил самую большую ошибку в своей жизни. Он думал, что избавился от одной проблемы в моём лице. Но он создал себе две. И вторая была куда опаснее, потому что она знала все его пароли и уязвимости системы.

Я отстранилась и вытерла ладонью несуществующую слезу. Холодная ярость вернулась, но теперь она была другой. Сконцентрированной. Осмысленной. Это была уже не просто злость обиженной женщины. Это был бизнес-план. План мести.

– Нет, Кир, – усмехнулась я, ероша его волосы. – Форматировать – это слишком просто и неэффективно. Нужно действовать тоньше. И больнее. Цифры не лгут. И скоро они споют для твоего отца очень, очень печальную песню. Реквием по его империи. Но нам понадобится помощь. Профессиональная. Силовая поддержка.

Ночь я провела без сна. Ярость требовала выхода, мозг – конкретной задачи. Плакать в подушку и жалеть себя я собиралась в следующей жизни. В этой у меня были дела поважнее.

Когда первые серые лучи рассвета коснулись окон, я села за свой личный ноутбук, защищённый так, что Пентагон обзавидовался бы. Мои пальцы привычно легли на клавиатуру. Я не стала гуглить банальности вроде «как отомстить бывшему мужу» или «советы психолога при разводе». Это для дилетантов. Мой запрос был другим. Профессиональным.

«Лучшие специалисты по решению деликатных проблем. Москва».

«Частные силовые структуры. Рейтинг эффективности».

«Корпоративный шантаж. Юридические последствия и способы их избежать».

Поисковик выдавал тонны мусора: неумелые частные детективы, бывшие менты, готовые за десятку «пробить по базе». Всё не то. Мне нужен был не молоток, а скальпель. Хирургический инструмент для очень сложной операции.

И тут я наткнулась на ссылку на закрытом форуме, посвящённом корпоративной безопасности. Она вела на лаконичный, почти аскетичный сайт. Чёрный фон, белые буквы. Никаких фотографий улыбающихся сотрудников и фальшивых отзывов. Только название – «Бастион» – и короткий слоган под ним: «Мы не решаем проблемы. Мы их устраняем».

Я пролистала ниже. Услуги: «Конкурентная разведка», «Сопровождение сделок», «Обеспечение периметра», «Взыскание безнадёжных активов». И последняя, самая интригующая – «Нестандартные ситуации». Это было то, что нужно.

В разделе «Руководство» была всего одна строка. Глава агентства – Дмитрий Крылов. И одна-единственная фотография. Не студийная, а будто вырезанная из репортажа. Мужчина лет сорока, с коротко стриженными тёмными волосами и тяжёлым, пронзительным взглядом. Он смотрел прямо в объектив, и от этого взгляда становилось неуютно даже через экран монитора. У виска виднелся тонкий белый шрам, придававший его и без того жёсткому лицу вид окончательной беспощадности. Он не пытался понравиться. Он просто констатировал факт своего существования.

Я нашла несколько сухих отзывов на том же форуме. Один из них зацепил меня, как рыболовный крючок:

«Дорого. Очень дорого. Но они стоят каждого цента».

«Крылов – сам дьявол во плоти. Но если он на твоей стороне, можешь спать спокойно».

«Крылов – это тот, кого вызывают, когда даже дьявол говорит, что дело слишком грязное».

Я закрыла ноутбук. Пока это была лишь мысль, зерно, брошенное в промёрзшую почву моей души. Но я знала, что оно прорастёт. Чтобы бороться с монстром, который сожрал мою жизнь, мне нужен был другой монстр. Посильнее и пострашнее. И, кажется, я его нашла.

Игра только начиналась. И я собиралась установить в ней свои правила. А правила гласили: победитель получает всё. У меня отняли компанию. Что ж, я заберу у него всё остальное…

ГЛАВА 3

АЛИСА ЛАНСКАЯ (ДОЛИЦИНА)

Кожа на скулах, натянутая до состояния тугого барабанного пергамента, приятно горела – обнадёживающее, горячее покалывание, предвещающее скорую и безоговорочную победу. Мою личную, затянувшуюся на добрый десяток лет беспощадную войну со временем, которое, словно самый назойливый папарацци, неустанно целилось в меня своим безжалостным объективом, пытаясь поймать в фокус каждую новую морщинку, каждую предательскую тень усталости под глазами. В элитной клинике доктора Райского, этого современного алхимика с ботоксом вместо волшебной палочки, меня заверили, что следующие полгода я могу смело посылать законы гравитации и мимических предателей куда подальше. Я заплатила за эту хрупкую иллюзию вечной молодости сумму, сопоставимую со стоимостью неплохого немецкого седана, и сейчас, направляя свой белоснежный спортивный автомобиль по извивающейся, словно шёлковая лента, дороге Рублёвского шоссе, ощущала себя обновлённой. Свежая прошивка для той идеальной версии Алисы Ланской, что обязана была блистать, восхищать и, самое главное, соответствовать.

Соответствовать статусу. Соответствовать дому, похожему на гигантский стеклянный айсберг, случайно заброшенный в заповедный лес вековых сосен. И, разумеется, соответствовать мужу. Геннадий Ланской, мой законный супруг и, по совместительству, медиамагнат старой закалки, ценил в активах ровно две вещи: безупречный внешний вид и неуклонный рост биржевых котировок. Я была его самым красивым, самым дорогим, но, увы, самым нестабильным активом.

Мой шпиц Шанель, восседавшая на соседнем сиденье в персональном автомобильном кресле от «Louis Vuitton», нервно и коротко тявкнула, когда я слишком резко заложила вираж, ведущий к нашим воротам.

– Тихо, моя крошка, всё хорошо, – проворковала я, нежно почесав её за шёлковым ушком. – Мама просто немного торопится порадовать папу своей вечной молодостью. Он ведь это так ценит.

Монументальные ворота из кованого железа, больше смахивающие на вход в средневековую цитадель, беззвучно разъехались, пропуская меня в мой личный, идеально выстриженный рай с молчаливой прислугой. Я оставила машину у парадного входа, и услужливый охранник, выросший будто из-под земли, тут же подхватил мою сумочку «Hermès» и пушистый, недовольно сопящий комок по имени Шанель. Внутри, в огромном холле с ледяным мраморным полом, по которому эхо от моих шпилек «Louboutin» разносилось, как сухие винтовочные выстрелы, царила непривычная, почти оглушающая тишина. Обычно в это время дом гудел, как потревоженный улей: повара на кухне священнодействовали над ужином, горничные бесшумно порхали с полиролью, садовники вполголоса обсуждали капризы редких сортов гортензий. Сегодня же – вакуум. Звенящий, давящий на уши вакуум.

И в самом центре этого вакуума, в исполинской гостиной с панорамными окнами во всю стену, стоял Гена. Не в привычном домашнем кашемировом кардигане, а в строгом деловом костюме, который, словно вторая кожа, обтягивал его грузное, крепко сбитое пятидесятидвухлетнее тело. В одной руке он держал пульт от стереосистемы, из которой лился тихий, меланхоличный джаз, в другой – высокий бокал с шампанским. Второй, нетронутый, запотевший, стоял на стеклянном столике рядом с серебряным ведёрком для льда.

Сердце сделало неприятный, болезненный кульбит и рухнуло куда-то в район желудка. Гена с шампанским посреди рабочего дня – это либо к заключению многомиллионной сделки, либо к катастрофе сопоставимого масштаба. Судя по ледяной атмосфере в доме, сегодня речь шла не о прибыли.

– Дорогая, – пророкотал его глубокий бас, едва я переступила порог. Он не повернулся, продолжая созерцать безупречный, выверенный ландшафтным дизайнером пейзаж за окном. – Ты как раз вовремя. Я тут решил устроить нам небольшой аперитив.

– Какой-то особенный повод? Ты, наконец, продал тот убыточный телеканал? – я изо всех сил старалась, чтобы мой голос звучал легко и игриво, пока шла к нему по бесконечному персидскому ковру, ощущая, как липкий холодок ползёт вверх по спине. Шанель, которую охранник осторожно опустил на пол, подбежала к ногам Гены и зашлась требовательным, заливистым лаем. Муж брезгливо поморщился, словно на его ботинок попала грязь.

– Убери это, – не поворачиваясь, бросил он. В его голосе прозвучал металл.

Я подхватила дрожащую собачку на руки, прижимая её к груди. Она тут же затихла, лишь мелко-мелко дрожала всем своим крошечным тельцем, словно чувствовала надвигающуюся бурю.

– Что случилось, Гена?

Он, наконец, медленно обернулся. Его лицо, обычно непроницаемое, как у профессионального игрока в покер, сегодня было абсолютно спокойным, даже каким-то отстранённо-торжественным, как у судьи, зачитывающего приговор. Он взял второй бокал и протянул мне.

– Давай выпьем, – предложил он, и в его серых, колючих глазах не было ни капли тепла. – За наше с тобой… плодотворное сотрудничество.

Слово «сотрудничество» резануло по ушам, как хирургический скальпель. Не «за нас». Не «за нашу любовь». Не «за нашу семью». За сотрудничество. Я взяла бокал, чувствуя, как леденеют пальцы, несмотря на пылающую кожу лица.

– Звучит так, будто мы закрываем какой-то важный проект, – усмехнулась я, хотя смеяться хотелось меньше всего на свете. Хотелось развернуться и бежать из этого стеклянного мавзолея.

– Ты всегда была проницательной девочкой, – кивнул он, делая медленный, смакующий глоток. – В некотором роде, так и есть. Наш проект, Алиса, подошёл к своему логическому завершению.

Я замерла. Бокал в моей руке предательски дрогнул, и золотистые пузырьки яростно зашипели, угрожая выплеснуться на шёлковое платье от «Valentino».

– О чём ты вообще говоришь?

– О нашем брачном контракте, дорогая, – терпеливо, словно объясняя неразумному ребёнку элементарные вещи, проговорил он. – Срок его действия истёк сегодня. Ровно десять лет. Помнишь, как мой старый адвокат настаивал именно на этой цифре? Десять лет – кризисный период для любых отношений. Очень мудрый был старик, царствие ему небесное. Он словно предвидел, что любой, даже самый привлекательный актив со временем… амортизируется.

Амортизируется. Это слово ударило меня под дых с силой боксёра-тяжеловеса, выбив весь воздух, все мысли, всё, кроме оглушающего звона в ушах. Я, его жена. Женщина, которая была его визитной карточкой на всех светских приёмах, его безупречной обложкой. Я… амортизировалась. Как старый автомобиль. Как прошлогодняя модель айфона.

– Актив? – прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, похлеще, чем после наркоза в клинике. – Я для тебя… просто актив?

– А кем же ещё? – он искренне, без тени иронии, удивился. – Не пойми меня неправильно, ты была великолепной инвестицией, дорогая. Очень хорошей. Твоя красота, твой шарм, твои уникальные связи в мире моды и глянца – всё это принесло мне немалые дивиденды. Я получил обложки, нужные знакомства, репутацию мужчины с безупречным вкусом. Ты отработала каждый вложенный в тебя рубль, до последней копейки. Я тобой очень доволен. Правда.

Он говорил это с таким невозмутимым видом, будто хвалил своего топ-менеджера за успешный квартальный отчёт. Спокойно. Обоснованно. Убийственно. Шанель в моих руках зарычала, почувствовав, как напряглось и окаменело моё тело.

– Заткнись, – прошипела я, глядя ему прямо в глаза, отчаянно пытаясь найти там хоть что-то живое, человеческое, кроме холодной деловой калькуляции. – Просто, твою мать, заткнись.

– Эмоции – плохой советчик в бизнесе, куколка, – снисходительно хмыкнул он, ставя свой бокал на стол. – Не переживай, я всё продумал. Ты ни в чём не будешь нуждаться. Согласно последнему пункту нашего контракта, при расторжении по моей инициативе ты получаешь щедрые отступные. Квартира на Остоженке, машина остаётся тебе, плюс на твой счёт в швейцарском банке упадёт сумма, которая позволит тебе ещё лет десять не вспоминать о работе и продолжать твои… процедуры по поддержанию товарного вида.

Он небрежно махнул рукой в сторону моего лица, и я инстинктивно прикрыла горящую скулу ладонью. Этот жест был больнее пощёчины.

– Но есть одно маленькое условие, – продолжил он, и его голос стал жёстким, как сталь. – Ты исчезаешь. Тихо. Без скандалов, без интервью для жёлтой прессы, без адвокатов и разделов имущества. Ты просто берёшь свои вещи, свою тявкающую принадлежность, – он презрительно кивнул на Шанель, – и испаряешься. Завтра утром сюда въезжает… новый арендатор.

Меня качнуло. Ноги, казалось, вот-вот подкосятся.

– Новый арендатор? – переспросила я, уже зная ответ, но отчаянно, по-детски надеясь, что ошиблась.

Гена усмехнулся. Взял со стола свой телефон. Несколько отточенных движений пальцем по экрану, и он развернул его ко мне. С экрана на меня смотрела юная, лет двадцати, девица с неестественно пухлыми губами, точёным носиком и абсолютно пустыми, стеклянными глазами. Она была в крошечном бикини, демонстрируя идеальный пресс и стальное, высушенное тело на фоне какого-то тренажёра. Подпись под фото гласила: «Кристи-фитнес. Сделаю из тебя богиню! Записывайся на персональные тренировки!» и миллион сердечек под постом.

– Кристина, – с нежностью, которой я не слышала от него уже много-много лет, представил он. – Прекрасная девочка. Амбициозная, целеустремлённая. У неё большое будущее. И, что немаловажно, её биологические часы тикают в правильном ритме. Мне нужен наследник, Алиса. А твой ресурс, как мы оба прекрасно знаем, в этом плане исчерпан. Пора двигаться дальше.

Он убрал телефон. Мир вокруг меня сузился до этой фотографии, до этого пустого взгляда и подтянутого живота. Я вспомнила все унизительные визиты к светилам репродуктологии. Все болезненные процедуры. Все надежды и горькие слёзы после очередного отрицательного теста. Всё то, что он сейчас хладнокровно назвал «исчерпанным ресурсом».

– Ты… гад, – выдохнула я. Голос был чужим, сиплым, надтреснутым.

– Я – прагматик, – поправил он, застёгивая пуговицу пиджака. – Я ухожу. У меня встреча с юристами, нужно подготовить документы для нашего цивилизованного развода. Мой водитель поможет тебе собрать вещи. Рекомендую взять только самое необходимое. Остальное… утилизируют. У тебя есть время до полуночи. Не разочаровывай меня, Алиса. Давай закончим наше сотрудничество так же красиво и достойно, как и начинали.

Он двинулся к выходу, даже не взглянув на меня. У самой двери он остановился.

– Ах, да, – обернулся он, и на его холёном лице промелькнула тень брезгливой жалости. – И не пытайся что-то предпринять. Все наши общие друзья, все твои светские знакомые… они останутся моими друзьями. Таковы правила игры в нашей песочнице. Ты выходишь из неё с очень хорошим выходным пособием. Не порть себе некролог.

Тяжёлая дубовая дверь за ним захлопнулась. Тишина, которую на несколько секунд нарушил его уход, обрушилась на меня с новой, оглушающей силой. Джаз из колонок теперь казался похоронным маршем по моим надеждам. Я стояла посреди огромной гостиной, в доме, который больше не был моим, с собачкой, которую назвали «принадлежностью», и с шампанским, налитым в честь моей официальной утилизации.

Бокал выпал из моих ослабевших пальцев и с хрустальным, пронзительным звоном разлетелся на тысячу осколков по безупречному мраморному полу. Золотистая жидкость растеклась унизительной, липкой лужей.

Шанель спрыгнула с моих рук и начала испуганно лаять на сверкающие осколки. А я не могла сдвинуться с места. Я смотрела на своё отражение в тёмном панорамном окне. Там стояла тридцативосьмилетняя женщина с идеально гладким, но мёртвым лицом, в платье за несколько тысяч евро, которое через пару часов превратится в ветошь.

«Ты была хорошей инвестицией».

«Любой актив со временем амортизируется».

«Мне нужен наследник».

Его слова бились в моей голове, как обезумевшие птицы в тесной клетке. Я медленно, как во сне, побрела по дому. Вот спальня. Наша спальня. Огромная кровать, на которой я провела десять лет, каждую ночь стараясь быть идеальной. На туалетном столике в безупречном порядке расставлены мои баночки и флаконы – моя личная артиллерия в войне со старением. Я посмотрела на себя в огромное венецианское зеркало.

Кто это? Кто эта испуганная женщина с огромными, полными ужаса глазами? Это не Алиса Ланская, икона стиля, королева светских хроник. Это… списанный товар. Просроченный продукт.

Я подошла ближе к зеркалу, вглядываясь в своё отражение. Кожа натянута. Губы чуть припухли после уколов. Ни одной морщинки. Идеальная, дорогая маска. Но под ней… под ней была зияющая пустота. И дикая, всепоглощающая боль. Я коснулась своего лица, своих щёк, которые всё ещё горели. За эту гладкость я платила состоянием. За эту красоту я заплатила своей жизнью. А теперь мне выставили окончательный счёт, в котором было написано: «Не годна».

Слёзы хлынули из глаз. Бесшумные, горячие, злые. Они текли по моим «новым» скулам, смешиваясь с остатками дорогого крема. Шанель подбежала и начала скулить, тычась мне в ноги своим мокрым носом. Я опустилась на колени прямо на толстый шёлковый ковёр, обняла её и зарыдала. Некрасиво, беззвучно, сотрясаясь всем телом. Я плакала не о Гене. Я оплакивала себя. Ту глупую девочку из провинции, которая когда-то мечтала не о статусе, а о любви. Ту женщину, которая поверила, что красота – это самая надёжная валюта, способная купить счастье.

Сколько я так сидела, не помню. Может быть, час. Может, два. Слёзы высохли, оставив на коже противное чувство стянутости. Внутри образовалась холодная, звенящая пустота. Боль ушла, уступив место чему-то другому. Чему-то тёмному, острому и опасному, как осколок разбитого бокала. Ярость. Холодная, расчётливая, всепоглощающая ярость.

Я встала. Подошла к гардеробной – комнате размером с мою первую съёмную квартиру в Москве. Здесь висели бесконечные ряды платьев, костюмов, стояли стеллажи с туфлями и сумками. Моя коллекция. Мои трофеи. Моя броня.

Гена сказал, чтобы я взяла самое необходимое. Что ж…

Я достала самый большой чемодан от «Goyard». Открыла его на кровати. И начала методично, спокойно, с ледяным огнём в сердце, складывать в него не платья от кутюр и не кашемировые свитера. Нет.

Я подошла к огромной картине современного художника, висевшей в кабинете Гены. Безвкусная, но баснословно дорогая мазня. Я знала то, чего не знал никто из прислуги. За ней был сейф. Не тот, что для вида стоял в углу, а настоящий. Его «чёрный» сейф. Код я подсмотрела много лет назад, совершенно случайно. День рождения его первой собаки, давно умершей овчарки. Сентиментальность тиранов – их самое уязвимое место.

Пальцы не дрожали. Щелчок. Дверца поддалась. Внутри, в идеальном порядке, лежали не только документы. Оттуда пахнуло властью и грязными деньгами. Я достала туго набитую спортивную сумку. Открыла. Пачки евро. Свежие, хрустящие. «Неучтёнка» с последней медийной сделки, о которой шептался весь город. Я не стала считать. Просто бросила сумку в чемодан. Рядом с ней положила папку с документами на его оффшорную компанию на Кайманах, о которой он думал, что я не в курсе.

Мой взгляд упал на бархатный мешочек. Внутри – коллекционные часы «Patek Philippe», которые он собирался подарить какому-то министру на юбилей. Теперь их подарю я. Себе. А рядом, в отдельном футляре, лежала его гордость – коллекция редчайших марок, посвящённая диктаторам двадцатого века. Он ценил её больше, чем меня. Унизительно. Восхитительно. Эта потеря будет для него больнее, чем пропажа денег. Марки отправились в чемодан. На его рабочем столе, рядом с компьютером, лежала флешка в платиновом корпусе. Та самая, которую он всегда носил с собой. Его «теневая» бухгалтерия, его страховка, его компромат на партнёров. Он оставил её впопыхах, уверенный в моей полной недееспособности и шоковом состоянии. Какая самонадеянность. Флешка отправилась в чемодан.

Я не брала деньги с его счетов. Я не брала украшения, которые он мне дарил. Я брала то, что было ему по-настояшему дорого. То, что было его силой. Его оружием. Я экспроприировала свою долю.

Когда чемодан был полон, я с трудом застегнула его. Окинула последним взглядом комнату, которая ещё утром была моей. Я взяла Шанель на руки, выкатила тяжёлый чемодан в холл. Водитель Гены, угрюмый тип с бычьей шеей, уже ждал меня. Он молча взял чемодан, даже не удивившись его весу. Он – часть механизма. Функция. Ему всё равно.

Когда мы выезжали за ворота, я не обернулась. Я смотрела только вперёд, на дорогу, уходящую в серые ноябрьские сумерки. Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от банка: на мой счёт поступила сумма с шестью нулями. Отступные. Плата за молчание. Гена всегда был пунктуален в финансовых вопросах.

Я горько усмехнулась. Он думал, что купил моё молчание. Глупец. Он только что купил себе войну.

Я достала свой телефон. Руки всё ещё мелко дрожали, но уже не от страха, а от предвкушения. Пролистала контакты. Вот Аня. Вот Марина. Пальцы замерли над их именами. Нет. Не сейчас. Я не могу позвонить им в таком состоянии. Не могу показаться им жалкой, раздавленной, выброшенной на помойку. Позже. Когда у меня будет план.

Мой палец нашёл другой контакт. Филипп. Мой старый друг, самый известный светский стилист и сплетник Москвы. Единственный человек в этом змеином клубке, которому я могла доверять. Он был циником, каких поискать, но он был преданным циником. И он был мне обязан.

Я нажала кнопку вызова.

– Алло, звёздочка моя, неужели соскучилась по гению стиля? Надеюсь, ты звонишь, чтобы записаться на примерку, а не чтобы спросить, как вывести пятна от красного вина с белого шёлка, – раздался в трубке его манерный, певучий голос.

Я сглотнула комок в горле, заставляя голос звучать ровно и даже немного весело.

– Фил, дорогой, мне нужна твоя помощь, – произнесла я, глядя, как огни рублёвских особняков остаются позади, превращаясь в размытые пятна света. – Мне нужно… исчезнуть на пару дней. И ещё мне нужен лучший в этом городе специалист по решению очень деликатных финансовых проблем. И нет, это не для того, чтобы составить модный образ.

В трубке на секунду повисла напряжённая тишина. Филипп был не только стилистом, он был умён и прекрасно читал между строк.

– Дорогая, – его голос стал серьёзным, в нём пропала вся игривость. – У меня есть знакомый ювелир, который превратит эти твои часы Patek Philippe в неузнаваемые, но очень ликвидные активы за двадцать четыре часа. И да, лопата в багажнике. Какую предпочитаешь: сапёрную или штыковую?

Я посмотрела на своё отражение в боковом зеркале. Там, в полумраке, на меня смотрели глаза женщины, у которой отняли всё. И которая теперь была готова на всё.

– Бери штыковую, Фил, – тихо, но твёрдо ответила я. – Могилу придётся копать глубокую. Похоже, у меня будет много работы.

ГЛАВА 4

МАРИНА

Тошнота стала моим новым будильником, безжалостным и точным, как швейцарские часы, которые Вадим дарил мне на десятую годовщину свадьбы. Каждое утро, ровно в семь, она выдёргивала меня из вязкого, тревожного сна и гнала в ванную, где мир сужался до холодного фаянсового овала и ледяного кафеля под босыми ногами. Третий день подряд я встречала рассвет на коленях, обнимая унитаз, словно единственного верного друга, оставшегося в моей новой, убогой реальности. Организм, привыкший к свежевыжатому апельсиновому соку и круассанам из частной пекарни, яростно бунтовал, отказываясь принимать эту жизнь, пропитанную запахом сырости и дешёвого растворимого кофе.

Когда очередной спазм, вывернувший наизнанку пустой желудок, наконец, отпустил, оставив после себя лишь звенящую слабость и привкус желчи, я кое-как поднялась на дрожащие ноги. Зеркало над раковиной, треснувшее в углу, как моя разбившаяся вдребезги жизнь, отразило незнакомку. Бледное, осунувшееся лицо, под огромными серыми глазами залегли фиолетовые тени, а спутанные светлые волосы безжизненно висели тусклыми прядями. Прежняя Марина Белова, холёная, безмятежная, безупречная жена перспективного политика Вадима Белова, умерла. Она осталась там, в прошлой жизни, в роскошной квартире с панорамным видом на Москву, и её сердце остановилось в тот самый момент, когда муж, улыбаясь своей фирменной белозубой улыбкой, произнёс: «Прости, Рина. Наш брак – это проект. И, к сожалению, этот проект исчерпал себя».

Проект. Господи, какое же точное и циничное слово он подобрал. Пятнадцать лет моей жизни, моей слепой любви, моей преданности и заботы оказались лишь статьёй расходов в его грандиозном бизнес-плане под названием «Карьера». Статьёй, которую пришло время списать за нерентабельностью. А на моё место пришёл новый, куда более перспективный «стартап» – юная, пышущая здоровьем дочка губернатора, с округлившимся животиком в качестве главного актива. В отличие от меня, «бесплодного придатка», как он однажды обронил в пылу ссоры, тут же извинившись и списав всё на стресс. Тогда я проглотила обиду, поверила. Дура. Нужно было уже тогда, в тот самый миг, собрать свои вещи и уйти, не дожидаясь, пока меня вышвырнут, как сломанную куклу, оставив на столе пачку денег – плату за годы безупречной службы.

Я плеснула в лицо ледяной водой, пытаясь смыть не только остатки сна, но и липкий туман отчаяния. Хватит себя жалеть. Хватит пережёвывать прошлое. Нужно жить дальше. Вот только как? Деньги, которые Вадим «великодушно» оставил, таяли с пугающей скоростью. Я механически пролистывала сайты по поиску работы, но что я умела? Быть идеальной хозяйкой светского салона? Безупречно подбирать галстуки к костюмам? Угадывать настроение мужа по изгибу его бровей? Такие навыки не требовались помощнику менеджера с зарплатой, которой едва хватило бы на аренду этой конуры на окраине вселенной.

На кухне, где капающий кран отбивал похоронный марш по моей загубленной жизни, я заварила себе дешёвый пакетированный чай – горький, как и моя судьба. Просто чтобы нарушить оглушающую тишину, я включила маленький телевизор, оставшийся от прежних жильцов. Бесконечная реклама средств от изжоги, глупое утреннее шоу с натужно смеющимися ведущими, а затем – выпуск новостей. Я обычно не смотрела их, слишком уж они напоминали о мире, частью которого был Вадим, о мире, из которого меня изгнали. Но сегодня пульт выпал из ослабевших пальцев, и я застыла, уставившись в экран.

– …трагедия в семье известного банкира Андрея Орлова, – бесстрастным, отстранённым голосом вещала дикторша, пока на экране сменялись кадры роскошного особняка на Рублёвке, оцепленного полицейскими машинами. – Сегодня ночью его супруга, Ксения Орлова, была найдена мёртвой в собственном доме. По предварительной версии следствия, речь идёт о самоубийстве…

Мир качнулся, накренился и поплыл, теряя чёткость. Чашка с чаем выскользнула из моих пальцев и с оглушительным звоном разлетелась на сотни тёмных осколков по выцветшему линолеуму, забрызгав мои босые ноги горячей, липкой жидкостью.

Ксения… Орлова…

Нет. Не может быть. Это ошибка. Просто совпадение. В Москве тысячи Орловых. Это не наша Ксюша Журская, после замужества взявшая фамилию Орлова. Не моя весёлая, нежная, романтичная Ксю, которая пятнадцать лет назад, на замызганной кухне съёмной квартиры, заставила нас писать свои самые сокровенные мечты на бумажных салфетках и запечатывать их в старую деревянную шкатулку. Она верила в вечную любовь и настоящую дружбу больше, чем мы все, вместе взятые.

Но потом на экране появилось её фото. Свадебное. Счастливая, сияющая Ксюша в объятиях своего лощёного, самодовольного банкира. Та самая фотография, которую она присылала нам в общий чат много лет назад с восторженной подписью: «Девочки, я нашла его! Своего принца!»

Воздух кончился. Он просто исчез из комнаты, из моих лёгких, из всего мира. Я хватала ртом пустоту, как выброшенная на берег рыба, но грудь разрывала беззвучная агония. В ушах нарастал оглушительный гул, похожий на рёв реактивного двигателя, заглушая голос дикторши, которая продолжала бубнить что-то про предсмертную записку и возможные причины, связанные с финансовыми проблемами мужа.

Ксюша… Наша Ксюша… мертва. Её больше нет.

В голове, как битое стекло, замелькали обрывки воспоминаний. Вот мы, четыре девчонки, клянёмся в вечной дружбе над бутылкой дешёвого шампанского. Аня, как всегда серьёзная и язвительная, пророчит, что мужчины – временное явление, а мы друг у друга – навсегда. Алиса, уже тогда ослепительно красивая, мечтательно закатывает глаза и заявляет, что её «временное явление» будет как минимум олигархом с личным самолётом. Ксюша смеётся своим заразительным смехом и говорит, что главное – это любовь, а всё остальное приложится. А я… я просто счастлива, что они у меня есть. Что мы есть друг у друга.

Куда, чёрт возьми, всё это делось? Почему мы позволили этому исчезнуть? Почему перестали звонить друг другу, оправдываясь занятостью? Почему наша дружба свелась к редким лайкам в соцсетях и дежурным открыткам в мессенджерах? Сначала наши мужья невзлюбили друг друга. Мой Вадим презрительно называл Гену Алисы «нуворишем из девяностых», а Игоря Ани – «заносчивым ботаником-социопатом». Гена в ответ фыркал на «политическую шестёрку» Вадима. Игорь же и вовсе не замечал никого, кроме отражения в экране своего ноутбука. И мы, идиотки, поддались. Мы позволили их эгоизму отравить нашу дружбу. Мы променяли наше «всегда» на их сиюминутный комфорт.

«Не дайте им сломать и вас», – пронеслось в голове эхо из ниоткуда, как чужой, но властный голос.

Я опустилась на пол, механически собирая липкие осколки чашки, не замечая, как острые края впиваются в кожу. Мелкие капельки крови смешивались с чаем на моих пальцах. Физическая боль была ничем по сравнению с той бездонной, выжженной дырой, которая разверзлась в душе. Это я виновата. Мы все виноваты. Мы бросили её. Оставили одну в её золотой клетке, где, видимо, творился такой персональный ад, что она предпочла ему смерть.

Руки сами нашли телефон, валявшийся на диване. Пальцы, дрожащие и испачканные, судорожно заскользили по экрану. Кому звонить? Алисе? Она, скорее всего, сейчас на очередной спа-процедуре или выбирает наряд для вечернего раута. Услышав такую новость по телефону, она просто впадёт в истерику. Её мир слишком глянцевый, слишком далёкий от смерти и отчаяния.

Аня.

Только Аня. Она всегда была нашим стержнем. Циничная, резкая, язвительная, но единственная, кто мог посмотреть в лицо любой, даже самой уродливой правде. Я не говорила с ней почти год. С тех пор, как мы крупно поссорились. Она назвала Вадима «скользким, беспринципным карьеристом, который утопит любого ради места под солнцем», а я в ответ накричала, что она просто завидует моему счастью, потому что её собственный брак с гением-социопатом трещит по швам. Господи, как же она была права. Во всём. До последнего слова.

Шок от смерти Ксюши перекрывал и боль, и гордость. Я нажала на кнопку вызова, уже не надеясь на ответ, готовясь снова услышать бездушные гудки.

Но гудка не было. В трубке раздался мгновенный щелчок и резкий, отрывистый, до боли знакомый голос:

– Да? Воронцова.

Голос был уставшим и раздражённым, как будто я оторвала её от решения как минимум уравнения Ферма. Я живо представила её: высокая, идеально прямая спина, в строгом домашнем костюме, волосы собраны в небрежный, но элегантный пучок. На коленях, скорее всего, развалился её огромный мейн-кун Сарказм, который смотрел на мир с таким же вселенским презрением, как и его хозяйка.

Я открыла рот, но из горла вырвался лишь сдавленный, похожий на мышиный писк хрип.

– Говорите, у меня цейтнот, – нетерпеливо бросила она в трубку.

– Аня… – мой собственный голос прозвучал чужим, жалким, дрожащим шёпотом.

На том конце провода на несколько секунд воцарилась тишина. Напряжённая, звенящая тишина, в которой я, казалось, слышала, как щелкают шестерёнки в её мозгу, пытаясь идентифицировать мой голос.

– Рина? – в голосе Анны прорезалось холодное недоумение, смешанное с плохо скрытой тревогой. – Это ты, Белова? Что случилось?

– Аня… – повторила я, и слёзы, которые я сдерживала всё это время, хлынули из глаз горячим, обжигающим потоком. – Ты… ты видела новости?

– Какие ещё новости? У меня тут своих новостей по самую макушку, – проворчала она, но в её тоне уже не было прежней ледяной жёсткости. На заднем плане послышался язвительный подростковый голос, без сомнения, принадлежавший её сыну Кириллу: «Мам, кто это? Опять коллекторы от папашиной новой Силиконовой прошивки?».

– Заткнись, Кир, – беззлобно рявкнула Анна. – Что за новости, Рина? Говори толком, у меня нет времени на ребусы.

Я сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь собрать остатки самообладания в кулак.

– Ксюша… – прошептала я, и мир снова поплыл перед глазами, а осколки на полу превратились в расплывчатое пятно. – Наша Ксюша… её больше нет.

Тишина. На этот раз она была другой. Не напряжённой, а оглушающей. Вакуумной. Мёртвой. Я слышала только собственное сбивчивое дыхание и стук сердца, бьющегося где-то в горле. Мне показалось, прошла целая вечность, прежде чем Анна снова заговорила. Её голос изменился до неузнаваемости. Он стал глухим, севшим, лишённым всяких эмоций, словно из неё выкачали весь воздух.

– Что… ты сказала?

– По телевизору сейчас показали… – я всхлипнула, не в силах продолжать. – Самоубийство… Её муж, этот Орлов…

– Канал. Какой это был канал? – её голос прозвучал как щелчок хлыста. Чёткий, требовательный, деловой. Это была та самая Аня, которая в любой критической ситуации начинала мыслить алгоритмами.

– Я не помню… Первый… или Россия… Какая разница, Аня?! Она мертва!

– Огромная, – отрезала она. – Нужно проверить информацию по разным источникам. Жёлтая пресса чего только не напишет ради рейтинга.

– Там была её фотография! Свадебная! Аня, это она! Наша Ксю!

Снова молчание. Я слышала, как она тяжело, прерывисто дышит, как на заднем плане встревоженно спрашивает Кирилл: «Мам, что случилось? Ты белая, как стена».

– Так, – наконец, произнесла она, и в её голосе зазвенела сталь, вытесняя шок и боль. Внезапно, на фоне шока от новости о Ксюше, её мозг подбросил другую картинку: уведомление о пропущенном звонке и голосовом сообщении от меня несколько дней назад. Она тогда была в ярости из-за проблем с собственным мужем и просто смахнула уведомление, решив разобраться потом. И забыла. Теперь, слыша в моём голосе не только горе по Ксюше, но и отголоски той паники, того отчаяния из непрослушанного сообщения, Анна, очевидно, почувствовала, как её обдало ледяной волной вины. – Диктуй адрес.

Я, всхлипывая, продиктовала название улицы и номер дома, нелепые и чужие слова, обозначавшие моё нынешнее пристанище.

– Я сейчас приеду, – её тон не предполагал возражений. – Ничего не делай. Слышишь меня, Белова? Не пей. Не трогай больше ничего острого. Просто сядь и дыши. Мы должны быть вместе. Ради Ксюши.

– Поняла… – пролепетала я, чувствуя, как по телу разливается спасительное онемение.

– Алисе я позвоню сама. Её нужно подготовить, иначе она снесёт половину ЦУМа в истерике. Просто жди меня. Я буду через сорок минут. Максимум час.

В её голосе звучал приказ, властный и непререкаемый. И я, впервые за последние мучительные дни, почувствовала не панику и всепоглощающее одиночество, а что-то похожее на облегчение. Кто-то взял на себя ответственность. Кто-то сказал мне, что делать. Кто-то ехал ко мне.

Я так и сидела на полу, посреди осколков и разлитого чая, прижимая к уху телефон, в котором уже звучали короткие, отрывистые гудки. Мир вокруг рассыпался на части, надежды рухнули, прошлое было отравлено предательством, а будущее пугало своей непроглядной тьмой. Одна из нас была мертва. Но в этой бездне отчаяния, в этом ледяном вакууме, короткая, властная фраза Анны, брошенная в телефонную трубку, прозвучала как клятва. Как обещание.

Обещание, что я больше не одна.

Промозглый ноябрьский ветер вцепился в меня ледяными когтями, едва я вышла из такси, и с остервенением попытался сорвать с головы тонкий шёлковый платок, повязанный скорее для проформы, чем для тепла. Он был единственным тёмным пятном в моём гардеробе, оставшемся от прошлой жизни, и сейчас казался неуместным и чужим, как и всё вокруг. Элитное Троекуровское кладбище встретило меня неестественной, вылизанной тишиной и изумрудными рулонами искусственного газона, спешно раскатанными по грязи вокруг свежевырытой могилы. Всё здесь кричало о деньгах и статусе, даже смерть. Фальшивая трава, фальшивые слёзы, фальшивые речи, которые скоро прозвучат над Ксюшиной могилой.

Я стояла немного поодаль, кутаясь в слишком лёгкое для такой погоды пальто, и чувствовала себя прозрачной, будто следующий порыв ветра мог унести меня вслед за сухими листьями, кружащимися в похоронном танце. Я не видела их почти год. Не звонила, не писала, запершись в своей идеальной золотой клетке с идеальным мужем, отчаянно убеждая себя, что у меня всё хорошо. А теперь мы должны были встретиться здесь, у последней черты нашей подруги, и я до тошноты, до спазма в желудке боялась этого момента. Боялась увидеть в их глазах осуждение, смешанное с брезгливой жалостью.

Первой я заметила Аню. Её невозможно было не заметить. Даже в строгом чёрном брючном костюме, который сидел на ней как вторая кожа, она выглядела так, словно пришла не на похороны, а на враждебное поглощение конкурирующей корпорации. Высокая, с хищной, отточенной грацией, она стояла, скрестив руки на груди, и её острый, аналитический взгляд сканировал собравшуюся публику с холодным презрением. Ни слезинки. Ни единого дрогнувшего мускула на безупречно вылепленном лице. Броня. Я знала эту её броню лучше, чем кто-либо. Чем толще слой закалённой стали снаружи, тем сильнее кровоточила рана внутри. Рядом с ней, вцепившись в её руку, стоял Кирилл – вытянувшийся, угловатый, с таким же колючим и не по-детски серьёзным взглядом, как у матери. Он был её единственным уязвимым местом, её ахиллесовой пятой, и сейчас они вдвоём выглядели как крошечная, но несокрушимая армия из двух человек, готовая дать отпор всему миру.

Алиса появилась, словно сошедшая со страниц Vogue в спецвыпуске «Траур-шик». Чёрное кашемировое пальто, шляпка с вуалью, скрывающей пол-лица, и тёмные очки, в которых отражалось свинцовое небо. Она плыла сквозь толпу, кивая на сочувственные взгляды знакомых лиц, и даже её скорбь была произведением искусства. Но я видела, как плотно сжаты её губы, подкрашенные помадой нейтрального оттенка, и как неестественно прямо она держит спину, словно боится рассыпаться на части, если позволит себе хоть на миллиметр согнуться под тяжестью этого дня. Её шпиц Шанель, наверняка, ждал хозяйку в машине с личным водителем, дрожа от холода и вселенской несправедливости.

Наши взгляды встретились поверх голов скорбящих. На долю секунды время замерло, и в этой паутине повисло всё: годы дружбы, месяцы молчания, невысказанные обиды и общая, оглушающая боль, которая сейчас связывала нас крепче любых клятв.

Аня кивнула первой, коротко, по-мужски. Алиса медленно сняла очки, и я увидела покрасневшие, опухшие веки. Она сделала шаг ко мне, потом ещё один, и вот мы уже стоим втроём, образуя неловкий, холодный треугольник посреди чужого горя.

– Ты как? – голос Алисы был хриплым, надтреснутым, лишённым привычных бархатных переливов.

– Нормально, – солгала я, потому что правда была слишком длинной, уродливой и неуместной для этого места.

– Ложь, – констатировала Аня, даже не глядя на меня. Её взгляд был прикован к той точке, где из сверкающего свежим лаком автомобиля выходил банкир Орлов, убитый горем вдовец и, как теперь шептались, причина Ксюшиной смерти. – Мы все здесь не «нормально».

И в этот момент они появились. Наши бывшие. Словно три всадника личного апокалипсиса, они материализовались из разных частей кладбищенской аллеи, но двигались с какой-то зловещей, отрепетированной синхронностью.

Вадим шёл первым. Мой бывший муж. В безупречно сшитом на заказ пальто, с лицом, на котором была вылеплена скорбь, он выглядел как кинозвезда, играющая роль политика на похоронах национального героя. А под руку его вела она – дочь губернатора, юная, свежая, с широко распахнутыми глазами, в которых плескалось искреннее недоумение: как можно было покончить с собой, если у тебя такой муж?

Он увидел меня. Его шаг не дрогнул, но в глазах на мгновение мелькнул холодный, оценивающий расчёт. Он направился прямо к нам.

– Рина, – его голос был бархатным, сочувствующим, рассчитанным на публику, которая уже начала бросать на нас любопытные взгляды. Он осторожно коснулся моего локтя, и я отшатнулась, словно от прикосновения раскалённого металла. – Какое горе. Ксения была такой светлой девочкой. Прими мои соболезнования.

– Убери от меня руки, Вадим, – прошипела я так тихо, что услышать могли только стоявшие рядом подруги.

Он не убрал. Напротив, его пальцы сжались чуть сильнее, почти незаметно для окружающих, но болезненно для меня. Демонстрация власти.

– Не устраивай сцен, – пророкотал он мне на ухо, пока его новая пассия смотрела на меня с ангельским сочувствием. – Люди смотрят. Мы должны держаться достойно. Ради памяти о Ксюше.

– Достойно? – в разговор вклинилась Аня, и от её голоса, казалось, иней лёг на плечи Вадима. – Это слово вряд ли есть в твоём лексиконе, Белов. Рядом со словами «совесть» и «порядочность». Тебе бы лучше помолчать. Ради сохранения остатков имиджа.

Вадим медленно повернул к ней голову. Его маска идеального мужчины дала трещину, и на секунду я увидела того холодного, расчётливого манипулятора, которого знала так хорошо.

– Воронцова, – процедил он, едва шевеля губами. – Всегда рада вставить свои пять копеек. Как там твой стартап? Слышал, у Игоря дела идут в гору после того, как он избавился от балласта.

Это был удар ниже пояса, точный и жестокий. Но Аня лишь криво усмехнулась, окинув его ледяным взглядом.

– Мой стартап, Белов, в отличие от твоей карьеры, был построен на мозгах, а не на удачно подобранной родословной жены. А что касается балласта… – она перевела взгляд на спутницу Вадима, которая испуганно вжала голову в плечи, – некоторым нравится балласт помоложе. Главное, чтобы не тонул раньше времени.

Девушка покраснела и потупила взор, а Вадим, поняв, что проигрывает эту словесную дуэль на глазах у потенциальных избирателей, отпустил мою руку и, бросив на Аню полный ненависти взгляд, отошёл. А Кирилл, всё это время стоявший рядом с матерью, незаметно опустил телефон, на который только что снял этот короткий, но унизительный для политика диалог. Первый файл в папке «Компромат» был создан.

Не успели мы перевести дух, как с другой стороны нарисовался Игорь Воронцов, бывший Ани. Вечный подросток в дорогущем, но нелепо выглядевшем на похоронах худи под пальто, он неловко топтался на месте, пока его новая «Силиконовая прошивка», как её окрестил Кирилл, что-то щебетала ему на ухо. Увидев нас, Игорь сделал пару шагов в нашу сторону.

– Ань, привет, – буркнул он, глядя куда-то в сторону. – Соболезную. Жесть, конечно.

– Жесть, Игорь, это твой внешний вид, – отрезала Аня, не повышая голоса. – И твоя попытка изобразить человеческие эмоции. Не старайся, всё равно получается неубедительно.

– Я просто хотел…

– Ты просто хотел отметиться, – перебила она. – Можешь ставить галочку и идти дальше. Твоей SMM-щице, кажется, холодно. Смотри, филлеры в губах замёрзнут, придётся делать апгрейд.

Девушка рядом с Игорем открыла рот от возмущения, но Кирилл, стоявший рядом с матерью, сделал шаг вперёд и посмотрел на отца сверху вниз – он уже перерос его на полголовы – таким тяжёлым, презрительным взглядом, что тот сдулся.

– Пап, иди, а? Не позорься, – произнёс парень с убийственным спокойствием.

Игорь, униженный собственным сыном, развернулся и поспешил уйти.

Третьим актом этого театра абсурда стало появление Геннадия Ланского. В отличие от остальных, он не пытался изображать скорбь. Он был похож на мясника на рынке, который приценивается к товару. Его тяжёлый взгляд прошёлся по Алисе с ног до головы, задержавшись на её лице.

– Ланская, – рыкнул он, подойдя вплотную. – Неплохо выглядишь для своих лет. Скорбь тебе к лицу.

Алиса вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Она медленно, с королевским достоинством, повернулась к нему. Вуаль колыхнулась, приоткрыв её лицо, на котором застыла ледяная маска светской львицы.

– Гена, дорогой, – промурлыкала она, и этот мурлыкающий тон был опаснее любого крика. – А ты, я смотрю, совсем не меняешься. Всё такой же неотёсанный мужлан в дорогом костюме. Твоя новая фитнес-кукла не научила тебя манерам? Или у неё в программе только приседания и растяжка?

Ланский побагровел. Он привык, что Алиса трепещет перед ним.

– Язык прикуси, – прошипел он. – А то я тебе его укорочу.

– Попробуй, – улыбнулась Алиса одними губами. – Только учти, за последние пятнадцать лет я узнала столько твоих маленьких грязных секретов, что если я начну говорить, твой медиахолдинг превратится в тыкву ещё до полуночи. А ты – в посмешище. Так что иди, поскорби где-нибудь в другом месте. И передай своей пассии, что ботокс в лоб нужно колоть с умом, а то она скоро разучится выражать удивление. А поводов для удивления в её жизни с тобой будет предостаточно.

Она развернулась, взмахнув полами пальто, и отошла к самой могиле, оставив Ланского стоять с открытым ртом.

Мы с Аней переглянулись. Впервые за этот бесконечный день в наших глазах промелькнуло что-то похожее на боевой азарт. Они хотели нас унизить, втоптать в грязь даже здесь. Но они просчитались. Поодиночке мы были сломлены. Но вместе… Вместе мы всё ещё были силой.

Пока разворачивалась эта безобразная сцена, мой взгляд случайно зацепился за фигуру, стоявшую в стороне от основной группы, у ряда старых, поросших мхом могил. Высокий, широкоплечий мужчина в строгом тёмном пальто. Он был один. Он не смотрел на церемонию прощания, не выражал сочувствия, не принадлежал к этому фальшивому мирку. Он просто стоял, глядя на гранитную плиту перед собой, и от всей его фигуры веяло такой монументальной, застывшей скорбью, что она казалась единственным подлинным чувством на всём этом кладбище. В какой-то момент он медленно поднял голову, словно почувствовав мой взгляд, и наши глаза встретились.

Всего на секунду. Но мне хватило этого, чтобы утонуть. Его глаза – тёмные, почти чёрные, – смотрели не на меня, а сквозь меня, словно видели всю мою боль, всё моё отчаяние, и узнавали в нём своё собственное. По моей коже пробежал ледяной озноб, не имеющий ничего общего с ноябрьским ветром. Это было ощущение, будто тебя просканировали, оценили и запомнили. Тревожное и необъяснимо притягательное. Он чуть заметно качнул головой, словно отгоняя наваждение, и снова опустил взгляд на могилу. Постояв ещё немного, он наклонился и положил на соседнюю, заброшенную могилу один-единственный цветок – полевой василёк, чей пронзительно-синий цвет был так похож на цвет глаз нашей Ксюши. Этот странный, щемящий жест добавил ещё больше загадки его образу. Я поспешно отвернулась, чувствуя, как бешено колотится сердце. Кто он такой?

Церемония была короткой и фальшивой. Священник говорил общие слова о милосердии божьем, в которое Ксюша, я знала, никогда не верила. Её муж, Орлов, выдавил из себя пару слезинок на камеры репортёров, которых набежало неприлично много. Наши бывшие стояли чуть поодаль, изображая сочувствие и бросая на нас злобные взгляды. Я смотрела на комья мёрзлой земли, падающие на крышку дорогого гроба, и думала только о том, что Ксюша ненавидела бы весь этот цирк. Она любила жизнь, смех, дешёвое шампанское и наши дурацкие посиделки на съёмной кухне. Она не заслужила такой финал.

Когда толпа начала расходиться, к нам подошёл невысокий, седовласый мужчина в потёртом пальто и с видавшим виды портфелем. Он выглядел чужеродным элементом среди всей этой роскоши и лоска.

– Марина Белова, Анна Воронцова, Алиса Ланская? – уточнил он, заглядывая в свои бумаги.

Мы молча кивнули.

– Меня зовут Семён Аркадьевич, я адвокат Ксении… э-э-э… Орловой. Она просила передать вам это после… после всего.

Он протянул Ане, стоявшей ближе всех, плотный белый конверт. На нём каллиграфическим почерком Ксюши было выведено одно слово: «Девочкам».

– Что это? – голос Ани был резким, напряжённым.

– Письмо, – пожал плечами адвокат. – И ещё это. – Он извлёк из портфеля маленький ключик с брелоком в виде серебряной стрекозы. – Это ключ от банковской ячейки. Ксения просила передать его вам троим. Сказала, вы поймёте. Мои полномочия на этом всё. Примите мои соболезнования.

Он развернулся и быстро затерялся в толпе, оставив нас стоять втроём посреди кладбища с письмом и ключом в руках. Ветер стал ещё холоднее, он трепал ленты на венках и завывал так, будто оплакивал нашу мёртвую подругу и нашу разрушенную жизнь.

ГЛАВА 5

МЫ

Мы сидели в огромной машине Алисы, которая, в отличие от её жизни, всё ещё принадлежала ей. Салон, пахнущий дорогой кожей и терпкими духами, казался сейчас неуютным, клаустрофобным пространством, набитым нашим общим горем, невысказанными обидами и страхом. Кирилл уехал с моим водителем сразу после церемонии, и мы остались одни. Тишина давила, звенела в ушах. Плотный белый конверт лежал на кожаном сиденье между мной и Мариной. Никто не решался его вскрыть.

– Может, не надо? – вдруг шёпотом произнесла Алиса, глядя в окно на проплывающие мимо серые московские пейзажи. – Может, лучше просто… забыть?

– Мы не сможем забыть, – глухо отозвалась я, не сводя глаз с конверта. – Она хотела, чтобы мы это прочли. Мы ей должны.

Я взяла конверт. Мои пальцы, обычно твёрдые, как у хирурга, чуть дрогнули, когда я надрывала бумагу. Внутри оказался сложенный вчетверо лист из блокнота. Я развернула его и начала читать вслух. Мой голос, обычно ровный и контролируемый, сейчас звучал так, будто я читаю нам всем приговор.

«Девочки мои…

Если вы читаете это, значит, у меня не хватило сил. Не хватило смелости, или злости, или я просто оказалась слабее, чем думала. Не вините меня. И не жалейте. Жалость – это то, чего я боюсь больше смерти.

Я пишу это, сидя в нашем огромном доме, который стал моей тюрьмой. Смотрю на сад, который он разбил для меня, и понимаю, что это просто красивая клетка. Он сломал меня. Медленно, методично, день за днём. Он убедил меня, что я ничтожество. Пустое место. Просто красивое приложение к нему. И я поверила. Это моя главная ошибка.

Я знаю, что происходит у вас. Я всё знаю. Мир тесен, особенно наш мирок. Я вижу, как они ломают вас. Точно так же, как мой сломал меня. Они забирают ваши мечты, вашу гордость, вашу веру в себя, оставляя только выжженную пустыню в душе. Они думают, что имеют на это право.

Алиса, твоя красота – это не проклятие, это оружие. Не позволяй ему убедить тебя в обратном. Он боится твоей силы, поэтому пытается свести всё к оболочке.

Аня, твой ум – это скальпель. Он может вскрыть любой нарыв, любую ложь. Он выбросил тебя из твоей же компании, потому что понял, что ты умнее и сильнее его. Он в ужасе от тебя.

Марина… Моя милая, добрая Рина. Твоё сердце – это не слабость. Это твой компас. Он пытался заставить тебя поверить, что ты неполноценная, бракованная. Не верь ни единому его слову. Ты – целая вселенная.

В ячейке, ключ от которой у вас, есть кое-что. Мой страховой полис. Мой первый шаг к свободе, который я так и не успела сделать. Там достаточно, чтобы начать. Чтобы дать сдачи.

Я прошу вас об одном. Не повторяйте моих ошибок. Не позволяйте им победить. Они отобрали у нас всё, но они не могут отнять нас друг у друга.

Не дайте им сломать и вас. Не злитесь. Уничтожьте их».

Я дочитала последнюю фразу и замолчала. Бумажный лист дрожал в моей руке. Алиса беззвучно плакала, уронив голову на руль. Слёзы текли по её щекам, смывая дорогую косметику. А Марина… она сидела и смотрела на маленький серебряный ключик, который я положила на сиденье.

Он лежал на тёмной коже, крошечный, почти невесомый. Но в этот момент мне казалось, что ничего тяжелее и важнее этого ключа в мире нет. Это был не просто ключ от банковской ячейки.

Это был ключ к ящику Пандоры.

Это было завещание.

Это было объявление войны.

Алиса подняла голову, размазывая слёзы по лицу тыльной стороной ладони, и в её глазах впервые за много лет я увидела не светскую львицу, а ту отчаянную девчонку из провинции, которая приехала покорять Москву.

– Уничтожить? – прошептала она. – Ксюш, ну как? Как мы можем их уничтожить? Они… они как боги в этом городе. У них деньги, власть, связи… А у нас что? Разбитые сердца и овердрафт на кредитках?

Я медленно, очень медленно сложила письмо и убрала его в карман своего пальто. Потом я подняла голову. Мои глаза были сухими, но в их тёмной глубине полыхал такой холодный, яростный огонь, что я невольно поёжилась. Я посмотрела сначала на рыдающую Алису, потом на Марину.

– У нас есть кое-что получше, – мой голос был твёрд, как сталь. – У нас есть то, чего у них никогда не будет.

– И что же это? – всхлипнула Алиса. – Дружба, что ли? Сейчас это не самая конвертируемая валюта.

– Нет, – я взяла с сиденья маленький ключик. Серебряная стрекоза холодно блеснула в тусклом свете московских сумерек. – У нас есть ум, красота и сердце. И нам больше нечего терять. Злиться – непродуктивно. Это пустая трата энергии. А вот ненависть… Холодная, расчётливая ненависть – отличный источник топлива.

Я зажала ключ в кулаке.

– Алиса, заводи машину, – приказала я. – Едем в банк.

– Сейчас? – растерянно моргнула она. – Но… банки скоро закроются.

– Значит, поедем в тот, который работает допоздна. Нам нужно знать, что в этой ячейке. Прямо сейчас.

Холодный, стерильный воздух банковского депозитария пах металлом и деньгами. Мы втроём стояли перед стальной дверью с номером 313, и эта цифра казалась зловещим предзнаменованием. Сотрудник банка, молодой парень с безразличным лицом, вставил свой ключ, повернул его и, дождавшись, пока я сделаю то же самое с нашим ключиком-стрекозой, молча удалился, оставив нас наедине с тайной Ксюши.

Я с усилием потянула на себя тяжёлую дверцу. Внутри, в металлическом ящике, лежали аккуратные пачки евро, перевязанные банковскими лентами, потрёпанный кожаный дневник и чёрная флешка без единой опознавательной надписи.

– Господи… – выдохнула Алиса, глядя на деньги. – Здесь же целое состояние!

– Это стартовый капитал, – процедила я, игнорируя пачки и беря в руки флешку. Она была холодной и гладкой, как речная галька. – А вот это – наше оружие.

Я тут же достала из сумки свой рабочий ноутбук, защищённый от любых попыток взлома, и вставила флешку в разъём. На экране появилось окно с запросом пароля. Одна-единственная папка без названия.

– Чёрт, – выругалась Алиса. – И что теперь? Будем подбирать? Дата её рождения? Имя собаки?

– Непродуктивно, – отрезала я и, включив на телефоне режим видеосвязи, набрала номер сына.

– Мам, ты где? У меня тут рейд через десять минут, – раздался в динамике недовольный голос Кирилла.

– Рейд отменяется. У меня для тебя квест поважнее, – я переключила камеру и показала ему экран ноутбука. – Видишь? Мне нужно то, что внутри. Быстро. На всякий случай.

На том конце провода послышалось хмыканье и щелчки клавиатуры. Кирилл даже не спросил, что это. Он просто делал.

– Простенькая защита, – через минуту констатировал он. – Ядро две тысячи восьмого года. Папаша на таких же серверах свою первую соцсеть для хомячков поднимал. Пароль – название песни. Её любимой. «Полковнику никто не пишет». Вводи без пробелов, в нижнем регистре. И, мам… Будь осторожна.

– Спасибо, сын. Ты лучший, – я отключилась и ввела пароль.

Папка открылась. Она называлась «Проект “Пандора”». Внутри были десятки файлов: сканы оффшорных договоров, записи телефонных разговоров, скриншоты переписки, схемы вывода денег, компрометирующие фотографии мужа Ксюши с очень известными и очень женатыми людьми. Это была не просто грязь. Это была ядерная бомба.