Проклятие Ариннити

Пролог — Ошибка №1: я открыла рот.

Дисклеймер 18+

В тексте присутствуют сцены жестокости и эротические эпизоды. Автор не романтизирует насилие и деструктивное поведение. Если вы чувствительны к данным темам или грубой лексике, пожалуйста, воздержитесь от прочтения.

Сердце — глубже морей, горячей огня,

Не давай ему высохнуть и остыть.

Если хочешь, чтоб демон пустил тебя,

То не бойся сам его отпустить.

(с) Defin

Ничего бессмертного в мире нет — все рано или поздно падет под стопой бога Ненависти. Я же лишь его тень, что привыкла сражать любые миры по одному его слову. Взгляду. Жесту.

Простой воин без имени, которого боялись многие. А в большинстве галактик ходили легенды о той, что создавала армии из пустоты и одним взглядом могла склонить половину вселенной на колени.

Младшая дочь, но любимый палач, выкованный для расправ. Та, что выполняла свой страшный долг без малейших колебаний и сомнений. Лишь отголосок чужой воли, лишенный права на вопрос «почему».

Почему я вновь ступала по разгромленному пепелищу, которое прежде было венцом творения целой популяции?

Я никогда не находила ответов, которые искала. Моим уделом было вечное скитание по землям, багровым от запекшейся крови.

Потому мой пустой взгляд так задумчиво цеплялся за руины, изучая витиеватые конструкции зданий — тонкую работу тех, кто верил в зыбкое «навсегда». Они выстраивали настоящие лабиринты многослойных ульев, в которых затаились последние дрожащие остатки жизни. И целая планета, когда-то процветавшая, теперь дышала обугленным воздухом и ожиданием скорого конца.

Мои твари, сотканные из тьмы, злобы и необузданной ярости, двигались бесшумно, как дрессированные ищейки. Они чутко шли по следу страха, выискивали уцелевших и безжалостно приносили их в жертву, утоляя бездонный голод бога Ненависти.

Я без раздумий жертвовала пешками на пути, считая честью служение своему создателю. Все из-за огромного страха перед ним. И еще большей любви, которая вела мой клинок сквозь годы и миллиарды чужих глоток.

Вот и сейчас череп под подошвой так смачно хрустел, пачкая подол алого плаща — самого практичного цвета для моей работы. Однако мой взгляд никогда не падал так низко в грязь.

Ни разу я в стремлении к цели не задавалась ценой вопроса.

Эту ношу всегда делил со мной мой бессмертный спутник, чья преданность была так же слепа и пуста, как беззвездное ночное небо. От его нежного шипения на ухо вечно тянуло мертвецким холодом:

— Еще один мир скоро падет. Отец будет доволен. Ликуйте же, госпожа, — пел свои сладкие речи бескрылый дракон, обвивая мою шею в смертельном захвате.

Он — подарок бога Ненависти. Концентрат первозданной мощи, способный низвергать целые миры. Он — всего лишь искусный ошейник, лишенный способности принимать истинную форму.

Обращенный в камень, дракон был обречен служить моим продолжением, как и я — его. Пусть мы были никем по отдельности, но становились абсолютной силой вместе. Эта жуткая, искалеченная связь была единственным, что нам принадлежало по-настоящему.

И все же хладнокровный ящер был прав. Всегда раздражающе прав. Мне полагалось ликовать, предвкушая новую победу и прилив свежих сил, выжатых из чужих страданий и боли. Однако мой вдох в прожженном гарью воздухе никак не наполнял легкие ни кислородом, ни смыслом.

Я убеждала себя, что не нуждаюсь в подобных вещах, но пальцы вопреки воле тянулись к шее. Поправляя удушающие витки белого каменного хвоста, я выиграла крошечный миг передышки для того чтобы ненадолго прислушаться к чувствам в полой грудной клетке.

Тщетно. Поднимая взгляд в черное небо с мертвыми звездами, я поняла, что давно перестала чувствовать хоть что-то. И потому прислушивалась к этой внутренней тишине, как к часовой бомбе, но пустота внутри меня вибрировала в такт падающим бастионам — монотонно и ровно.

Резкий, отчаянный крик женщины выдернул меня из стазиса, точно по щелчку. Я повернула голову и увидела ее — почти ребенка в глазах вечности, державшую оборону у входа в свое полуразрушенное святилище.

Монахиня отчаянно защищалась, используя оружие, которое с поразительной эффективностью разило моих тварей. В моих глазах, темных, как сама бездна, пульсировало отражение чистого сияния, зажатого в ее бледной руке. И хотя раненые тени выли, а их утробный рык требовал немедленной расправы, я замерла, узнав амулет — солнце, заключенное в круг.

Мои губы тронула пренебрежительная ухмылка. Я сделала шаг к женщине, столь отчаянно цеплявшейся за руины своего прежнего мира. Но, подойдя ближе, я осознала: жизнь, за которую она боролась, вовсе не была ее собственной.

В корзине за спиной жрицы, в полумраке разрушенного алтаря, захлебывался криком крошечный сверток. Этот голос звенел, точно самая высокая нота скрипки, прорезающая какофонию апокалипсиса, который я сама же сочинила. И теперь финальный аккорд дрожал в воздухе, как петля суицидника на ветру.

Сияние инородного света жгло кожу порождений Ненависти, покрывая ее волдырями и заставляя тварей бесноваться на октаву выше, чем я планировала.

Только меня эта сила никак не могла задеть.

— Изыди, чудовище! — крик сорвался с ее губ, полный слез, соплей и безысходности. Женщина отчаянно размахивала сияющим амулетом, словно могла этой игрушкой прогнать смерть с порога.

Моя холодная улыбка на губах давно ничего не значила. Медленно, словно дирижер, готовящийся поставить точку в затянувшемся реквиеме, я вскинула руку — и покорная моей воле реальность начала крошиться, обрушивая остовы зданий.

Пламя вспыхнуло за силуэтом женщины, отрезая ей путь к отступлению, и затанцевало в соборе сальсу. Горящий бархат и древний ладан смешались в единый удушливый запах — аромат финала, который я вдыхала сотни раз. Он неизменно оставлял во рту вкус желчи, напоминая о цене моего мастерства.

Горечь стала почти невыносимой, когда женщина в последнем отчаянном рывке выхватила из-под огненного ливня рыдающего младенца. Одним резким движением она успела оттолкнуть его в сторону, даруя шанс на жизнь, но сама осталась под падающей балкой, что рухнула на нее с гулким звуком смертного приговора.

В одно мгновение ее тело оказалось погребено под горой раскаленной золы, обещавшей стать ее могилой. И все же, на самом пороге небытия, она вскинула голову. Ее взор, в котором ужас переплетался с непоколебимой решимостью, столкнулся с моим — бесстрастным, темным, лишенным и тени сострадания.

Губы жрицы дрожали, но пальцы с яростной силой все еще сжимали сияющий амулет. В последний миг, почти выдыхая вместе с жизнью, она прошептала единственную просьбу:

— Прокляни ее, Ари́ннити.

И на секунду, всего на одно короткое мгновение, но мне удалось увидеть в глазах той женщины нечто, имеющее цену и ценность, — настоящую веру.

Она в последний раз сжала амулет, и тот сдетонировал, обратившись в сверхновую. Ослепительная волна захлестнула реальность, испепеляя все на своем пути праведным гневом. Мои верные тени, охваченные агонией, в ужасе жались к моей спине, страшась исчезнуть в этом безжалостном сиянии. Они стойко держались на ногах до последнего — пока еще было за что держаться.

Но даже в меня этот свет впивался сотнями игл, десятками жал, заставляя признать мощь, перед которой не пошатнулись бы разве что многовековые титаны. В какой-то миг понятия земли и неба и вовсе просто исчезли, а я начала тонуть в свечении, лишившем меня любой гравитации.

— Ты убила мою дочь. Стерла с лица земли мир, который был мне дорог. И превратила в пепел мои святыни...

Этот голос, звучавший одновременно внутри и снаружи, напоминал течение реки. Он обволакивал меня, убаюкивал ложной мягкостью, однако в его глубине скрывалась готовность в любой миг сомкнуться над моей головой и безжалостно утопить в толще затаенного гнева.

Я предстала перед богиней Любви — заклятым врагом бога Ненависти, чья вековая вражда брала свое начало еще с первых дней мироздания. Их Прародители — Смерть и Жизнь — лишь бесстрастно наблюдали за этим противостоянием, пока хрупкая чаша равновесия во вселенной не перевешивалась в чью-то сторону.

Так прекрасная Ариннити неустанно ткала миры из света и дыхания звезд лишь для того, чтобы я, возглавляя легион тварей моего отца, однажды могла низвергнуть их или поработить.

Богиня знала это. Она чувствовала на моих руках кровь миллионов своих павших детей, и слепящий блеск молний в ее глазах предвещал мне неминуемую расправу.

Однако пугало меня лишь то, как крепко она сжимала в руках мой родной ошейник — белого дракона, что еще миг назад обвивал шею живым кольцом. Теперь он извивался, шипел и вонзал клыки в пустоту, изо всех сил пытаясь вырваться, но Ариннити швырнула железный хвост в портал, как ненужный мусор.

Мусор, в котором была заключена вся моя сила.

Я застыла в безбрежной пустоте — беззащитная, уязвимая, но сохранившая внутренний стержень. В воцарившейся тишине мой тон прозвучал нарочито ровно, чуждый любому трепету:

— Ну и? Что дальше? Убьешь меня?

Короткая пауза. Ровный вдох. Ни дрожи, ни мольбы, которой ожидала богиня. Лишь жуткий оскал и короткая просьба:

— Тогда не тяни.

Холод в моем тоне был пропитан сотнями лет скитаний и поклонением самому жестокому из богов. Служение ему давно выплавило из меня весь страх, а сердце превратило в беспристрастный камень.

Потому я с демонстративной отрешенностью повела плечом, сбрасывая с себя липкое осуждение той, чей образ непогрешимой святости был возведен в абсолют мириадами последователей. И только благодаря этим фанатично преданным душам Ариннити имела хоть какой-то вес.

На деле ей поклонялись даже те миры, которых она не создавала, но за которыми чутко присматривала, словно любящая мать. Это даровало ей колоссальную власть — мощь, позволявшую раздавить меня без остатка одним капризным щелчком пальцев.

Однако быстрая смерть явно казалась богине слишком милосердным даром. Ее медовые ноты голоса, звенящие трелью, стали прелюдией к моей личной пытке:

— Дочь Ненависти… неужели ты и вправду думаешь, что я так просто подарю тебе перерождение? Что верну тебя под крыло твоего драгоценного отца? — ее губы растянулись в призрачной, издевательски мягкой улыбке. — Ведь он единственный, кого ты способна любить во всей вселенной, не так ли?

Меня мутило от этой нежности — насквозь фальшивой, пропитанной ядом покровительственного превосходства. Ее пальцы, невесомые, как прикосновение сна, скользнули к моему лицу. Она унизительно вскинула мой подбородок вверх, вынуждая в упор взирать на ее триумф.

В эти поразительно сияющие, глубокие глаза без цвета, который я могла бы описать. В них жила и отражалась та вечность, которую мне никогда не дано было познать.

И от этих чувств — беспомощности и покорности — меня тоже тошнило. Но я даже не могла пошевелиться, когда она, окутанная напыщенно-ярким сиянием, с золотой короной в волосах, наклонилась ближе и прошептала вкрадчиво, тягуче, обжигая меня дыханием:

— Я не столь милосердна, как ты думаешь. За твои грехи я заставлю тебя… жить. Молиться. И страдать…

Я нагло оскалилась и перебила с тем же передразнивающим придыханием, чувственно выплевывая банальное ругательство прямо в лицо богине:

— Иди. На. Хуй.

И впервые на одухотворенном лице пошла заметная трещина. Сквозь нее начала просачиваться та самая гниль, которую Ариннити так тщательно прятала за ширмой безупречной праведности.

Мой смех в ответ на ее гримасу был зубастым и желал сделать этот укус еще более болезненным, когда я, театра ради, саркастично подметила:

— Ты так много говоришь о «любви», но сама ею не занимаешься? Как лицемерно для той, кто вечно о ней проповедует.

И с каждой моей колкой фразой, казалось, я все глубже вонзала острую шпильку в плоть божественного спокойствия. А Ариннити в ответ вдруг начала разрастаться в пространстве, точно набухающий снежный ком, что вот-вот сорвется лавиной, способной похоронить меня живьем.

Не хотелось этого признавать, но даже мне пришлось прикусить язык. Я поняла, насколько сильно задела ее — божество, чьи тонкие струны души, казалось, вообще не должны были дрожать.

Это стало очевидно, когда она заговорила вновь, и ее голос превратился в ледяную бурю, полную режущего снега:

— Посмотрим, как тебе понравится такая любовь! Наслаждайся ею, девочка. Пей до дна, пока не пойдет она носом. Пока не обернется пыткой и не задушит тебя темной, страстной ночью.

Она хмыкнула, смакуя собственные слова, как лучшее из вин:

— Ведь ты никогда не будешь одна, но всегда будешь одинока. И в этом будет твое проклятие.

Приговор богини Любви был безжалостен и безапелляционен. Мой оскал на губах в ответ — разбитое стекло, служившее мне единственным оружием против той силы, с которой любая борьба была бы тщетна.

Но, видит Смерть, я все равно не удержалась.

Подняла руку и показала ей один-единственный палец — мое последнее слово и непрошеный совет с намеком на то, куда ей следует сходить.

Лед в глазах Ариннити мгновенно вспыхнул яростным пламенем. Ладонь взлетела вверх и ударила меня — резко, наотмашь — с той силой, от которой рушились звезды. Поверженная, я падала спиной в черную бездну портала, точно котенок в ведро на утопление.

Но, что хуже всего, я знала: это падение — не конец.

Это лишь пролог

моей новой,

проклятой истории.

Глава 1 — Приземление в грязь.

Тело — тесная клетка. Из комнаты — только в кому.

То ли сразу добить, то ли вырезать по-живому.

Ты не вырастишь рай из геенны, цветы из тлена.

[из осколков и кубиков не возвести вселенной]

(с) книга теней // Вивиана

Мой краткий миг борьбы, учащенный пульс, внутривенный жар — все это лишь отголоски задушенного страха внутри. Он парализовал меня на ту бесконечную долю миллисекунды, пока я неслась сквозь мириады галактик.

И все ради того, чтобы спустя мгновение меня вышвырнуло наружу унизительным плевком в незнакомый мир. Мое появление в нем было похоже на рождение нежеланного ребенка.

Я лежала полумертвой на выжженной траве, не в силах пошевелить и пальцем, молча глядя, как медленно заливалось вычурным, неестественно ярким голубым цветом незнакомое мне небо.

Селянин, что набрел на меня, решил, что я и вправду сдохла. И, как достойный представитель своего убогого вида, первым делом решил… надругаться над трупом.

Что ж, в каком-то извращенном смысле это было даже иронично. Женщины швыряли в меня проклятия, а мужчины — в грязь. Хоть какая-то стабильность была в этой вселенной.

Но мне пришлось собраться с силами и откинуть прочь бред о коматозном теле, которое было в шоке от столь чудовищных изменений в мире, гравитации и чувствах, внезапно вложенных в него.

Так что инстинкт самосохранения сработал за меня.

Я взревела — глухо, как раненый зверь — и ударила. Врезала мужчине в нос с такой силой, что смачный хруст донесся даже сквозь монотонный звон в ушах.

Непослушные пальцы крюками впивались в траву и землю, ломая до мяса непривычно мягкие ногти. Они пытались утащить меня подальше от безумца и нащупать спасительные нити магических сил под кожей.

Все было тщетно.

И я осознала там, судорожно хватая воздух губами, что действительно встряла. Глубоко, по самую шею, в болоте бессилия и неизведанного до этого мига страха за собственную жалкую жизнь.

Мужик, матерясь, пытался добраться до меня загребущими руками. И когда одна из них — тяжелая, цепкая и грязная — сомкнулась на лодыжке, что-то внутри сорвалось. А его фразочка добила окончательно:

— Не сопротивляйся, красавица.

Зря он это сказал.

Ведь в панике и бесконтрольном страхе я с размаху ударила его свободным сапогом прямо в лоб. Это заставило селянина с коротким криком отпустить несчастную ногу, которой я уже сознательно, хищно и точно добила его вторым ударом меж глаз.

И не убила я третьим лишь потому, что меня саму безумно колотило изнутри, словно в моем внутреннем мире вдруг произошло землетрясение. И оно уничтожило меня, расплющило и превратило в нечто, чем я не могла являться по определению, — обычным человеком.

Я, поднимаясь на шатающихся ногах, с минуту в шоке смотрела на руки так, словно сомневалась в собственном существовании, и просто наотрез отказывалась верить в произошедшее.

Разлетевшийся меж деревьев истошный вопль отрицания был чистым и абсолютным катарсисом, который, достигнув самой высокой ноты, закончился ярким надрывом.

Но лопнувшая струна еще долго вибрировала эхом во мне даже там, в тишине леса, когда я надсадно дышала и пыталась собрать себя по кусочкам. Знала: не выйдет, как долго бы я ни собирала эти режущие осколки.

И со странной влагой на глазах, застилавшей мне взор на бессовестно безразличное, но потрясающе красивое лазурное небо, я потерянным взглядом уставилась на коня моего несостоявшегося насильника.

Кобыла в ответ на вопль пренебрежительно фыркнула и затопталась на месте, заставляя прицепленную к ней телегу грузно поскрипывать. И мне не оставалось ничего иного, как разделить свою тяжелую ношу еще хоть с кем-то.

— Не сопротивляйся, красавица, — мрачно усмехнулась я, осторожно поглаживая гриву дрожащими пальцами.

К счастью, за это мне не прилетело копытом меж глаз.

Рабочая лошадь, повидавшая за жизнь немало дерьма, оказалась подходящим компаньоном — тем, кто мог помочь убраться подальше от этого леса, в котором меня навсегда прокляли.

И я из принципа прокляла лес в ответ. Пусть даже нужных сил во мне для этого уже не было. У меня в принципе больше никаких сил не осталось.

Ариннити вместе с моей магией, казалось, выкачала из меня нечто большее, чем просто могущество, — она обнулила меня до состояния ничто, до самых примитивных настроек.

Их в щепки ломали моя память и знания о сотнях подобных миров, которые все еще были со мной. Из-за них я неизбежно начинала складывать в голове ужасный пазл: полноценную картину, в которую меня насильно запихнули против моей воли.

И когда я добралась до ближайшего поселения на украденной повозке, картина наконец стала полной.

Проклятие богини Любви сделало меня воплощением мечты для каждого смертного мужчины, заставляя их влюбляться в меня поголовно и безотказно. Просто кому-то хватало выдержки и сил, чтобы контролировать себя даже под действием проклятия. Другие же мгновенно превращались в животных, готовых перегрызть мне горло лишь за один случайный взгляд в их сторону.

И любовь, как оказалось, — понятие крайне растяжимое.

Я осознала это в первый же день, когда один мужик с глазами блаженного идиота предложил переписать на меня все имущество: три коровы, покосившуюся хибару и дочь, которую «все равно не жалко». А второй, с тупыми вилами в руках и острой похотью в голосе, гнался за моей лошадью с криком:

— Постой! Я тебя так оприходую, что ты ходить больше никогда не сможешь!

И хуже всего было то, что они все действительно верили: это — любовь.

Однако вскоре мне пришлось узнать, что страшнее мужчин в этом мире были женщины. Они ненавидели меня слепой, бездумной яростью. Некоторые — из-за ревности к мужьям, пускающим на меня слюни, а другие — просто из бессознательной злобы, заставлявшей их плевать мне в спину и проклинать то шепотом, то дикими криками, которые собирали вокруг слишком много любопытных.

Я была поражена, что местные не решили повесить меня на площади сразу же, просто за дерзость огрызнуться в ответ жене деревенского старосты. Та визжала на всю деревню, сверкая гневными глазами и порицательно тыкая в меня жирными пальцами:

— Ведьма! Сглазила мужа моего! Околдовала! Я тебе патлы вырву, чтобы другим неповадно было!

Мне было почти грустно осознавать, что она ошибалась.

Никакой ведьмой я не была. Иначе выжгла бы ей глаза с такой искренней радостью, что это, пожалуй, стало бы первым приятным событием за весь день. Но после ее угроз и криков я решила: заночевать в лесу мне будет куда безопаснее, чем оставаться среди этих добродетельных людей с вилами.

И в тот же вечер мне открылись все прелести бытия смертных. Потому что я узнала на собственной шкуре, как болезненно желудок может сворачиваться в тугой узел от голода, а тело — этот хрупкий, бесполезный кусок мяса — так быстро накапливать усталость. Она гнула меня дугой к закату поразительно прекрасного спутника местной планеты.

Глядя на градиент желтых, алых и фиолетовых оттенков, которые вырисовывали на облачном небе лучшие картины во вселенной, я думала о том, насколько же эта планета была прекрасна в творении Ариннити. Ведь то море зелени, буйство сочных запахов и диких, огромных цветов вокруг могли легко пленить мечтательные умы многих поэтов.

А я изгнанницей сидела в этом мире на колючем сене и жевала недоспевшие яблоки в примитивном желании заглушить страшный голод и злость, что клокотала во мне от дикой несправедливости.

Оттого, что я, некогда всемогущая, оказалась выброшенной в чужой мир, будто старая половая тряпка. Богиня просто решила сжечь меня на запале моих же непомерных амбиций.

Но я верила — нет, знала: отец найдет меня.

Бог Ненависти не забудет свою дочь. Я знала, что он вытащит меня из этих джунглей, спасет от тупых дикарей и вернет мне то, что было моим по праву, — власть, силу и моего дракона.

Потому что без этого… я не знала, как жить. И все же жила.

Вот только утром, согнувшись в три погибели в густых кустах, я была этой жизни далеко не рада. Просто съеденные зеленые яблоки выходили мне тем еще боком.

Моя гордость, некогда отполированная до зеркального блеска, теперь подернулась мутной пеленой в этой новой реальности. В ней мне пришлось учиться воровать и выживать так, как я только могла, — криво и из рук вон плохо.

Потому что на деле, пока я не закрывала базовые потребности тела, мне было совершенно насрать на красоту местных пейзажей — в прямом и переносном смысле.

Очень быстро мой мир сузился до двух приоритетов: личной безопасности и сытого желудка. Последний особенно старательно напоминал о себе — глухо и мерзко урчал, словно изнутри меня выл какой-то мелкий демон.

Но уже с первым пунктом все было не так просто. За неделю меня трижды поймали за руку, когда я, как последняя дилетантка, пыталась вытащить что-нибудь съестное с лавок. И всякий раз меня отпускали, стоило купцам заглянуть в мои голодные глаза и влюбиться без памяти.

Проклятие всегда работало безотказно.

— Ну постой же, милая! Дай хоть угощу… — блеял самый хитрый из них. Тот, что секунду назад под прилавком посыпал чем-то подозрительным свою выпечку, прежде чем протянуть ее мне.

Спасаться от таких иной раз приходилось бегством. И давалось оно мне с чудовищным трудом из-за медлительности и слабости, которые достались вместе с этим телом, как еще одно нелепое проклятие.

Мне буквально пришлось заново учиться делать все, что раньше казалось закономерным. Вот только, прежде чем я наработала хоть какую-то ловкость и выносливость, прошло слишком много времени.

Я до сих пор не понимала, почему не сдохла в первый же свой проклятый год человеческой жизни, пока скиталась по бедным городам и селам. Ведь моментов, когда я замирала у пропасти, а то и оступалась, перелетая за край, было предостаточно.

Каждое подобное падение оставляло отметины на моей закостенелой душе. Вырубленные засечки из шрамов на тонкой коже по сравнению с этим — мелочь.

Но на деле все, что тогда удерживало меня от падения в бездну, было одной-единственной мыслью: конец уготован любым богам. Даже таким, как Ариннити. Я пообещала ей, что сделаю его исторически запоминающимся. И, по возможности, чудовищно жестоким.

Хотя бы за то, что она додумалась бросить меня в самый отдаленный, глухой и забытый угол вселенной. В место, которое не значилось ни в одном из крупных галактических архивов.

Этот забытый дистрикт не имел в себе ни капли стратегической ценности, ни редких ископаемых, за которые стоило бы бороться. Планету даже не попытались узурпировать и впихнуть в жесткие рамки космической империи порядка — она попросту была никому не нужна.

Хотя из книг и городских хроник я быстро поняла: местные считали свой мир вполне прогрессивным. Их наука уже научилась коптить небо фабричным дымом, гнать пар по трубам, зажигать газовые фонари и продавать прогресс в лавках с латунными вывесками.

Потому, изрядно устав от ночевок в купеческих повозках и дешевых трактирах, я в конце концов выбрала из всех доступных дыр ту, что особенно старательно пыталась косить под цивилизацию, — столицу Гвиннет.

Портовый город с кирпичными крышами, каналами, башенными часами и узкими улицами, где слишком легко терялись не только кошельки, но и люди. Днем здесь грохотали мануфактуры, звенели мастерские и оседала на лицах угольная пыль, а ночью Гвиннет тонул в приятном желтом свете газовых фонарей, сигаретном дыме, вони сточных канав и музыке дорогих борделей.

У столицы были и другие весомые плюсы: высокие стены, прячущие от нечисти, от которой я уже изрядно набегалась, и невиданная роскошь — возможность раствориться среди тысяч чужих лиц. Для людей с окраин сама работа медных труб все еще казалась почти чудом, для меня — вполне достаточным поводом остаться.

Ради этого я была готова терпеть и толпы похотливых мужчин, и вечно злых женщин с их странной модой: простолюдинки ходили в неприлично коротких платьях, а высокие леди, наоборот, прятали лица от солнца за кружевными зонтиками, а тела — за летящими шелками и обилием рюш.

Я иронизировала над их нарядами после приезда в город ровно до тех пор, пока впервые не нарвалась из-за этого на неприятности.

Все началось с глупого публичного спора с одной высокородной куклой. Та посреди бела дня плевалась в меня ядом за то, что я, видите ли, оскорбила ее одним-единственным смеющимся взглядом, потерявшимся где-то среди слоев ее чрезмерно пышных юбок. Они жили собственной жизнью: раздувались, как паруса на ветру, и при каждом шаге будто пытались прикончить хозяйку, путаясь вокруг тонких каблуков.

— Простолюдинка! Ты смеешь смеяться надо мной? Надо мной?! — ее голос звенел, как плохо натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. — Я Лили де Грентар, дочь герцога! Извинись немедленно!

Девчонка тонула в собственном гневе так же нелепо, как и в оборках своего наряда. А я, увидев подобное впервые, с пустым желудком и мозгами, поджаренными солнцем до хрустящей корочки, не выдержала и расхохоталась, едва не подавившись украденным яблоком.

— Ох, прошу прощения, леди, — выдавила я сквозь смех, — я не хотела мешать вашим юбкам идти впереди вас.

Новый порыв соленого ветра заставил те самые юбки раздуться до уровня самомнения их хозяйки. Девица залилась краской до корней волос и затряслась так, что рюши на томной груди затрепетали.

Поняв, что слова закончились, а последние крохи достоинства унесло тем же ветром куда-то за кирпичные крыши, она набрала воздуха и завизжала фальцетом:

— Стра-а-а-жа!

На ее капризный писк тут же устремились красавцы в синих дублетах — местная охрана порядка, с которой я еще не успела познакомиться и, по разумным соображениям, знакомиться не собиралась.

Яблоко сорвалось из пальцев и покатилось по мостовой, а я уже готова была рвануть с места, но не успела даже развернуться. Мужчина, на чьем дублете сверкали золотые звезды, не стал тратить время на вопросы: его ручной арбалет взмыл вверх и нацелился прямо в мое каменное сердце.

Я подметила, как вдоль стального корпуса тускло блестели латунные механизмы. Под кожухом сухо щелкнула пружина, а в барабане уже ждали новые болты на случай, если первый залп не окажется достаточно убедительным.

— Стой. Еще один шаг — и он станет последним, — произнес страж таким ледяным тоном, что даже раскаленный воздух дрогнул.

Очевидно, я была безнадежна. Ни время, ни проклятия, ни даже страх смерти не могли превратить меня в примерную девицу. Пиетета к высоким чинам во мне не появилось, а язык за зубами я держать не хотела принципиально. Потому и усмехалась слишком широко и спокойно для загнанной в угол.

— Ладно, сдаюсь, — произнесла я обманчиво мягко. — Но надеюсь, вы готовы к тому, что будет дальше?..

Они еще не понимали, что скоро сойдут с ума, но я знала: их взгляды вот-вот затянет проклятая дымка, и с этой минуты каждый из них будет любить меня так яростно, как может любить только обреченный.

Вот только кто из нас был обречен: они или я?

Глава 2 — За красоту и дурное чувство юмора.

Я умею выстраивать такую браваду, такой забор,

но внутри у меня так жутко - да вы залезьте.

Я из тех, кто сворачивает десяток гор,

а потом спотыкается прямо на ровном месте.

(с) Ананасова.

Я царапалась, рычала и яростно билась в оковах, но все было тщетно: меня бесцеремонно впихнули в сырую камеру. Решетка захлопнулась с тяжелым лязгом. Два замка поочередно скрипнули под ключом, после чего страж сухо отрезал:

— Подумай над поведением до завтрашнего суда.

Меня притащили в Цитадель Стражей — обитель, насквозь пропитанную иронией. Здесь правосудие ютилось под одной крышей с теми, кого оно карало. Над поверхностью располагался гарнизон и суд, что вершил закон, а под ней темницы для тех, кому этот закон был до одного места.

Однако куда сильнее меня поразил мой конвоир. Я уставилась на него, раздавленная недоумением. Как, скажите на милость, он прошел весь путь со мной и не свихнулся от проклятия? Почему еще не превратился от любви ко мне в маньяка, романтика или чудовище?

Примерно таким, каким стал его напарник с прилипшей сальной ухмылкой на лице. Он привалился к решетке, скрестив руки, и склонил голову набок, мурлыча так, что захотелось вырвать ему язык:

— С такими формами думать ей совершенно излишне. Она виновна уже потому, что слишком хороша для этих подземелий.

Но страж, чьи плечи украшали золотые звезды, испепелил взглядом приятеля. Тот явно находился на ранг ниже, раз у него таких цацок на синем дублете не было.

— На выход, — отчеканил он тоном, не терпящим возражений.

Проклятый попятился прочь, как побитый пес. Старший же в последний раз скользнул по мне равнодушно взором, но после тут же ушел, бросив едва заметному в поле моего зрения рыжему дежурному на посту:

— Не спи, рядовой.

Парень подскочил с такой прытью, что с глухим стуком ударился коленями о край массивного стола. Он мгновенно вытянулся в струнку и торопливо ударил кулаком в грудь, отдавая честь:

— Есть, сэр! — выкрик оказался чересчур громким. Он ударился о каменные своды темницы и раскатистым эхом пронесся по коридору.

Когда тяжелая дверь за стражами захлопнулась, выдохнули мы оба: дежурный — от облегчения, а я — от горькой досады.

Учитывая мой послужной список за год жизни с проклятием — от наглого воровства до безразлично холодных убийств тех, кто покушался на мою жизнь, — мне было практически смешно, что за решеткой я оказалась из-за задетых чувств богатенькой леди.

Эта постановка заслуживала звания низкосортной комедии.

Времени у меня было в избытке, позволяя обглодать всю иронию происходящего до самых костей. Крысы, снующие по углам, казались удивительно участливыми — вероятно, они просто заботились о своих пустых желудках, не сводя глаз с моей миски.

Когда холод камня окончательно пробрал до костей, а запах плесени стал привычным, я устала себя жалеть. Скука заставила меня обратиться в слух, ловя малейшие признаки жизни за пределами решетки.

Забавным развлечением стал тот самый парнишка с копной рыжих кудрей. Он снова и снова бормотал странные сочетания звуков, упорно выполняя один и тот же набор движений руками, будто заводная кукла. После каждой неудачи он хмурился, тер конопатый нос и вновь склонялся над громадным фолиантом, распластанным на пыльном столе.

Вот только этот бесконечный галдеж нравился далеко не всем невольным слушателям в тюрьме. Один из ближайших к посту заключенных — некий крайне басистый тип — прорычал из клетки нечто шепеляво-угрожающее:

— Еще раз откроешь пасть, конопатый, я выйду и убью тебя этой сраной книжицей.

Жуткий грохот удара железным кулаком по прутьям решетки должен был до смерти напугать юнца на посту. Однако тот лишь тоскливо вздохнул и упрямо продолжил бормотать заученные слоги, сопровождая их движениями длинных кистей.

Второй удар, громче первого, словно прорвал в парне невидимую плотину. Раздражение взметнулось волной и достигло точки кипения. В следующую секунду с его пальцев сорвался сноп огненных искр, которые змеей устремились к обидчику.

Яростный рык задиры вмиг сменился девчачьим писком, когда тот отпрянул от полыхнувшего огня и, разом заткнувшись, забился в самую дальнюю дыру своей камеры. Я же, напротив, подалась вперед, жадными глазами наблюдая за этим явлением. Прислонив лоб к ржавым прутьям, я прошептала с предельной осторожностью:

— Мальчик... каким чудом тебе удалось приручить частицу первозданной силы своим бубнежом?

Взгляд его изумрудных глаз цепко впился в мои — цвета полночной мглы. В них застыл тот самый мрак, что некогда обитал внутри меня и поглощал целые миры. Теперь от прежней мощи остался лишь призрачный след, не способный внушить трепет даже этому юнцу.

Возможно, именно поэтому он только коротко фыркнул, сдув непослушную прядь цвета созданного им пламени, и нехотя признался:

— Ты про Хаос? С большим трудом, как видишь.

Для наглядности своих переменных успехов он вновь пробормотал ту же бессвязную тарабарщину, но, как и прежде, ничего не произошло. Это заставило парнишку заметно скиснуть: он устало вздохнул, ссутулился и смиренно уткнулся в страницы фолианта.

Я нахмурилась, силясь разгадать эту загадку, и принялась бездумно вторить его шепоту, повторяя сочетания звуков, лишенных для меня всякого значения.

Один раз. Пятый. Пятидесятый.

А на сто десятый раз в груди, где царило выжженное пепелище, я почувствовала нечто похожее на такую знакомую мне искру. Раздуть ее до размеров реальности мне стоило титанических усилий.

Крохотный язычок пламени, вспыхнувший на ладони, в тот миг был для меня практически священным. Его тусклый свет озарил кожу и многочисленные трещины в моей душе. И моя едва заметная улыбка была красноречивее тысячи слов: я сумела отыскать тропу к утраченной магии.

Оказалось, Ариннити заплела ленты силы в совершенно непривычную для меня форму: слова, жесты, руны — все то, в чем я прежде никогда не нуждалась. Ведь раньше магия была частью моего существа, столь же естественной, как само дыхание. Но только сейчас я впервые осознала, каково это — быть целой даже без моей «второй половины», дракона, по которому я скучала безостановочно. Ноющая пустота в груди никуда не делась, но по моим венам вновь заструился Хаос — блеклый и слабый, но сладкий, точно густая патока.

Мальчишка на посту, завидев мой триумф, буквально взвыл от восторга. Осознание того, что я подчинила силу гораздо легче и эффектнее, чем он сам, заставило его вскочить с места. Он подлетел к решетке, засыпая меня вопросами и едва не захлебываясь от избытка чувств:

— Ты… Ты ведьма? Невероятно! Как ты это сделала?!

— Так же, как и ты, с большим трудом, — с усмешкой призналась я, небрежно перекатывая пламя между ладонями и согревая замерзшие пальцы.

Свет огня плясал на моей коже причудливыми тенями, живыми и подвижными, точно юркие змеи. Именно тогда, сквозь прутья ржавой решетки, я впервые поймала на себе чужой взгляд, полный искреннего любопытства. В нем читалась тяга не к моему телу, а к тому, что пряталось в самых глубинах моего существа — к той части души, в которую обычно никто не осмеливался заглянуть.

А этот растрепанный мальчишка вдруг оказался смелее прочих. Он притащил тяжелый фолиант, опустился прямо на каменный пол по другую сторону камеры и с благоговейным трепетом, с каким смотрят на падающие звезды, спросил:

— А вот такую штуку… ты сможешь сотворить?

Черточки и закорючки незнакомого языка на бумаге ровным счетом ничего мне не сообщали, пускай на их общем языке я изъяснялась без труда. По этой причине стражу пришлось набраться терпения и разжевывать каждое слово по слогам, сопровождая объяснения нужной интонацией и плавными взмахами рук.

И пусть не с первой попытки, но Хаос все же поддался мне. Он неохотно сложился в нечто до ужаса прекрасное: черную розу, распустившуюся прямо в моей ладони. Ее шипы порезали палец любопытного юноши, когда тот попытался забрать у меня из рук сотворенное чудо.

Алая капля крови ярким росчерком отметила грязный пол между нами. Я ожидала, что боль заставит парня отпрянуть, однако его глаза вспыхнули лишь ярче.

— Да ты и вправду ведьма! — с придыханием выдохнул он, и в его тоне отсутствовала даже тень страха. — Ты хоть знаешь, насколько редки такие способности? Тебе необходимо вступить в Магистериум!

Согласно объяснениям парня, Магистериум являлся местным подобием магической академии, неразрывно связанной с Цитаделью Стражей. Данная структура осуществляла жесткий контроль над каждым обладателем Хаоса. Такие юнцы, как Питер, обучавшиеся у горстки захудалых магов, были обязаны проходить военную подготовку и носить форму с золотыми звездами до гроба.

И пока он с упоением расписывал причины, по которым я обязана была согласиться на это сомнительное удовольствие, мои брови сходились у переносицы все плотнее.

Картина складывалась слишком ясно: во взгляде мальчишки отсутствовала та самая мутная пелена, рожденная моим проклятием. Мои чары разбивались о невидимую преграду. Роль щита исполнял синий дублет, а если точнее — крошечная золотая звездочка, гордо сиявшая на его плече. Такие же я заметила и на рукавах того стража, что запер меня в этой клетке.

Вывод был прост: носители звезд были магами, которых сам Хаос защищал от проклятия Ариннити. Они были защищены от меня. А я — от них.

Но у меня оставалось другое оружие — моя улыбка. И потому я лукаво склонила голову набок и мягко усмехнулась.

— Не спеши. Мне бы для начала просто выйти отсюда.

Страж при этом тревожно покосился на дверь, словно ожидая, что кто-то войдет и услышит нашу беседу. Секунду поколебавшись, он все же осмелился спросить:

— А… за что тебя сюда посадили?

Я расслабленно повела плечом, уже чувствуя свободу на кончике языка — ту самую, что сулил мне его задумчивый взгляд. И потому ответила с беспечностью лучшей из мошенниц, способной играючи продать дым по цене золота:

— За красоту, дерзость и дурное чувство юмора. В этом городе, похоже, за такой набор сразу вешают.

Неуверенная усмешка тронула его губы, и сырая камера будто на миг стала светлее.

— Все ведьмы такие, если верить истории.

Я подалась вперед, вцепилась в прутья решетки длинными пальцами и тихо, подобно сирене, жаждущей утянуть за собой невинную душу, попросила без тени смущения:

— Ну так помоги мне написать мою собственную. Вытащишь меня отсюда, малыш?

Казалось, я надавила на его слабую точку. Парень вспыхнул до самых кончиков ушей, но затем, не задавая больше вопросов, потянулся к связке ключей.

В следующий момент замок щелкнул. Решетка вздрогнула, будто и сама не верила в происходящее. А долговязый страж, вытянувшийся от важности в струну, с серьезным видом заявил:

— Я не малыш, а Питер! Мне восемнадцать исполнилось месяц назад… А тебя как звать, ведьма? — выпалил он с таким пылом, словно открывал не просто дверь камеры, а врата в новый мир — мир людей.

И, что куда важнее, мир магии.

А я, поднимаясь из пыли и грязи, лишь небрежно отряхнулась и убрала за ухо вороновую прядь волос. В голове, точно колода карт, перемешивались сотни имен — те, что шептали когда-то союзники, и те, что выкрикивали враги. Все они были моими, но ни одно из них не подходило к этому жалкому человеческому телу.

На язык само собой попалось имя той герцогини, благодаря которой мы встретились. Я запомнила его лишь ради грядущей расплаты. Хранила, как острый клинок в рукаве, дабы однажды найти ее и нанести удар в спину. Однако сейчас я поступила иначе: я просто позаимствовала ее имя, решив прикрыться им, как удобной маской.

— Зови меня Лили, малыш Питер, — произнесла я с теплой насмешкой в голосе.

Для меня он действительно казался ребенком, едва вылезшим из пеленок. Плевать, что мое человеческое тело было ненамного старше Питера. Однако именно это надувшееся от обиды веснушчатое чудо вытащило меня из тюрьмы, рискуя всем: шкурой, службой и будущим.

Ведь вероятность, что нас могли схватить, была более чем весомой. Почти неизбежной.

Потому что Питер впервые в жизни снимал с кого-то заклятие маяка — то самое, что навешивали на всех заключенных в Цитадели, вместо невидимого ошейника с бубенцом для стражей.

Но у него и это получилось. Пусть и с двадцать второго раза.

Вдохновленный этим успехом, он взял себя в руки, а меня под локоть. А после с удивительной наглостью вывел меня из подземелий тюрьмы и провел сквозь целую армию так, будто мы были невидимы.

Хотя на деле это было не так. Любопытные стражи на постах все равно задумчиво взирали нам вслед, но их усталость и лень сыграли нам на руку. Мы чудом проскочили мимо всех постов Цитадели во время смены караулов.

Тем не менее, по дороге я украдкой рассматривала профиль парня и никак не находила ответа на главный вопрос: зачем этому мальчишке-стражу идти на столь глупый риск ради случайной пленницы?

Моя огрубевшая натура противилась мысли о том, что всему виной простая доброта. И как только мы вырвались за ворота, вдохнув свежий ночной воздух столицы Гвиннет — пропитанный дымом и солью морских ветров, — я решилась на прямой вопрос:

— Что я тебе должна за спасение?

Питер бросил на меня недоумевающий взгляд, в котором явственно читалась тень обиды. Мои слова явно задели его сильнее, чем любая неблагодарность. Он мотнул рыжей головой и, отвернувшись, уставился в бездонную черноту неба.

— Ничего мне не нужно, — отозвался он спустя мгновение. — Просто сделай так, чтобы тебя больше не поймали.

Я хмыкнула, не удержав свой цинизм на цепи:

— Ты что, последний из выживших альтруистов?

— Почти, — кивнул он и добавил заметно тише: — Магов осталось мало, Лили. Ведьм — еще меньше. Нам стоит держаться вместе, иначе мы утонем поодиночке.

Питер смотрел на меня с упрямой верой, вызывавшей лишь чувство неловкости. Ведь он был первым в этом огромном городе, кто взглянул на меня без ненавистной пелены обожания проклятия в глазах. И не отвернулся.

— Я просто верю, что каждый из нас — каждый — достоин второго шанса.

Я промолчала, не готовая даже самой себе признаться, что внутри что-то дрогнуло. Меня откидывало в воспоминания, где бог Ненависти, мой отец, извечно твердил мне противоположное.

— А что, если я уже истратила этот шанс? — бросила я, пряча обнажившуюся уязвимость за привычно надменной улыбкой.

— Тогда переставай упускать шансы и учись их ловить. Для этого достаточно море желания и капли мозгов! — без тени сомнения отозвался он, а после уголок его губ дернулся вверх: — Я бы поделился, но, похоже, у меня их тоже дефицит — раз добровольно связался с тобой.

Я толкнула его в плечо, пряча за этим жестом невольную теплоту, а не сердитость.

— Значит, мы два законченных идиота, которые точно плохо кончат. Ты — от героизма, я — от твоих советов.

Он усмехнулся, но его глаза вновь взлетели вверх.

— И что в конце напишут на наших надгробиях? «Они хотели изменить весь мир, но не смогли начать даже с себя»?

— Только через мой труп, — фыркнула я, но сама тоже невольно подняла глаза к усыпанному звездами небосводу. — Лучше так: «Она заранее предупреждала о финале, но он предпочел остаться долбаным альтруистом».

Пит замер на мгновение, вгляделся в мое лицо, а затем расхохотался — громко, нелепо и совершенно искренне. А я, кто бы мог подумать, хохотнула в ответ — неловко, но впервые за долгое время по-настоящему.

И этот глупый смех стал чем-то вроде скальпеля: он начисто вырезал старую гниль — жалость к себе и привычную обреченность. На их месте проросла фантомная, но живая надежда.

Надежда, что я сама могла подарить себе второй шанс. И даже двадцать второй — если понадобится. Ведь пока я дышала, у меня еще оставалось время все исправить.

Вот только ветер, так игриво заплетавшийся в волосы, казался мне издевательским эхом, слишком похожим на смех Ариннити. В нем мне ясно слышалось предупреждение, убеждавшее лишь в одном: я вновь жестоко ошибалась.

Глава 3 — Первая любовь.

Мне никто не сказал, что жить — брать у сотни смертей взаймы.

Если бога зовут любовь, одиночество — это мы.

Вдоль обочин горят костры, отражаясь огнем в глазах.

Все дороги свились в петлю.

Все дороги ведут назад.

(с) книга теней // Вивиана.

На прощание малыш Пит пригласил меня на завтрак в дешевую забегаловку. А я, не имея ни гроша в кармане, с радостью приняла щедрое предложение: наконец-то можно было поесть, не опасаясь яда в тарелке.

Но когда я увидела, как он бежит ко мне, такой долговязый и искренний, с солнцем, запутавшимся в волосах, я даже на миг засомневалась: а точно ли на него не действует мое проклятие?

Оказалось, нет.

Но Питер был настолько беспросветно прост и добр, что казался проклятым. Он даже на новость о своем унизительном понижении из-за моего побега, который он «проспал», лишь небрежно махнул рукой.

Теперь передо мной сидел даже не страж, а обычный ведерщик — человек, на которого сваливали самую грязную тюремную работу: чистку переполненных ночных горшков и разнос такой же мерзкой баланды.

И этот парень, не понаслышке знакомый с грязью, все равно одаривал меня поразительно яркими улыбками. Он с таким упоением рассуждал о магии, что становилось очевидно: к своей тюремной должности рыжий относился с тем же энтузиазмом, с каким я — к жизни в этом теле.

Зато магию Питер любил. Жаль, что та практически не отвечала ему взаимностью.

Именно поэтому он упорно не верил моим словам, когда я, пожимая плечами и поглощая очередную порцию вафель, уверяла его, что прежде ей не занималась вовсе.

— Любой дар без практики и знаний — просто пустышка, — буркнул он, сморщив нос, усеянный россыпью веснушек.

И в этом я, как ни странно, была с ним согласна. Знания действительно значили многое. Особенно теперь, когда у меня отобрали все остальное.

Именно поэтому я все еще терпела этого смертного рядом. Ведь моя цель была до смешного проста: мне нужны были книги. Фолианты, запертые в пыльных архивах Магистериума, куда мне дорога была заказана.

А у Питера был доступ. И благодаря ему я многое узнала об этом дышащем на ладан заведении.

Оказалось, Магистериум уже давно не учил магии — он занимался ее торжественными поминками. Там еще пылились древние гримуары, а по коридорам бродили маги с дрожащими руками и раздутым от важности самомнением.

Они старались наставлять неразумных студентов на «путь истинного познания», но дорога эта обычно заканчивалась там же, где и прочие, — в строю стражей. Только с красивой припиской «маг» на бумаге и сияющей бляшкой-звездой на погонах.

Потому вступать в это сборище я не хотела. Моя любовь к свободе и появившаяся аллергия на синие дублеты никак не могли перевесить призрачные преимущества быстрого обуздания Хаоса.

Эта задача в целом казалась невозможной.

Потому что магия в этом мире уже целые столетия мучительно медленно угасала. И Питер рассказывал об этом с той тихой печалью, которая свойственна тем, кто родился слишком поздно, чтобы застать чудо, и слишком рано, чтобы перестать по нему тосковать.

Он утверждал, что раньше все было иначе.

В том далеком «раньше» практически каждый житель планеты мог пользоваться силами Хаоса, а магия считалась здесь таким же естественным явлением, как смена дня и ночи.

— Сложно представить, — без тени веселья усмехнулся он, — но если верить старым хроникам, магии учили в школах так же, как нас сейчас арифметике.

Питер пересказывал историю этого мира, словно заезженную страшную байку — об одной-единственной катастрофе, разом разделившей время на «до» и «после».

Главным злодеем этой драмы стал бывший король одного из самых могущественных государств — человек, которому было недостаточно власти над сотнями тысяч людей. Он жаждал покорить весь мир, подчинить себе не только чужие земли, но и саму суть мироздания.

А для этого, разумеется, ему нужна была нечеловеческая сила. Одержимый амбициями, он отправился в самое сердце планеты — к глубинным пещерам Истоков, где, если верить преданиям, покоилось ядро магии. Легенда гласила, что он действительно преуспел и впитал энергию Хаоса до последней капли.

Вот только король не учел одного: человеческая плоть не была создана для того, чтобы удерживать столь необъятную мощь. Его кожа вспыхнула, кости треснули, а плоть сожгли собственные мечты о безраздельной власти. И все, к чему он так отчаянно стремился, развеялось пеплом, а сама сила Хаоса оказалась замурована в пещерах Истоков, наглухо отрезанная от всего мира.

С тех пор рождение магов в этом мире стало исключением, а не правилом. Со временем они и вовсе стали считаться такой редкостью, которую одни боготворили, а другие проклинали.

Просто невозможно было любить тех, кого боишься.

И эту логику людей я понимала слишком хорошо. Потому и прятала ухмылку в чашке остывающего чая, пока слушала эту до боли предсказуемую историю о человеческой жадности.

— Неудивительно, что все так вышло, — сказала я наконец, равнодушно пожав плечами. — Люди никогда не умели ценить то, что получают даром.

— Да, но… — Питер опустил взгляд, и его пальцы сжались в кулак на подлокотнике стула. — Несправедливо, что за проступки одного расплачиваются целые поколения.

На миг повисла тишина, до краев наполненная горечью в наших чашках. Заглушить ее могла лишь приторная сладость дешевых, но поразительно вкусных вафель. Их остатки я молча придвинула к Питеру, но одну все же придержала для себя.

— Жизнь — та еще стерва, малыш Питер. Забудь про справедливость.

Я откусила вафлю и указала ею на него, как учитель указкой.

— В бою с ней честность — просто глупость. Так что учись бить первым. Туда, где у судьбы теоретически должна быть совесть.

Мои губы тронула лукавая усмешка, и я пояснила:

— По яйцам, Питер. Всегда бей по яйцам.

Заливистый смех этого рыжего солнца подействовал на меня как странное обезболивающее — неожиданное, но, черт возьми, эффективное.

Ведь за последний год одиночество раздулось во мне, как флюс. И вдруг будто что-то прорвало. Весь этот накопившийся гной из обид, злости и отчаяния наконец выплеснулся наружу, и мне стало… не легче. Просто не так паршиво, как прежде.

Тот кратер боли внезапно нашлось чем заполнить — магией. И, к моему изумлению, этим нелепым рыжим парнем напротив, который вбил себе в голову, что способен обучить меня премудростям этого ремесла.

Но порой мне казалось, что уж лучше бы я бросила все в самом начале, чем вот так биться над одним заклинанием, словно муха об оконное стекло. Все, на что меня хватало в процессе этого «обучения», — это рычать от бессилия, злиться на весь мир и ненавидеть собственное отражение в моменте. Хотя бы за то, что я была не в силах отступить. Даже когда мое жалкое, смертное тело выло от усталости, умоляя о пощаде.

Мне было проще разлететься на куски от усилий, чем вновь стать тенью самой себя. К тому же мое непомерное эго — это капризное чудовище, не знавшее вкуса поражений, — наотрез отказывалось поднимать белый флаг.

Спустя месяцы мучений это даже принесло плоды.

Сначала я перестала затравленно озираться на улицах города. Спустя год научилась гордо держать спину и дистанцию от тех, кто действительно мог бы быть для меня опасным.

Я обустроила быт и жизнь так, как мне хотелось. Почти стала хозяйкой своей судьбы. И, конечно, стоило мне лишь на миг поверить в эту зыбкую стабильность, как богиня с ее извращенным чувством юмора решила, что пришло время для реванша.

В тот вечер я от скуки заглянула в один из сотен храмов Ариннити. Там вечно пахло сушеными травами и приторной благостью, от которой можно было задохнуться.

Местные служительницы тихо меня ненавидели — слишком уж я выбивалась из их благочестивого антуража. А мне, признаться, нравилось глумиться над прихожанами, которые часами заунывно читали молитвы своей богине, не надеясь даже на жалкий отклик.

Хотя она была куда ближе, чем им могло показаться.

Потому что Ариннити чинно сидела со мной на скамейке как ни в чем не бывало. Идеальная от кончиков золотых локонов до внеземных нарядов, сияющих переливами целых галактик.

Жаль, что весь этот пафос не имел никакого смысла, потому что, кроме меня, ее, конечно же, никто не видел.

— У порога тебя уже караулит еще один обожатель. Не упусти: вдруг это и есть та самая «великая любовь», о которой ты говорила? — не удержалась от колкости богиня, наградив меня ядовитой усмешкой.

Я демонстративно игнорировала ее, изучая сводчатые потолки храма. Нацепить на лицо безразличную маску было делом простым, а вот приказать телу не натягиваться, как струна, — куда сложнее.

Однако беспечность была роскошью, недоступной мне даже в лучшие времена. Так что, краем глаза взглянув на того самого прихожанина, я заметила: он действительно смотрел на меня. В его огромных карих глазах плескалась странная смесь страха и трепета. Парень нерешительно переминался с ноги на ногу, явно не зная, с какой стороны ко мне подойти.

Из всех сотен прежних преследователей этот был, пожалуй, самым безобидным экземпляром. Я с облегчением выдохнула и почти лениво бросила в ответ:

— Ну что ж, вкус у тебя, как всегда, на уровне… на уровне дна, Ариннити. Так что забирай себе, не обижусь. Может, сгодится в качестве подставки для ног по выходным, а?

Ради подобных шпилек я, собственно, и заглядывала в ее храмы. Это была моя личная, извращенно опасная игра: довести богиню до белого каления, чтобы она наконец прикончила меня. Ведь только в смерти я могла обрести свободу от этих смертных оков.

Было лишь одно жирное «но»: закончить путь я должна была именно от руки Ариннити, а не где-нибудь в сточной канаве. Это условие своего проклятия богиня обозначила, когда остановила меня от самоубийства в первый же месяц моей новой жизни.

— Просто знай: у тебя не будет продолжения. Ты исчезнешь насовсем. Ведь у тебя, дочь Ненависти, нет души, — проронила она тогда с пугающим спокойствием, словно зачитывала приговор заблудшей душе.

Это было в тот день, когда я сидела по колено в собственной крови посреди грязной подворотни. Нож в руке предательски скользил, но избитые, дрожащие пальцы сжимали рукоять намертво, целясь в яремную вену с точностью обреченного.

— Ты врешь! — только рыкнула я ей злобным, сорванным от криков голосом, словно запертый в тесной клетке зверь.

И этот ее взгляд — пропитанный торжествующим ликованием и жестокой насмешкой, затаившейся на идеально очерченных губах, — сказал мне обратное. Она не лгала. Ложь была бы проявлением милосердия, а ей доставляло истинное наслаждение наблюдать, как я захлебываюсь собственной кровью.

Самое омерзительное, что ее предостережение сработало. Ариннити против моей воли заставила меня бороться за эту жалкую жизнь. И сейчас я снова видела ту же застывшую, неживую улыбку маньяка, который смаковал чужие страдания как вино.

Ирония была в том, что только она действительно могла по достоинству оценить мою компанию. В конце концов, мой оскал почти не отличался от ее собственного.

Вот и Ариннити это понимала. Потому так охотно подыгрывала мне, вскинув бровь в ответ на мою ядовитую колкость.

— С каким пренебрежением ты отзываешься о моем сыне! — ее голос вечно звенел как хрусталь. — Ты даже грязи из-под его сапог не стоишь, глупая. Не видишь? Ну так я тебе покажу!

На миг она склонилась ко мне ближе, и в ее бесцветных глазах сверкнула та самая божественная ярость, что могла сжигать целые миры.

— Давай, смотри-смотри. А вот теперь он тебе нравится, да? Ну так наслаждайся моим прекрасным вкусом!

И с ее насмешливыми словами внутри вдруг что-то щелкнуло, точно сорвался с места давно заржавевший рычаг, который я надеялась никогда не трогать. Меня тянуло вывернуть собственный желудок прямо на эту сияющую богиню от ее фокусов — так сильно скрутило меня от невыносимой, отвратительной тяги к этому смертному.

Нет, не бабочки, а чертовы ножи вспороли мне брюхо вплоть до горла. Оно вмиг онемело от ужаса, лишаясь способности произносить что-либо, кроме отборной брани. Я смотрела на этого оборванца — с щербатой улыбкой, засаленным лицом и в нелепых лохмотьях — и против воли видела в нем нечто пугающе безупречное.

— Нет, это слишком! Я не могу любить его… Не могу! — злобно зарычала я, почти срываясь на крик.

Ариннити буквально расцветала, упиваясь неподдельным ужасом в моих глазах. Она лишь так сочувственно похлопала меня по плечу и с тошнотворно-сладкой улыбкой промурлыкала:

— Все ты сможешь.

Эта фраза стала мне не напутствием, а очередным проклятием.

И, как назло, в тот миг мой взгляд пересекся с глазами того бедолаги — очередной жертвы ее благочестивых развлечений. Он понятия не имел, во что вляпался. Впрочем, и я тоже.

Ариннити, казалось, даже слишком заигралась в попытке сделать мне больно. И, надо признать, ей это снова удалось. Этот раунд она выиграла — изящно, мерзко, по-женски жестоко.

Ногти вонзились в деревянную скамью так глубоко, что на ней остались кровавые борозды моего отчаянного сопротивления. Однако проклятое сердце предательски вздрогнуло, когда мужчина все же решился на первый робкий шаг в мою сторону.

Я не хотела этого. Клянусь, не хотела.

Но все было предрешено с самого начала. Я оказалась бессильна перед тем безумным магнитом, что тянул меня к проклятому. Его близость отзывалась в теле почти физической болью: она пульсировала, душила и выматывала до полного исступления.

В памяти о том вечере, к счастью, остались лишь обрывки: короткие вспышки эйфории, липкая грязь и похоть — вот тот мерзкий коктейль, который мне залили в глотку против воли. Это тошнотворное, мимолетное наслаждение стало для меня одновременно и наградой, и карой.

А потом, предсказуемо, все померкло.

Краски потекли, размазываясь по сознанию и выцветая до состояния тусклой сепии. Мир погас, словно перегоревшая лампа, и воцарилась спасительная тишина.

Именно в этой тишине тот, кто еще мгновение назад превозносил меня до небес, обманчиво ласково провел ладонью по моим спутавшимся, насквозь мокрым от пота прядям.

— Ты такая красивая… словно сон, который никто не должен увидеть дважды, — прошептал проклятый с пугающим благоговением.

А затем, с яростью в сердце и безумием в глазах, он ударил. Я дернулась слишком поздно: лезвие вошло в плечо по самую рукоять, и мой мир содрогнулся.

Глаза распахнулись, а с губ сорвался беззвучный крик, когда нож с влажным чавканьем выдернули из моей спины. И вовсе не из жалости. Одержимый жаждал всадить его туда же — снова и снова.

Но завершить задуманное ему не позволил мой первобытный инстинкт, оказавшийся куда сильнее навязанных богиней иллюзий.

Я сорвалась с кровати и с боем вырвала у него ржавый клинок, чтобы на деле показать, как именно нужно бить. Мой удар размашистым мазком выкрасил пол дешевой комнаты в густой алый цвет. И моя «любовь» растеклась у ног безобразной лужей.

А я?.. Спустя минуту я завыла, как дитя, от пронзительной боли, от неуемных чувств, засевших во мне инородным органом. Я рыдала, осознавая, что в слепом угаре собственноручно убила свою первую — неудавшуюся, проклятую, но оттого не менее реальную — любовь.

С тех пор боль меня уже не пугала. Куда страшнее была мысль, что однажды все повторится и я снова влюблюсь. И где-то внутри точно знала: не если, а когда.

Глава 4 — Смех и кровь.

Где ранено,

там затянется

/когда-нибудь, может быть/

(с) shamanesswitch

Та ночь стала поворотным моментом в моей истории. Она изменила все, включая меня саму.

Я и раньше чувствовала, как во мне что-то неохотно ломается. И вопреки моему отчаянному сопротивлению внутри прорастала та самая человечность, которую я так люто презирала прежде.

Эти чувства калечили меня. Я жаждала выжечь их каленым железом, как заразу от ржавого ножа, но они не уходили.

И даже Питер был бессилен против этой гнили внутри. Именно он, однако, выхаживал меня той ночью, когда я приползла в его каморку неподалеку от Цитадели в совершенно паршивом виде — с телом в крови и душой в руинах.

Я отчетливо понимала, насколько это жестоко — взваливать такой груз на плечи зеленого мальчишки. Но, увы, никому другому я уже не могла доверять. Даже самой себе.

Ведь я застряла по колено в человеческих чувствах и не знала, как мне жить дальше, когда от прежней меня осталась всего лишь лужица. Кажется, я действительно хотела просто исчезнуть, только бы все это наконец прекратилось.

Однако в следующую секунду тишину прорезал голос — звенящий, полный жизни, неестественно яркий посреди моего внутреннего мрака:

— Ну и чего ты нос повесила, Лили? Ну, познакомилась с нашими Ножевыми переулками — считай, это обряд посвящения столицы. Теперь ты здесь как своя!

Питер рассмеялся, смущенно потирая кончик веснушчатого носа. Он всегда так делал, когда врал, хотя сам об этом даже не догадывался.

— В следующий раз ты просто будешь держаться подальше от плохих парней, верно? — бодро продолжал рыжий, делая вид, что сам искренне верит в возможность такого исхода. Следом он с неуклюжей заботой добавил: — Знаешь, я даже отдам тебе свой артефакт для самозащиты. Гляди: просто проворачиваешь кольцо на пальце, бросаешь — и БУМ! От обидчиков останется лишь мокрое пятно. Круто, а?

Питер активно жестикулировал, размахивая длинными руками, в которых все еще держал нитку с иглой. Он только что закончил накладывать последние швы на мою рану в весьма далеких от стерильности условиях.

Мальчишка компенсировал это своим огненным настроем и трогательным желанием помочь, а также очень большим количеством алкоголя. Он обрабатывал им внешние раны, а я, заливая его в себя, залечивала внутренние.

Теперь я валялась на стареньком диване с последствиями моего временного помешательства и дырой в плече. Втянув воздух сквозь зубы, я постаралась придать голосу насмешливый оттенок, чтобы не было ясно, как на деле мне было нестерпимо больно без передышки:

— Что за «бум», малыш Пит?

После этого я тут же рывком натянула на себя потертую мужскую рубашку, даже не поморщившись при этом. Однако краснел паренек вовсе не из-за моего непотребного внешнего вида.

— Это мой первый артефакт! — выдохнул он почти торжественно. — Я сам придумал концепцию.

Питер продемонстрировал мне самое обычное серебряное кольцо. Оно казалось дешевой побрякушкой с рыночного прилавка, но в его взгляде горело гордое пламя — с таким жаром смотрят только те, кто не спал ночами и упрямо верил, что может совершить невозможное.

И, что самое вдохновляющее, он действительно чего-то добился. Потому с восторгом и делился со мной деталями:

— Оно взрывается при броске, почти как настоящая бомба! Конечно, пока его силы хватает разве что на мелкие царапины и знатный испуг, но согласись — это же уже нечто, правда?

И я не представляла, как это «нечто» может существовать в данном недоразвитом мире. Забыв о собственной боли, я убрала непослушную прядь за ухо, осторожно обернулась вполоборота и произнесла:

— Покажешь в действии?

Питер замялся. Он пытался найти сто и одну причину, чтобы этого не делать. Ведь за окном действительно стояла глубокая ночь, а меня буквально шатало от потери крови. Но я не хотела оставаться в тишине. Стоило закрыть глаза, как я тут же тонула в вязкой, беспросветной мгле собственных раздумий.

Поэтому всеми правдами и неправдами я вытянула этого рыжего долговязого мальчишку на улицу. Мне нужно было увидеть его «домашнюю работу» — те самые рунные плетения, над которыми он корпел целый месяц ради одобрения любимого наставника.

Наутро ему предстояло сдавать проект, а я с мрачным хохотом тащила бедолагу взрывать мусорные баки в подворотне, как истинная психопатка, которой просто не спится.

И когда первый хлопок вспорол ночную тишину, а снопы искр, точно раскаленный дождь, осыпались по кирпичной кладке, мне на мгновение показалось, что внутри меня тоже что-то разорвалось. Но не от боли — от облегчения.

Пустоту, что гудела в душе последние дни, внезапно заполнил свет. Я стояла, прижавшись спиной к промозглой стене, с блестящими от азарта глазами, и поняла: этот артефакт, будь он трижды проклят, действительно чего-то стоил.

Питер, пораженный до самых кончиков зардевшихся от волнения ушей, обернулся ко мне. В его малахитовых глазах плясали искры восторга, и он выкрикнул:

— Работает. Оно по-настоящему работает!

После увиденного мы уже ликовали вместе — как дети, как безумцы, как те, кому нечего терять. И я сама помогала мальчишке наспех перезаряжать кольцо, вливая в него собственную магию, чтобы повторить наш маленький триумф.

— Еще раз, — выдохнула я, едва узнавая собственный голос: в нем звенел восторг, такой живой, что он отзывался дрожью где-то под ребрами.

Питер в ответ озарил меня лучезарной улыбкой, разом осветившей весь переулок. И мы снова швырнули кольцо в густую темноту.

В этот раз мне почудилось, будто взорвалось вовсе не оно, а я сама.

Так грохот с хохотом звучал у нас стройным хором в тех мрачных подворотнях, где обычно гулял только ветер. Однако нам в тот момент было плевать: мы раскрашивали эту ночь всем назло более яркими красками.

Даже несмотря на доносившийся из распахнутых окон злой рык:

— Стражей на вас нет! Рассвет скоро, а они спать не дают! — выпалил древний старик, высунувшись из окна почти по пояс, чтобы бросать вслед нам, смеющимся без устали, отборный мат и проклятия.

Однако, несмотря на все произошедшее, я с ухмылкой на губах шагала вровень с парнем, который, сам того не зная, заряжал меня своей неуемной страстью к жизни — пускай та и балансировала на самом краю бездны.

— Знаешь, а мне понравилось, — ухмыльнулась я, ловя розовые лучи рассвета на лице с тихой благодарностью выжившего. — Научишь меня мастерить подобное?

Питер в ответ лишь глубже зарыл руки в карманы безразмерных брюк и хмыкнул.

— Если хочешь учиться, вступи уже в Магистериум, Лили. И не придется мне ради тебя больше воровать фолианты из библиотеки! — недовольно проворчал тот, кто, вообще-то, уже давно склонял меня к тому, чтобы я наконец раскрыла свои карты и встала на учет, как любая законопослушная ведьма столицы.

Впрочем, все доводы «за» казались мне чересчур бледными на фоне моих ярких страхов. Ведь на деле вся моя бравада и бесконечная вера в себя закончились еще где-то в первый же год проклятой жизни, когда меня раз за разом без пощады втаптывали в грязь.

Я испила боль, как воду, а моя кровь лилась чаще, чем дождь, — и это из-за обычных людей, лишенных даже тени власти. Думать о том, что все маги будут столь же добры ко мне, как Питер, было наивно. Несмотря на их иммунитет к моему проклятию.

Поэтому я лишь коротко мотала головой, упрямо выбивая ритм шагов по разбитой столичной мостовой.

— Обойдусь. А ты не умрешь, если притащишь мне еще одну книжку, — бросила я, вынимая из кармана пальто краденые сигариллы. Мои пальцы, так и не сумевшие правильно срастись после старых травм, работали с трудом. Они чиркали спичками, как зубы в зимней стуже, с мольбой о малейшей искре. И я, как обычно, высекла огонь, после чего добавила: — Ну а я возьму тебя в долю, когда начну сбывать такие побрякушки втридорога обычным зевакам. Тем самым, которым, как и мне, бывает жутко в Ножевых переулках.

— Продажа магических артефактов вне закона, Лили, — прошептал друг так, словно рассвет мог нас подслушать.

Естественно, Магистериум по указке «великого и могучего» короля наложил запрет на такие вещи — ведь они могли наделить простолюдинов реальной силой. Власть имущим было куда сподручнее держать народ в тисках страха и зависимости, пока монополия на магию оставалась привилегией лишь немногих избранных.

А Питер был сиротой и тоже выживал, как мог, в этом жестоком мире. И я знала, что денег от его подработки в тюрьме едва хватало на оплату той облезлой комнатушки да на дешевую еду из забегаловок. Так что дополнительные деньги явно были для него не лишними.

Однако мальчишка продолжал озираться с комичной тревогой, которую я уже знала наизусть и над которой больше не могла смеяться. Будто сейчас из-за какого-то уличного фонаря должен был вынырнуть страж и арестовать нас обоих лишь за одни эти мысли.

Потому улыбка моя была тонкой, как лезвие. Здоровое плечо дернулось вверх, потом вниз с той дерзкой манерой, что давно стала моей броней, выкованной из боли и упрямства.

— Именно поэтому я и не собираюсь присоединяться к Магистериуму, глупыш, — промурлыкала я, выпуская из легких плотные струи дыма. — Ведь я почти что призрак. А призракам дозволено все, на что хватает наглости.

Я приблизилась к нему, взяв парня под руку так, точно собиралась рассказать ему самую опасную тайну на свете:

— И знаешь, чего я хочу прямо сейчас, Питер?..

— Ч-что?.. — с искренним ужасом прошептал краснеющий от одних мыслей о чем-то незаконном парень с огромными, наивными глазами.

Я выдержала драматическую паузу, с театральным изяществом тряхнула волосами, словно шлейфом уходящей ночи, хищно прищурилась и шепнула на выдохе:

— …Вафли. С клубничным сиропом!

Мой звонкий смех от его вытянувшегося лица был невероятно гармоничен в букете с болью, что упорно отказывалась меня отпускать. Впрочем, я училась сосуществовать с ней, попросту игнорируя ее присутствие.

Так мне было проще справиться с тем, что я проиграла в той войне, о которой никому, даже Питеру, не могла рассказать. Но я более чем серьезно пообещала ему воплотить свой наглый план в жизнь.

Ведь на деле, как бы мне ни было тяжело, все равно приходилось дальше учиться жить и выживать в мире, который не был обязан меня любить, восхвалять и баловать. И если я хотела перестать воровать и скитаться от одного временного пристанища к другому, мне нужно было учиться зарабатывать деньги на жизнь.

И «нормальные» способы я даже не пыталась рассматривать. Слишком уж заманчиво выглядел мой безумный план, из-за которого меня под конец должны были либо убить… либо сделать легендой.

Глава 5 — Белая полоса, черные сделки.

Я уже не пожар и пепел, я еще не алмаз и сталь — я — свобода.

И я — молебен о мечте чем-то большим стать.

Это то, с чем боролся каждый — на пути череда помех.

Я иду, хоть мне очень страшно.

Потому я

Сильнее

Всех.

(с) Майская | Пепельный дом

Так все свое время я снова без остатка посвятила учебе. Днем и ночью корпела над сворованными Питером фолиантами, изучая искусство создания артефактов с тупым упорством осла, грызущего гранит науки. Но, казалось, этот булыжник мне был не по зубам.

И я злилась. Я ныла. Я рвала собственные конспекты с построением витиеватых арканов в клочья. А потом, с проклятием на губах, начинала все заново.

Оказалось, что процесс вплетения заклятия в материю был похож на вырезание узора на дереве: каждый надрез нельзя было стереть или исправить. Драгоценные металлы и камни навек запоминали свое предназначение. Все, что требовалось потом, — лишь время от времени подпитывать их Хаосом.

Но до этого счастливого финала мне приходилось днями напролет корпеть над тонкими нитями чар, срываться, все бросать и начинать заново, безнадежно портя исходный материал из-за малейшей оплошности: неверной интонации, сбившегося слога рун или банально дрогнувшего пальца. А после, когда наступала ночь, я вновь отправлялась обчищать карманы местных богатых простачков, чтобы раздобыть новые побрякушки для учебы.

Питер, приютивший меня на это время, изо дня в день наблюдал, как за моей спиной высилась гора исчерканной бумаги, на которой я до изнеможения выводила цепочки рун. Он только качал головой и молча подкладывал мне новые листы со словами:

— Бумага стерпит все, Ли. В отличие от камня и металла. Так что рви, сколько душе угодно, — я принесу еще.

Казалось, только на моей природной упертости и держалась вся эта дохлая затея. Но к исходу первого месяца обучения это упрямство принесло свой первый плод — уродливый, но работающий. Нечто, лишь отдаленно смахивающее на артефакт.

И я была счастлива. Я ликовала, как ребенок, получивший леденец, — так искренне и по-детски радовалась своему крохотному, но честно выстраданному успеху.

А после… Ариннити всадила мне в спину очередной кинжал: я с треском влюбилась. Снова. И все пошло прахом.

Мир моментально соскочил с привычной оси из-за первого встречного незнакомца на улице так, словно он был единственным мужчиной во всей гребаной галактике, созданным исключительно для меня.

И мой возлюбленный на этот раз был даже красив: каштановые волосы, глаза — точно кофе с молоком. Только его притягательность обещала позже оставить на коже синяки и кровь на простынях.

Так и случилось после неизбежного падения в его объятия.

Впрочем, я даже не успела уловить момент перехода от страсти к катастрофе: пелена похоти и дурмана аккуратно вымыла из меня остатки разума, превратив в покорную марионетку. А когда я пришла в себя — с раскалывающимся затылком и железным привкусом на губах, — реальность ударила под дых: я оказалась обнаженной, стянутой тугими путами на ледяном полу в каком-то провонявшем сыростью подвале.

Воздух вокруг пропах плесенью и моим страхом. Я колотилась в ознобе — то ли от ледяного пота, то ли от жгучего стыда и тошнотворного предчувствия, подступавшего к самому горлу: это был вовсе не конец. Напротив, настоящий кошмар только начинал разворачивать свои декорации.

Ариннити, эта стерва в обличье божества, знала толк в изысканном садизме. Складывалось впечатление, что она методично отбирала для меня самых отпетых подонков из сточных канав этого города.

Этот, к примеру, решил позвать своих дружков, чтобы «развлечься» со мной наутро. И уже в той ситуации даже бушующие гормоны в моей крови не возобладали над холодным разумом.

Я выбралась оттуда. Маленький артефакт, спрятанный за пазухой, в последний момент вырвал меня из этой пасти. Я выползла наружу — вся в чужой и своей крови, с разодранными в лохмотья руками и ногами, но я выбралась. Конечно, не без потерь. Не без уродливых отметин на теле. И уж точно не без кошмаров, что еще долго преследовали меня по ночам.

Но именно после этого я наконец усекла одну жутко простую и потому особенно страшную истину: Ариннити наскучили наши игры. Теперь она вознамерилась покончить со мной чужими руками, не снимая с лица той самой вежливой, безупречной улыбки.

А я лишь сплевывала сквозь зубы и, прикрывала огонь сигариллы от шквального ветра, бросала в пустоту:

— Иди на хуй, Ариннити.

Богиня смеялась в ответ, наблюдая за моим внутренним хрустом под ее каблуком проклятия и гадая, сколько еще я смогу выдержать.

— Я тоже тебя люблю, дочь Ненависти, — мурлыкала она, не скрывая сарказма в голосе.

Ее «любовь» оставляла на мне все новые шрамы. Я же, назло ей, вырывала из чужих глоток свою жалкую жизнь — месяц за месяцем. Больше из принципа, нежели из желания жить.

Не ради, а вопреки ее надеждам.

И как только я начала тайно сбывать свои первые артефакты, выискивая покупателей в самых зловонных кабаках и подворотнях, я уже знала, к чему готовиться. Знала: рано или поздно Ариннити вновь захочет поиграть со мной в любовь.

Стоило мне почувствовать внутри тот опасный щелчок — будто разгорающийся в животе костер, — я осознавала: пора. В такие моменты я смотрела в глаза своей очередной «судьбе» и, не колеблясь, наносила удар первой, лишь бы самой не оказаться на месте жертвы.

В тот вечер на моих ресницах так красиво звездами искрился первый снег. И белоснежной зиме странно шел этот багряный след на мостовой. Я же выдыхала с облегчением, чувствуя, как лихорадка страсти мгновенно отпускает меня после случившегося.

Лишь громкий визг пьяной куклы за поворотом и ее овечий взгляд с жалобным блеянием вывели меня из стазиса по щелчку:

— Стража! Стража! Скорее сюда! Уби-и-йца!

Умение быстро бегать никогда не входило в список моих талантов, скорее — в перечень инстинктов выживания. Особенно в этом мире, где по мостовым вечно разгуливали «синие воротнички» с золотыми звездами на рукавах.

К счастью, в их руки я больше не попадалась. Ведь бег по крышам стал для меня делом таким же привычным и простым, как чистка зубов по утрам. Ничего приятного, но необходимо, если хочешь продолжать делать то, что законом не приветствуется. А я именно этим и занималась в столице Гвиннет — с завидным упорством и почти полным отсутствием инстинкта самосохранения.

К несчастью, выстроить что-то большее, чем жалкий теневой бизнес, в одиночку оказалось почти невозможно. Потому что каждый раз, вылезая из укрытия, я играла с судьбой в лотерею: выигрышем могла стать пара монет, проигрышем — нож под ребро. Ведь покупатели на мои работы находились, однако их контингент был далек от звания «приличного общества».

Браслет, призывающий фантомный кинжал, мгновенно стал легендой в воровских притонах. Поэтому «благодетели», жаждущие поддержать мой талант и скупить партию товара оптом, липли ко мне пугающе часто.

А я слишком хорошо понимала, что в мире, где каждый по умолчанию сам за себя, подобный альтруизм всегда за версту вонял скрытой выгодой. Но если я хотела двигаться дальше, создавать и развиваться, а не шастать по опасным кварталам, уговаривая очередного барыгу перестать торговаться из принципа, мне все равно нужно было рискнуть.

Так я и вышла на Винсента Шера.

Того самого Шера, о котором шептались вполголоса с завистью, вперемешку со страхом. Он был главой нескольких скандальных, но баснословно процветающих заведений столицы.

Это был щенок некогда великого криминального короля — Роберта Шера. Судя по слухам, тот долгие годы вытачивал из сына идеального наследника. И следы тех «уроков» были видны невооруженным глазом.

Глазом, которого у Винсента больше не было. Просто отец посчитал его «слишком смазливым» для той роли, что должна была держать в страхе весь город.

Вот он и создал чудовище. А чудовище выжило, выросло и заняло трон, убив своего создателя.

Впервые я увидела Винсента на вечеринке в его клубе — среди белых балдахинов, рек дорогого алкоголя и стаи хищных прихлебателей, жужжавших вокруг него, точно пчелы у улья.

Он сидел в тени, откинувшись на спинку дивана, и с тотальным равнодушием наблюдал за танцующими девицами. Они изгибались перед ним в немыслимых позах, лишь бы заслужить хоть каплю его внимания.

Одиночка в толпе. Человек, которому опостылело все: власть, вино, женщины и даже собственное имя. Казалось, в этом мире не осталось ничего, что могло бы хотя бы на миг выбить его из колеи.

Винсенту было все равно и в тот миг, когда его охранники приволокли меня к его ногам. Пойманная на попытке шпионажа, с разбитой губой и гордостью выше крыши, я яростно брыкалась, требуя, чтобы меня выслушали, но он даже не шелохнулся.

Ему было глубоко плевать.

Но стоило мне активировать один из браслетов на запястье, как двое громил, до этого сжимавших мои плечи, рухнули к ногам, извиваясь в судорогах под всполохами электрических разрядов. Вот тогда он наконец ожил.

Ничего не сказал, не дернулся. Он лишь чуть наклонил голову — оценивающе, с ленцой, в которой сквозило любопытство. Почти неуловимая усмешка тронула его губы, и в этом оскале впервые промелькнуло нечто, подозрительно похожее на интерес.

Только из-за него теперь предо мной сидел этот вышколенный аристократ, ладно сцепивший руки-кувалды на коленях. Зверь, искусно скрывающий свою жестокость за масками контрастов: черный костюм, но белые волосы. Черная полоса кожи на глазу, но белые старые шрамы.

Он был страшен, как сама Смерть... И именно этим, черт возьми, неумолимо меня цеплял.

Но я бы ни за что не сунулась в его логово змей, если бы заранее не выведала главное: Винсент — маг. А значит, должен был понимать, с чем имеет дело. И я была достаточно глупа, чтобы нагло заявиться на пороге его клуба, прекрасно зная, что обратной дороги может уже не быть.

Риск оправдал себя.

В какой-то момент Винсент по-настоящему включился в разговор: пока я расписывала возможности своих наработок, взгляд его единственного вороного глаза стал живым, цепким и до тошноты въедливым, подмечающим каждую мелочь.

Его пальцы, покрытые сетью старых ожогов, скользили по артефактам с почти интимной осторожностью, однако вопросы он задавал сухие, деловые, лишенные всякой воды. Тогда-то я и поняла, что внезапно нашла того, кто, пусть не сразу, но осознал цену и ценность моей работы, как немногие из моих покупателей.

Когда он наконец оторвал взгляд от моих побрякушек, его голос прозвучал тихо, ровно, но именно от этой спокойной интонации стало по-настоящему не по себе:

— Почему ты занимаешься этой грязной работой, красотка?

Это был самый простой вопрос после долгой серии технических уточнений, но именно на нем я споткнулась. Стало ясно: этот парень привык смотреть не на обложку, а сразу лезть в содержание.

В ответ я выразительно скользнула взглядом за его плечо — на диваны, где в пьяном экстазе извивались продажные куклы, ублажавшие его дружков. Тех самых, что косились на нас уже целый час, хотя Винсент изначально сказал им, что я не задержу его дольше пары минут.

— Есть работа и похуже… — протянула я, призрачно ухмыльнувшись. — Так ты покупаешь товар или нет, красавчик?

Моя дерзость явно пришлась ему по вкусу. Он криво усмехнулся, и уродливый шрам на его щеке натянулся — до жути обаятельно.

— Покупаю, — пророкотал он хриплым, прокуренным голосом. Винсент выдержал тяжелую паузу, прежде чем добавить: — Но не эти безделушки. А тебя…

И от этого понизившегося регистра мурашки табуном прошлись по моей спине. Я тщетно пыталась уловить в его взгляде хоть тень проклятия, но там царила лишь пугающая, ледяная ясность.

Зато он, похоже, без труда читал с моего лица все, что хотел. И именно поэтому спокойно, почти лениво завершил затянувшуюся паузу:

— Мне не помешал бы такой артефакторик. Ты будешь приносить мне свои игрушки, а я — назначать ту цену, которую они на самом деле заслуживают.

Винсент потянулся к стакану с темным пойлом, потеряв ко мне всякий интерес. А я, вопреки логике, не могла отвести глаз от змеиной вязи татуировок, что обвивали его пальцы и скользили вверх под черные манжеты рубашки. В них ясно читались магические руны, переливающиеся в неоновом свете клуба, точно зыбкий песок в бесконечном гипнотическом движении.

Мое сердце колотилось в груди, сбивая дыхание. Он же расслабленно откинулся на спинку дивана, отпил из стакана и, вздохнув так, словно оказывал мне величайшее одолжение, произнес с той самой циничной небрежностью, которая странным образом ему шла:

— Разумеется, мой процент с продаж будет не менее сорока. Согласна, цветочек?

Уголок губ дернулся сам по себе — нервный, непроизвольный тик, который выдавал меня всякий раз, когда руки чесались сломать челюсть очередному зарвавшемуся наглецу.

— Пятнадцать, — бросила я, вступая в торг, и вопреки здравому смыслу подалась вперед, опираясь руками о колени и сокращая дистанцию.

Азарт вспыхнул в его глазах, и он стремительно отзеркалил мой жест. Когда он заговорил, голос его стал низким и глухим, приобретя ту самую хрипотцу, от которой по спине бежали мурашки, даже если ты готовилась к драке:

— Тридцать пять. Это лучшее, что я могу предложить.

— Двадцать, — я гнула свою линию, не желая отступать.

Винсент ответил мне тонкой улыбкой, словно учитель, хвалящий дерзкого ученика.

— Не забывай: я тебе нужен больше, чем ты мне.

Пауза. Глоток из бокала.

— Так что тридцать пять — и мы с тобой станем друзьями. Откажешься — и разговор окончен.

Наши взгляды, как скрещенные клинки, почти искрили от напряжения. Я ненавидела его, но не могла отрицать: этот ублюдок был отвратительно прав. Еще раз скользнув взглядом по его лицу, испещренному старыми шрамами, я взвесила все за и против, после чего холодно отрезала:

— Мы не будем друзьями ни при каких условиях. Прощай.

Я собрала свои вещи и, не оборачиваясь, направилась к выходу. Меня поразило одно: он позволил мне уйти. Ни угроз, ни попыток удержать или надавить на больные точки — просто спокойно проводил взглядом.

Он был совершенно не похож на тех, с кем мне доводилось иметь дело. В этом спокойствии, без сомнения, таилась ловушка, но в ту ночь я все равно ушла.

…А на следующую вернулась добровольно, словно мотылек, обреченный лететь к огню, даже зная, чем все кончится. Ведь я осознала: один в поле не воин, а просто ходячий труп с мишенью на спине. И мое проклятие делало из меня цель, которая притягивала неприятности, куда бы я ни сунулась.

Потому я вновь явилась на порог его клуба, села у бара и стала медленно пить красное вино, глядя на отражение в бокале, чтобы не смотреть по сторонам.

Винсент заметил меня сразу. Конечно, заметил. И, в отличие от прошлого раза, не стал посылать охрану. Он был достаточно умен, чтобы на этот раз сделать свой шаг первым.

Маг остановился рядом, небрежно прислонился к стойке и, не глядя на меня, произнес одно-единственное слово:

— Тридцать.

Мое сомнение, неуверенность и проверка его на прочность. Я подняла глаза, прямо встречая его взгляд. Винсент изучал меня так долго, будто тоже пытался просчитать, где именно я сломаюсь. Но ни один из нас не собирался делать этого первым.

Потому он усмехнулся и, понизив голос, добавил куда мягче:

— Будем не друзьями, но партнерами.

Фраза повисла между нами, как тихое заклятие, веющее одновременно выгодой и угрозой.

В тот миг мы определенно были друг для друга никем. Но кем могли стать? Вероятно, действительно неплохими партнерами. Возможно, будущими врагами. И вряд ли чем-то большим.

— Согласна, — выдавила я с той нагловатой интонацией, что прикрывала отвращение к самой себе. Ведь мне пришлось пойти на эту сомнительную сделку, где по итогу я боялась, что мне не достанется ничего.

Ничего, кроме новых проблем, не обещала мне эта непростительно чарующая улыбка Винсента Шера.

Глава 6 — Зима, похожая на весну.

Нелегко страшиться своих желаний,

проводя губами по волосам.

Смертоносней яда, острее стали

аконит, цветущий в твоих глазах.

(с) Надежда Петрушина.

Я обрела шаткое подобие покоя. Забыв об изнурительных вылазках по грязным притонам и подпольным рынкам, я наконец с головой погрузилась в то, что по-настоящему любила, — в процесс созидания.

В тишине облезлых каморок, сменявшихся каждую неделю безопасности ради, я выжигала руны, сплавляла металлы и вырисовывала схемы новых артефактов. И впервые за долгое время увидела плоды своей работы в виде золота, стабильности и уверенности.

Разумеется, я не забывала о Питере. Малыш честно и регулярно получал свой процент за то, что тайком от наставников снабжал меня запрещенными фолиантами и помогал мне с артефактами, в которые я погрузилась с еще большим усердием.

Настолько, что через полгода я могла без лишней скромности назвать себя едва ли не лучшим артефакториком во всей столице. Если говорить откровенно — практически единственным. Потому что мало у кого хватало таланта, выдержки и, что важнее, дерзости заниматься этим в таких масштабах.

И у меня тоже не всегда все шло гладко.

Мои изделия поначалу были капризны, нестабильны, а некоторые и вовсе взрывались в руках слишком ретивых клиентов. Но при всех опасностях эта работа меня кормила. Я больше не жила на украденных крошках, не сбивалась с ног в поисках места, где переждать холодную ночь.

Мои руки все еще были в ожогах и ссадинах, глаза — в тумане вечной бессонницы, а душа — в трещинах, но я держалась.

Оставалось только одно: не сбиться с этой тонкой, дрожащей нити, по которой я шла, как канатоходец над бездной. Нужно было просто не оглядываться, ведь там хранилось все, что я так упорно пыталась забыть.

Казалось бы, простое правило. Однако даже с ним я порой не справлялась, когда меня так отчаянно тянуло вниз, туда, где хранились забытые обломки меня самой. Забытые надежды той наивной девчонки, что когда-то верила в спасение. Верила, что бог Ненависти однажды вспомнит о своей дочери. Что он все же отец, а не чудовище, и потому обязательно вытащит меня из этой грязи.

Но если бы он хотел, сделал бы это давно.

Ведь боги не опаздывают. Они просто решают не приходить.

И когда боль осознания этого факта становилась невыносимой, я плелась в первый попавшийся бар и напивалась до беспамятства. Чтобы не помнить. Чтобы забыть. Чтобы заглушить голоса прошлого звоном пустых бутылок и пьяным хохотом незнакомцев.