То, что осталось после нас

От автора

Это произведение является художественным вымыслом. Все персонажи, события и описанные места, включая больницу, созданы авторским воображением. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, медицинскими учреждениями или их сотрудниками случайны.

Хотя роман затрагивает темы медицинской практики, личных отношений и внутренних переживаний, он остаётся художественным произведением и не должен восприниматься как отражение реальных организаций или специалистов.

Автор не поддерживает и не оправдывает поведение, формы взаимодействия или жизненные выборы, описанные в книге. Отдельные сцены и сюжетные линии служат исключительно художественным целям и направлены на раскрытие характеров, конфликтов и психологических состояний персонажей.

В тексте могут присутствовать упоминания употребления алкоголя и иных форм саморазрушительного поведения. Эти элементы включены в контекст повествования и не являются их пропагандой или одобрением. Законодательство Российской Федерации устанавливает ограничения, связанные с употреблением и распространением алкогольной продукции, включая возрастные ограничения и правила реализации.

В произведении могут встречаться упоминания социальной сети Instagram. Данное упоминание носит исключительно художественный и описательный характер, не является рекламой или призывом к использованию. Компания Meta Platforms Inc., которой принадлежит Instagram, признана экстремистской организацией и запрещена на территории Российской Федерации.

Предупреждение о содержании

В книге поднимаются темы, которые могут оказаться тяжёлыми или болезненными для некоторых читателей:

• токсичная рабочая среда и профессиональное выгорание в медицине;

• измена и эмоциональное пренебрежение;

• проблемы психического здоровья, включая депрессию и суицидальные мысли;

• газлайтинг, манипуляции и эмоциональное насилие;

• отчуждённость в семье и сложные отношения между родителями и детьми;

• употребление алкоголя и саморазрушительное поведение;

• сцены неотложной медицинской помощи и стрессовых ситуаций в больнице;

• упоминания о пережитом сексуальном насилии.

Рекомендуется читать книгу осознанно. Если перечисленные темы могут оказаться для вас тяжёлыми, соблюдайте осторожность. Если вы или ваши близкие сталкиваетесь с проблемами психического здоровья или последствиями травматического опыта, важно обратиться за поддержкой к близким людям, специалисту или в службы психологической помощи.

!!! Эта книга стала для меня экспериментом. Попыткой замедлить время и позволить чувствам звучать тише, но глубже.

Мне хотелось понять, что происходит с человеком, когда внутренняя тишина становится громче любых слов.

Судить вам…

ПРОЛОГ

Песня, вдохновившая автора: Florence + The Machine — «Never Let Me Go»

Коридор казался неестественно ярким. Холодный свет люминесцентных ламп бил сверху, безжалостный, как прожектор на допросе, лишая её укрытия.

Эбигейл резко вдохнула. Воздух оказался тяжёлым, с металлическим привкусом. Сердце гулко било в рёбра, сбиваясь с медленного, вымученного шага, к которому она себя принуждала.

Одна нога перед другой. Только так. Нужно идти.

Звуки больницы давили со всех сторон: обрывки голосов, писк мониторов, скрип резиновых подошв по линолеуму. Всё сливалось в бесцветный гул. Мозг перестал собирать детали. Мир сузился до собственного дыхания, поверхностного и неровного, и крови, шумящей в ушах.

Стол Сары был уже близко. Знакомый беспорядок бумаг вдруг показался чужим.

Эбигейл сглотнула, собирая остатки выдержки, которой от неё ждали. Пальцы дрожали, когда она вцепилась в край стола и заставила себя поднять глаза.

Сара вгляделась в её лицо.

— Доктор Харпер?

— Мне нехорошо, — выдавила Эбигейл. Голос звучал ровно, будто принадлежал кому-то другому. — Отмени, пожалуйста, приём после обеда.

На лбу Сары пролегла морщинка.

— Может, позвонить кому-нибудь? Вы очень бледны.

Нет. Некому звонить. Не к кому идти.

Эбигейл натянула слабую улыбку.

— Просто перенеси пациентов. Я справлюсь.

Секретарша помедлила, словно собираясь возразить, но кивнула и потянулась к телефону.

— Хорошо. Вам лучше поехать домой, доктор Харпер.

Дом.

Слово отозвалось в животе горьким спазмом. Что теперь значил для неё дом?

Она лишь кивнула.

— Спасибо.

Ноги налились свинцом, пока она шла к боковому выходу. На улице холодный воздух резанул лёгкие. Небо, затянутое серой пеленой, отражало пустоту внутри.

У машины она остановилась. Нажала брелок онемевшими пальцами, дверь щёлкнула, но она не открыла её. Просто стояла, глядя на своё отражение в затемнённом стекле.

Лицо казалось чужим.

Она не знала, сколько простояла так, без движения и мыслей, словно вынесенная отливом далеко от берега. Зрение плыло. Одна мысль возвращалась снова и снова: она доверяла ему.

Где-то хлопнула дверца машины. Звук прорезал оцепенение. Эбигейл моргнула и тяжело выдохнула. Сесть за руль в таком состоянии было невозможно.

Пальцы дрожали, когда она открыла приложение такси. Заказ занял несколько секунд. Пока она ждала, мысли невольно вернулись к Итану. Скоро он выйдет из школы. Сможет ли она его забрать? Должна ли?

Она сжала телефон так крепко, что экран потемнел.

Сначала домой. А потом… потом она решит.

Подъехала машина. Не оглядываясь, она скользнула на заднее сиденье и захлопнула дверь, словно отсекая себя от внешнего мира.

ГЛАВА 1

Начало

Belle and Sebastian — «The Boy with the Arab Strap»

Миссис Харпер остановила машину у школьных ворот; мотор тихо урчал, словно не желая отпускать их дальше. Она обернулась:

— Ведите себя хорошо, девочки. А ты, Ана, присмотри за Эбигейл, чтобы она не вляпалась в неприятности.

В её голосе звучало тепло, приправленное лёгкой насмешкой.

Эбигейл закатила глаза. Ана улыбнулась; тёмные кудри подпрыгнули, когда она отстегнула ремень.

— Постараюсь, миссис Харпер. Но ничего не обещаю.

Они выскочили из машины, всё ещё держась за руки. Волнение дрожало в пальцах: подруги, выросшие бок о бок, теперь шли навстречу новому миру подготовительного класса.

У входа Эбигейл внезапно замедлила шаг. В стороне стояла женщина и украдкой вытирала слёзы рукавом. Рядом с ней — мальчик с тёмными волосами, застывший где-то между неловкостью и вынужденным смирением.

— Ну мам, хватит реветь, а? — пробормотал он, неловко похлопав её по руке. — Всё будет нормально.

Голос был тихим, но Эбигейл расслышала каждое слово.

Женщина кивнула, крепко сжала губы, обняла сына и быстро ушла. Он ещё несколько секунд смотрел в землю, затем поднял голову, будто примеряя на себя храбрость.

Вскоре детей провели внутрь, в яркий класс, залитый солнцем. Стены пестрели рисунками и буквами алфавита. Родительские голоса у дверей постепенно стихали.

Мальчик сел в углу, один.

Эбигейл и Ана сразу бросились знакомиться с другими детьми, смеясь, перебивая друг друга. Но краем глаза Эбигейл заметила, как он нехотя поднялся, когда учительница попросила назвать своё имя.

— Грейсон, — пробормотал он.

Имя упало в тишину и исчезло.

Первая стычка учебного года произошла почти сразу. Мимо прошёл старший мальчишка, крепкий, широкоплечий, с копной русых волос. Он ухмыльнулся, задержав взгляд.

— Маменькин сынок, да? Хочешь, обниму?

Голос прозвучал резко, с насмешливым ливерпульским оттенком.

Грейсон не ответил. Только сузил глаза.

Эбигейл узнала этот взгляд: буря уже поднималась.

Задира, не почувствовав отпора, шагнул ближе.

— Что, расплачешься по своей мамочке?

Грейсон рванул к нему. Лёгкий толчок — не чтобы сбить с ног, а чтобы обозначить границу.

Он выпрямился.

— Закрой хлебало, — сказал он спокойно.

Задира отшатнулся, на миг растерявшись. Затем лицо его перекосила злая гримаса. Он шагнул вперёд, но учительница уже была рядом: твёрдая ладонь между ними, короткое резкое слово — и вспыхнувшая искра погасла, не успев разгореться.

Эбигейл проводила Грейсона взглядом и улыбнулась:

— Он мне нравится.

Ана фыркнула:

— Тебе все нравятся.

***

За обедом Эбигейл снова его увидела. Он сидел один на краю игровой площадки, нахмурившись над своим ланчбоксом, будто тот был личным оскорблением.

Любопытство взяло верх. Она подбежала вприпрыжку.

— Чего ты такой мрачный?

Грейсон даже не поднял головы.

— Салат.

Она наклонилась, заглядывая внутрь коробки.

— А что с ним?

— Ненавижу его.

Эбигейл склонила голову набок, словно обдумывая серьёзную проблему.

— Тогда не ешь.

Он тяжело вздохнул — не столько от упрямства, сколько от бессилия перед неизбежным.

— Мама говорит, я должен.

Эбигейл носком ботинка пнула камешек.

— У меня есть половинка сэндвича с сыром. Хочешь?

Он молчал.

Она пожала плечами.

— Хочешь, покачаю тебя?

— Нет.

Эбигейл хитро усмехнулась и уже повернулась уходить:

— Ну и ладно.

Она успела сделать пару шагов.

— Ладно, — донёсся его голос. Тише, почти неохотно.

Она обернулась.

Ана, стоявшая неподалёку, закатила глаза:

— Ну наконец-то.

Эбигейл сделала вид, что не услышала. Встала за качелями, ухватилась за холодные цепи и толкнула. Металл тихо звякнул.

Грейсон почти не шелохнулся.

Ана прыснула:

— Ты слишком мелкая.

— Замолчи, — проворчала Эбигейл и толкнула сильнее. Плечи напряглись, кроссовки заскользили по утоптанной земле.

Качели качнулись лениво, будто нехотя подчиняясь. Ана вздохнула и встала рядом. Второй толчок пришёлся в такт, третий — сильнее. Цепи зазвенели, воздух зашуршал у сиденья.

Теперь качели пошли.

Грейсон всё ещё хмурился, глядя прямо перед собой. Но Эбигейл заметила: в какой-то момент уголок его губ дрогнул.

Едва заметно. Для начала этого было достаточно.

***

— Подай красный карандаш, ладно, Эбс? — пробормотал Грейсон. Деррийский акцент густел, слова вязли во рту, пока он сосредоточенно выводил линии.

Эбигейл протянула карандаш, не отрываясь от своего листа. Бумага перед ней будто жила: яркие завитки, пятна цвета, свободные всплески, словно краска двигалась сама. У Грейсона всё выглядело иначе: чёткие контуры простого карандаша, аккуратно усиленные красными штрихами. Их плечи почти соприкасались; тепло, пробивавшееся сквозь ткань, казалось случайным и слишком естественным, чтобы обращать на него внимание.

— Классно выходит, — сказала Эбигейл, скользнув взглядом по рисунку. — Что это?

— Поле для регби, — буркнул он, закрашивая ворота. — На тот день, когда я буду играть.

Фраза повисла в воздухе, как обещание, произнесённое вполголоса. Ответить она не успела. Рядом с грохотом плюхнулся Джаспер; стул под ним жалобно скрипнул. Он театрально развалился, демонстрируя щербатую улыбку; свистящие звуки вырывались сквозь пустоту передних зубов.

— О-о, я не помешал романтическому моменту? — протянул он, заговорщически играя бровями. — Вот оно самое… что дядя Том всегда шутя спрашивает у родителей!

Грейсон глухо простонал:

— Ты кретин, Джаспер.

Эбигейл прищурилась, переводя взгляд на новоприбывшего:

— А ты вообще кто такой?

Джаспер ахнул с преувеличенным ужасом и прижал ладонь к груди:

— Кто я? Я великий и могучий Джаспер, знаток хаоса, мастер проказ…

— …и самая большая заноза в моей заднице, — закончил Грейсон, закатывая глаза.

Джаспер расплылся в довольной улыбке и подался ближе, будто делился тайной:

— И всё же ты меня любишь.

Мимо прошла Ана и фыркнула, даже не замедлив шага:

— Скорее терпит.

— И это я тоже принимаю! — торжественно объявил Джаспер.

Он потянулся и дёрнул Ану за прядь. Та мгновенно отмахнулась, резким движением отсекая его руку:

— Ещё раз так сделаешь — пристрелю твою рубашку к стулу степлером.

— О-о, как страшно, — нараспев протянул Джаспер и снова повернулся к Грейсону. — Ну так что, готов к регби сегодня? Клуб «Регбийные волки» ждёт.

Грейсон коротко кивнул:

— Ага. Тренер сказал, нужно отработать схватку.

Эбигейл сморщила нос:

— Звучит так, будто вы просто толкаетесь гурьбой.

Джаспер расхохотался; свист прорезал смех:

— Собственно, так оно и есть.

Эбигейл склонила голову, разглядывая его рот:

— А куда у тебя зубы делись?

Джаспер гордо выпятил грудь:

— Врезался в дерево. Не победил, но бой был славный.

Грейсон покачал головой:

— Он просто влетел в ветку.

— Оно выскочило из ниоткуда! — возмутился Джаспер. — Как ниндзя-дерево!

Эбигейл не удержалась: смешок вырвался резким фырканьем.

— Ты так смешно говоришь без зубов.

Джаспер ахнул и театрально прижал ладонь к груди, словно получил смертельное оскорбление:

— Как ты можешь! Это же знак чести!

***

Позже, на уроке физкультуры, Грейсон прорвался сквозь защитников с неожиданной для его возраста скоростью. Под кроссовками шуршал песок, майка прилипла к спине, дыхание рвалось короткими толчками. Он нёсся вперёд, будто его тянула невидимая нить.

Эбигейл стояла на линии, щурясь от солнца. Свет бил в глаза, и его силуэт на мгновение вспыхнул золотым контуром.

— У тебя глаза такие красивые, когда ты бежишь, — вырвалось у неё, когда он пронёсся мимо.

Грейсон резко затормозил, подошвы скрипнули по покрытию. Он уставился на неё так, словно мяч внезапно заговорил:

— Что?

— Я… — слова застряли у неё на языке. — Я хотела сказать, что они красиво смотрятся на солнце.

Жар поднялся к его ушам и быстро разлился по скулам.

— Я не красивый.

— Я не это имела в виду! — поспешно сказала Эбигейл, чувствуя, как неловкость стягивает плечи.

Разумеется, Джаспер всё услышал.

— Эй, Грейсон, она думает, ты принцесса!

Грейсон метнул в него короткий острый взгляд и с яростной решимостью зашагал прочь с поля. Пыль под его шагами взлетала сухими облачками. Эбигейл тихо застонала и уткнулась лбом в ладонь.

Через несколько минут он вернулся и встал рядом, будто ничего не произошло. Только дыхание ещё оставалось неровным, а взгляд упорно скользил мимо неё.

— Хочешь поиграть в догонялки? — пробормотал он.

Уголки её губ дрогнули.

— Ага.

У школьных ворот Эбигейл заметила маму. Сердце споткнулось от внезапного решения. Она схватила Грейсона за запястье:

— Пошли, познакомлю тебя с мамой!

Он замялся; пальцы в её ладони напряглись, потом всё-таки расслабились.

— Мам, это Грейсон, — сказала Эбигейл.

Мама улыбнулась мягко и внимательно:

— Здравствуй, Грейсон. Эбигейл всё время о тебе рассказывает.

Грейсон неловко переступил с ноги на ногу, переводя взгляд с Эбигейл на её маму. В лучах заката их рыжие волосы вспыхнули медью, словно поймали огонь уходящего солнца. Он замер, не в силах отвести глаз: такого цвета он ещё не видел — тёплого, живого, почти светящегося.

— Хочешь как-нибудь прийти к нам поиграть? — мягко спросила мама, возвращая его к реальности. — Я могу поговорить об этом с твоей мамой.

В груди у него что-то расправилось, лицо просветлело. Он быстро кивнул:

— Ага. Было бы здорово.

Когда мама Эбигейл пошла вперёд, девочка толкнула его локтем:

— Видишь? Совсем не страшно.

Грейсон пожал плечами, пряча улыбку:

— Наверное.

***

— В субботу у меня день рождения! — с восторгом объявила Эбигейл за обедом с друзьями. — Мама испечёт торт.

Ана всплеснула ладонями, и браслеты на её запястьях звякнули:

— О-о-о, торт!

— Большой! — Эбигейл выпрямилась, расправляя плечи. — И будут игры. И, может быть, даже поиск сокровищ.

Джаспер подпрыгнул так резко, что стул скрипнул по полу:

— Эт… это звучит здорово!

Грейсон до этого лениво водил вилкой по тарелке, но вдруг поднял глаза:

— Я могу прийти?

Эбигейл моргнула, и её лицо озарилось широкой улыбкой:

— Конечно, можешь.

Он попытался сохранить безразличие, однако уголок губ предательски дрогнул.

— Отлично, — тихо сказал он.

Джаспер прищурился; на его лице появилась лукавая складка:

— Надеюсь, будет пиньята. Я хочу что-нибудь разбить!

ГЛАВА 2

Snow Patrol — «Chasing Cars»

— Мама сказала, если ты хочешь прийти, есть несколько правил, — объявила Эбигейл, уперев руки в бока и сверля Грейсона серьёзным взглядом. — Ладно, слушайте!

Джаспер фыркнул:

— Какие прр-равила?

Эбигейл шумно втянула воздух и принялась загибать пальцы:

— Никаких драк в доме, не бегать, всегда говорить «спасибо», когда получаешь кусок торта, ничего не ломать и…

— Слишком много правил, Эби, — простонал Грейсон, откинувшись на спинку стула.

— Ну, мама и Эндрю любят порядок, — она пожала плечами.

Эндрю — её отчим. В прошлом году он и мама Эбигейл поженились и переехали в его дом. Грейсон видел его всего пару раз: мягкая улыбка, спокойный голос, ладонь на плече Эбигейл, будто проверяет, не забыла ли она куртку. В этом жесте было столько уверенности и тепла, что внутри у Грейсона неприятно сжималось. У него дома всё звучало иначе: резкие звонки телефона, усталый шёпот матери, напряжение, висевшее в воздухе, как перед грозой.

— Зато будет торт, — пробормотал Джаспер. — Ради этого можно и потерпеть.

Эбигейл скрестила руки на груди и прищурилась:

— Если не будете соблюдать правила, торта не получите.

Грейсон и Джаспер переглянулись, как переглядываются приговорённые перед казнью.

— Ладно, ладно, будем соблюдать, — сдался Грейсон.

Но у него тоже были свои правила. Прежде чем отпустить его на праздник, мама добилась обещания вести себя прилично.

— Будь вежлив. Говори «пожалуйста» и «спасибо». Никаких драк, Грейсон Коллинз, — напомнила она, теребя пальцы и одёргивая складку на его джемпере. — Если кто-то начнёт задираться, просто уйди.

— Мам, это же день рождения, — он тяжело выдохнул. — А не боксёрский поединок.

Она посмотрела на него долгим, настороженным взглядом, затем сжала его плечи чуть сильнее, чем нужно.

— И запомни: веди себя прилично. Не жуй, как дикарь, и не хватай всё подряд. Ты меня понял?

Теперь, оказавшись посреди ослепительно розового праздника Эбигейл, он особенно остро чувствовал её тревогу, будто она всё ещё держала его за плечи. Вечеринка была небольшой: сама Эбигейл, Ана, Джаспер, Грейсон, двое соседских мальчишек и родители. Но смех и визг разлетались по двору, как стайка вспугнутых птиц.

Переступив порог, он первым делом заметил огромную пиньяту-единорога, покачивавшуюся в саду на верёвке. Она скрипела на ветру и лениво поворачивала бумажную морду, будто наблюдала за гостями. Но куда сильнее его поразило другое — платье Эбигейл.

Настоящее бальное одеяние принцессы: нежно-голубое, усыпанное пайетками, ловящими свет, с пышными рукавами, словно сошедшими со страниц сказки. Ткань тихо шуршала, когда она двигалась.

Джаспер наклонился к ней и, едва сдерживая смешок, прошептал:

— Ты как кукла.

Эбигейл нахмурилась и гордо вскинула подбородок:

— Это платье принцессы, Джаспер.

— Да, но… — начал он.

— Если засмеёшься, скажу маме, что ты нарушил правила, — отрезала она.

Джаспер мгновенно захлопнул рот. Грейсон неловко переступил с пятки на носок; пальцы сами нашли шов на кармане.

— К-красивое платье.

Лицо Эбигейл вспыхнуло радостью:

— Спасибо, Грейсон!

— Ты такой мягкотелый, приятель, — простонал Джаспер.

Внутри дома Грейсон впервые увидел Эмми. Ей было всего четыре. Большие настороженные глаза, тёмно-каштановые волосы, тонкие плечи, словно готовые втянуться внутрь, будто весь мир казался ей сплошным испытанием.

Когда Эбигейл подвела девочку ближе, та не сказала ни слова: только сильнее вцепилась в штанину отца и выглянула из-за неё, глядя на Грейсона и Джаспера так, словно они нарушили невидимую границу.

— Эмми всё ещё привыкает, — тихо сказала Эбигейл. — Она просто очень стеснительная.

Грейсону и раньше доводилось встречать застенчивых детей, но с этой девочкой всё было иначе. Она не пряталась и не краснела, а просто смотрела. Взгляд оставался неподвижным и внимательным, будто она молча взвешивала их на невидимых весах.

Эндрю ласково провёл ладонью по её волосам:

— Ну же, милая, скажи «привет».

Эмми подняла глаза. Сначала — на Грейсона, потом — на Джаспера. Губы едва шевельнулись:

— Привет.

Джаспер расплылся в улыбке:

— Привет, маленький человечек.

Девочка мгновенно юркнула за ногу отца, ткань его брюк натянулась в её пальцах.

Эбигейл всплеснула руками:

— Она вовсе не такая уж маленькая!

— По сравнению с нами маленькая, — рассудительно заметил Джаспер. — И прячется. Так малыши и делают.

Эмми снова выглянула из-за отцовской ноги. Настороженные глаза не отрывались от них ни на секунду.

— Она не очень разговорчивая, — вздохнула Эбигейл. — Но вообще-то милая.

Эндрю усмехнулся:

— Ничего, со временем оттает.

***

Торт оказался огромным, утопал в розовой глазури и щедро искрился радужной посыпкой. Сладкий запах ванили и сахара густо висел над столом. Мама Эбигейл возилась с ним весь прошлый день.

— Слишком много розового, — пробормотал Грейсон, когда торт водрузили в центр стола.

Джаспер молча кивнул.

— Это моя вечеринка, — напомнила Эбигейл. — Можете не есть розовую часть.

— Я принесу себя в жертву, — торжественно объявил Джаспер и потянулся за самым большим куском.

— А пиньята-единорог? — спросил Грейсон, разглядывая яркую игрушку, покачивавшуюся на верёвке. — Она ведь совсем не… мужественная.

Эбигейл закатила глаза:

— Ты бьёшь её палкой, пока она не взорвётся. Что может быть мужественнее?

Джаспер нахмурился, задумался и нехотя признал:

— Ну, в этом есть логика.

Грейсон попробовал торт. Розовая глазурь липла к пальцам, сахар приятно похрустывал на зубах. Несмотря на платье принцессы, строгие правила и море розового вокруг, вкус оказался неожиданно хорош. Ради такого, пожалуй, стоило потерпеть.

Поздним вечером, когда гости разошлись и дом стих, Эбигейл сидела на полу, скрестив ноги, и вместе с родителями вновь перебирала подарки. Эмми устроилась на диване и молча наблюдала. В комнате ещё держалось дыхание праздника: по полу катались сдутые шарики, шуршали клочки обёрточной бумаги, в тёплом воздухе висел сладкий след ванили.

Эбигейл развернула несколько книг, аккуратно сложенную одежду и набор пазлов. Потом потянулась к небольшой коробке, перевязанной лентой. На бирке значилось имя Грейсона.

Внутри лежал игрушечный докторский набор: крошечный стетоскоп, пластмассовый шприц и маленькая кукла-младенец.

Девочка ахнула:

— Это Грейсон мне подарил?

Мама улыбнулась:

— Похоже, он действительно хотел сделать тебе приятно.

Эбигейл подняла крошечный шприц, и глаза её вспыхнули:

— Я ведь говорила ему, что хочу стать врачом. Как тот добрый доктор, который дал мне леденец и вылечил горло.

Отчим рассмеялся:

— Значит, Грейсон умеет слушать.

Эбигейл прижала набор к груди. Пластик прохладно коснулся подбородка, внутри разлилось тихое тепло. Она решила: завтра обязательно поблагодарит его по-настоящему. А сейчас ей просто было хорошо.

***

Воздух дрожал от рёва трибун; прожекторы резали влажную траву ослепительными полосами света. Команды сгрудились каждая на своей половине поля, готовые врезаться друг в друга. Матч шёл жёстко: уступать не собирался никто. До финального свистка оставались минуты, и табло безжалостно светилось счётом 17:12 в пользу «Вирральских лис».

Грейсон Коллинз повёл плечами. В груди жгло, будто он глотал горячий металл; форма липла к спине, бёдра налились тяжестью. Это был их последний шанс.

— Нам нужен занос и реализация, — коротко бросил капитан Том Дэвис, стирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Грейсон, держишься?

— Ага, — отрезал он, сжав челюсть так, что в висках стукнуло.

У линии поля Эбигейл стояла, скрестив руки на груди, и не отрывала взгляда от схватки. Она никогда не выходила играть, но правила знала назубок: годами наблюдала, как Грейсон из бойкого мальчишки превращался в силу, с которой приходилось считаться. В нём было что-то неуклонное, упрямое. Именно это тянуло её к нему, слишком сильно, если честно.

Свисток. Схватка сомкнулась: тела с глухим треском врезались друг в друга, бутсы рвали мокрый дёрн. Грейсон упёрся, выжимая из себя остаток сил. При росте под метр девяносто и широких плечах он выделялся в общей свалке.

Мяч выкатился к Джасперу. Тот подхватил его на бегу и одним движением отпасовал назад. Защита «Вирральских лис» мгновенно сомкнулась, готовая задушить атаку.

Грейсон заметил узкий просвет между фланговым нападающим и защитником — тонкую щель, которая могла закрыться в любую секунду.

Он рванул вперёд.

Мир сузился до грохота собственных шагов, до криков товарищей и далёкого рёва трибун. Влажная трава скользила под бутсами. Защитник метнулся наперерез, вытянув руки, но Грейсон в последний миг ушёл в сторону: пальцы лишь полоснули по ткани джерси.

Линия зачёта уже надвигалась. Он собрал остаток сил, нырнул вперёд и впечатал мяч в землю в ту же секунду, когда в него врезались сразу несколько тел. Удар выбил воздух из лёгких.

Свисток.

На мгновение стадион застыл, а затем взорвался оглушительным рёвом.

Грейсон лежал на спине в холодной грязи, хватая воздух ртом; в ушах гудело, во рту чувствовался вкус земли. Товарищи подхватили его на ноги, хлопая по плечам и шлему.

Том схватился за голову:

— Чёрт, Грейсон, это безумие! Мы занесли мяч, но нужен ещё дополнительный удар.

Джаспер осклабился; щербинка после недавнего столкновения блеснула в свете прожекторов:

— Без обид, но если промажешь, я тебя прикончу.

Грейсон покачал головой, отсекая шум. Мир снова сузился до мяча и гулкой тишины стадиона. Он занял позицию, втянул холодный воздух и ударил. Мяч взмыл вверх, описал плавную дугу и прошёл точно между стойками ворот.

Победа.

Команда взорвалась криками, игроки кидались друг к другу в объятия. Грейсона втянули в общий вихрь восторга, но сквозь этот шум он всё равно искал взглядом только одно лицо.

Эбигейл.

Она стояла у края поля, всё так же скрестив руки на груди. Лицо оставалось непроницаемым. В свете прожекторов волосы отливали медью.

Когда их взгляды встретились, между ними проскользнуло что-то острое, почти физическое; у Грейсона свело живот, и дело было вовсе не в адреналине. Эбигейл улыбнулась, но не своей привычной лёгкой улыбкой, а сдержанно, настороженно. В этом изгибе губ скрывался смысл, который ускользал от него.

Он сделал шаг к ней, но не успел приблизиться — его окликнули:

— Грейсон!

Он обернулся. К нему подбежала Кэсси Миллер, их одноклассница. Длинные тёмные волосы мягко ложились на плечи. Она вся светилась — уверенная, яркая, с прямым блеском в глазах, в котором не было ни тени сомнения.

— Это было потрясающе, — выдохнула она, коснувшись его руки. — Ты был невероятен на поле.

Грейсон почесал затылок, чувствуя, как под кожей поднимается неловкое тепло:

— Эм… спасибо.

Кэсси прикусила губу и чуть склонила голову:

— Слушай… я тут подумала… может, сходим куда-нибудь?

Грейсон моргнул. Сквозь гул стадиона до него долетали приглушённые перешёптывания ребят из команды — они ждали ответа. Но взгляд сам собой скользнул мимо Кэсси и зацепился за Эбигейл.

Она стояла неподвижно. Пальцы вжались в предплечья так сильно, что побелели костяшки. Челюсть напряжена, лицо слишком безупречно пустое. Непроницаемое.

Грейсон замялся.

Эбигейл больше не смотрела на него. Её взгляд упрямо был прикован к земле, и от этого внутри у него болезненно стянулось, словно что-то затянули тугим узлом.

— Давай, чувак, — пробормотал Джаспер, толкнув его локтем. — Она же по уши в тебя влюблена.

Грейсон сглотнул. Горло стало сухим. Слова не шли. Он не понимал, почему всё это ощущается неправильно. С Эбигейл они никогда не встречались. Она была его лучшей подругой. И всё же…

Кэсси тихо рассмеялась, стараясь разрядить паузу:

— Всё нормально, если тебе нужно время, — сказала она, но в глазах мелькнула тень неуверенности.

— Да, — выдавил Грейсон, чувствуя, как голос предательски дрогнул. — Я… э… да, дай мне подумать.

Кэсси улыбнулась, но уже мягче, осторожнее:

— Хорошо. Дай знать.

Она отошла, и, едва стихли её шаги, Грейсон резко повернулся к Эбигейл.

Та уже уходила.

Он выдохнул и бросился за ней:

— Эбс…

— Хорошая игра, Грейсон, — произнесла она ровным, слишком выверенным голосом. — Ты был молодцом.

Он нахмурился:

— Эбс…

— Тебе стоит согласиться, — перебила она, не поднимая глаз. — Она красивая, добрая и правда тобой увлечена.

Грейсон уставился на неё. Внутри медленно оседал холод, будто под рёбра подложили лёд.

— Ты серьёзно так думаешь?

Эбигейл наконец подняла взгляд. В её глазах мелькнуло что-то острое и тут же погасло. Она едва заметно пожала плечами:

— А почему нет? Ты имеешь право нравиться другим, Грейсон.

Он не нашёл слов. Да, имел право. Как и она. Но сама мысль о том, что Эбигейл может быть с кем-то другим, вызывала глухое раздражение, стягивала всё внутри в тугой узел.

Между ними повисла тишина, тяжёлая, непривычная. Где-то за трибунами хлопнула дверца машины, ветер шевельнул влажную траву, но между ними воздух оставался неподвижным.

Наконец Эбигейл шумно выдохнула и натянуто улыбнулась:

— Мне пора. Увидимся завтра?

Грейсон кивнул слишком резко:

— Ага.

Она развернулась и ушла, оставив его стоять с ясным ощущением: между ними сдвинулось что-то важное, пока без имени.

Тем же вечером, за ужином, Эбигейл вздрогнула от стука в дверь. Вилка тихо звякнула о край тарелки. Пульс резко ударил в висках. Мама открыла: на пороге стоял Грейсон, хмурый, с тяжёлым, упрямым взглядом.

— Можно поговорить с Эбигейл? — голос звучал напряжённо, словно слова давались с усилием.

Эбигейл выглянула из-за плеча матери. Та смерила их строгим взглядом и вздохнула:

— Полчаса. Не больше.

Прохладный вечерний воздух не разрядил напряжения. Они шли молча; гравий тихо скрипел под подошвами. Лишь у качелей в парке Грейсон остановился. Пальцы сжались в кулаки, плечи напряглись.

— Ты уверена, что хочешь, чтобы я встречался с Кэсси?

Эбигейл сглотнула.

— Да. Всё нормально.

Он покачал головой, будто стряхивая лишние мысли, и выдохнул:

— Я отказал ей.

У Эбигейл резко потянуло вниз под рёбрами. Она села на качели и вцепилась в холодные цепи; металл впился в ладони.

— Почему?

Он посмотрел прямо на неё. Во взгляде было что-то обнажённое, почти беззащитное.

— Потому что я хочу встречаться с тобой.

Между ними повисла тишина. Ветви над головой едва слышно шелестели.

— Я тоже, — прошептала Эбигейл. — Я не хочу ни с кем другим.

Грейсон резко выдохнул; слова сорвались сами:

— Так почему ты молчала, дурочка?!

В голосе проступил лёгкий ирландский акцент.

Эбигейл вздрогнула, но упрямо вскинула подбородок:

— Потому что боялась. Думала, ты перестанешь быть моим другом.

Их взгляды встретились, и всё лишнее отступило. Грейсон протянул руку и заправил выбившуюся прядь ей за ухо.

Она всё ещё сидела на качелях, когда он наклонился ближе. Их губы встретились осторожно, почти неуверенно, будто к этому прикосновению они шли слишком долго.

Когда они отстранились, воздух показался легче, а на губах остались тихие, ошеломлённые улыбки.

ГЛАВА 3

Oscar and the Wolf , Tsar B — « Back to Black »

Эбигейл шла по длинным больничным коридорам, и усталость тянула её вниз, будто к рукавам привязали груз. Шаги отдавались глухим эхом, лампы под потолком резали глаза холодным светом. За последний месяц из неё словно выжали всё: бесконечные дежурства, стопки направлений от терапевтов, отчёты, собрания. Даже глубокий вдох теперь казался роскошью.

В отделении физической медицины и реабилитации нагрузка всегда была высокой, но в последнее время она обрушивалась волнами, не оставляя пауз. И ещё был Грейсон. Он будто отступил на шаг назад, всё чаще уходил в себя, и в этом молчании Эбигейл улавливала тонкую трещину между ними. Даже Итан это чувствовал: за ужином мальчик хмурился и повторял один и тот же вопрос, когда отец отвечал рассеянно, не поднимая взгляда.

Грейсон перестал читать ему на ночь, всё чаще прикрываясь ночными сменами и болезнями коллег. Сначала Эбигейл верила. Но с каждой неделей, с каждым его отстранённым «потом» в груди нарастало тяжёлое сомнение.

И не только Итану не хватало отца. Грейсон всё реже прикасался к ней, будто между ними возникла невидимая перегородка. Их некогда лёгкая, естественная близость остыла, стала неловкой и чужой.

— Устал, — говорил он. — Слишком много дел.

Сначала она принимала его объяснения, но пустота рядом медленно разъедала её изнутри. Он больше не обнимал её во сне, не искал её ладонь в темноте. Ночами он словно незаметно отодвигался к самому краю кровати, оставляя между ними холодную полосу простыни, узкую, но непреодолимую.

Тем утром, собираясь на работу, она наклонилась к нему — всего лишь лёгкий, привычный поцелуй на прощание. В последний миг он отвернул голову, и её губы неловко скользнули по его щеке. Мгновение длилось секунду, но внутри осталась гулкая пустота, будто звук захлопнувшейся двери.

Сделал ли он это нарочно?

Тогда она отогнала эту мысль. Но теперь, когда всё навалилось разом, воспоминание возвращалось снова и снова, впиваясь изнутри и не давая перевести дух.

Когда-то она любила, как он держал её в объятиях. Перед глазами до сих пор вставали первые годы брака: тесная квартирка, вечная нехватка денег, тонкие стены, за которыми слышались чужие голоса, но рядом был он, и этого хватало.

Она ясно помнила тот вечер, когда ему предложили должность консультанта в больнице. Она сидела на диване, выжатая после тяжёлой смены, и едва подняла голову, когда он вошёл. Дверь хлопнула, и он застыл на пороге с глупой, почти мальчишеской улыбкой, такой яркой, что комната будто наполнилась светом.

— Ты замужем за консультантом, Эбс, — объявил он и, не дав ей опомниться, легко подхватил её на руки, подбрасывая так, будто она ничего не весила.

Она взвизгнула, заливаясь смехом, и вцепилась в его плечи:

— Поставь меня на землю, безумец!

— Ни за что, женщина, — поддразнил он, прижимая её к себе. Он поцеловал её крепко, со смехом в дыхании, чуть прихватив нижнюю губу. — Я заслужил право на праздничные привилегии.

— Ах вот как? — она изогнула бровь, подхватывая игру.

Его улыбка стала дерзкой, лукавой.

— Именно. И я собираюсь ими воспользоваться.

В тот вечер они так и не добрались до ужина. Это был тот самый Грейсон, мужчина, за которого она вышла замуж; рядом с ним она чувствовала себя любимой и желанной. Теперь же она едва узнавала того, кто делил с ней одну постель.

Она изо всех сил стремилась попасть в комиссию по работе с иностранными пациентами, мечтала облегчить им адаптацию, наладить живое общение в больничных стенах. Собеседования прошли блестяще, и внутри росла тихая уверенность.

До сегодняшнего дня.

***

Эмми, сводная сестра Эбигейл, недавно устроилась в административный отдел больницы. За последние годы в ней словно растворилась прежняя робость: движения стали точными, взгляд — прямым. Безупречная: строгие брюки, свежая блузка, едва уловимый шлейф духов. В коридорах на неё оборачивались. Одни ценили её деловую хватку, другие морщились от жёсткости. Эбигейл была на её стороне: помогла с устройством, свела с нужными людьми.

В тот день, после обеда, Эмми догнала её у отделения.

— Эбс, у тебя есть минутка? — голос прозвучал мягче обычного, будто она примеряла непривычную интонацию.

Эбигейл скользнула взглядом по часам.

— Если это о расписании, то, может быть, мы…

— Нет, не в этом дело, — Эмми быстро оглянулась и коснулась её запястья. Пальцы были прохладными. — Пойдём в кафетерий, выпьем чаю. Пожалуйста.

Эбигейл нахмурилась: Эмми редко о чём-то просила.

— Ладно.

В кафетерии кипела привычная суета: голоса сливались в гул, звякала посуда, пахло подогретым супом и сладкой выпечкой. Во всём этом ощущалась размеренная, почти убаюкивающая обыденность. Они сели у окна; зимний свет лёг на лицо Эмми бледной полосой. Она водила ложкой по кругу, не касаясь краёв чашки, и пар медленно таял у её губ.

— Как дела у мамы и папы? — первой нарушила молчание Эбигейл.

На лице Эмми едва заметно дрогнула мышца у скулы; пальцы на секунду сжали ручку чашки.

— Всё хорошо. Как всегда.

Эбигейл не приняла это привычное «всё хорошо». Она слишком хорошо знала: родители, при всей своей мягкости, всегда требовали от Эмми большего, чем та могла вынести. Их ожидания ложились на неё невидимым грузом; плечи расправлялись, но напряжение никуда не исчезало.

И ещё был Итан. Рядом с ним Эмми терялась: движения становились осторожными, голос — чужим. Она не была резкой, просто словно держала дистанцию, которую нельзя объяснить словами. Эбигейл надеялась, что со временем это растворится. Но Итан, чуткий не по годам, улавливал её скованность и отвечал тем же: тихой настороженностью, словно проверяя почву под ногами.

— У тебя и Грейсона всё в порядке? — осторожно спросила Эмми.

Вопрос лёг тяжестью под рёбра.

— Почему ты спрашиваешь?

Сестра замялась; пальцы сдвинули блюдце на миллиметр, затем вернули на место. Между желанием защитить и необходимостью сказать правду повисла пауза. Она выдохнула, плотно сжав губы:

— Сегодня я кое-что подслушала. Думаю, тебе стоит знать.

Слова повисли между ними, но прежде чем она продолжила, раздался оклик:

— Доктор Харпер!

Эбигейл обернулась. К ним приближался Лиам, один из ортопедов, с вежливой, чрезмерно воодушевлённой улыбкой, словно приклеенной к лицу.

— Простите, что отвлекаю, — начал он, — но хотел уточнить: у вас есть мысли по поводу новых реабилитационных протоколов? Последние результаты оказались довольно противоречивыми.

Эбигейл растянула губы в деловой улыбке.

— Я пришлю комментарии по почте. Сейчас я занята.

Лиам перевёл взгляд с одной на другую, уловив напряжение, и быстро кивнул:

— Конечно. Простите.

Лиам отошёл. Эмми проводила его взглядом и снова повернулась к сестре.

— Я проходила мимо зала заседаний, — тихо начала она. — Грейсон говорил с одним из членов комиссии о месте в команде, которая работает с иностранными пациентами. Он… предложил кандидатуру Мэллори Пирс. Сказал, что она идеально подойдёт.

Пальцы Эбигейл сомкнулись на чашке; фарфор тихо скрипнул под нажимом.

— Он сказал почему?

Эмми поморщилась.

— Он даже не упомянул тебя. Просто отметил, что Мэллори подходит для этой роли.

Слова ударили глухо, без звука. Внутри словно осела пустота, и воздух на мгновение стал густым. Эбигейл медленно поставила чашку на стол, прежде чем пальцы успели сжаться сильнее.

— Я не могу в это поверить.

Эмми протянула руку, но остановилась на полпути, оставив между ними узкую полоску холодного света.

— Я не хотела говорить тебе… но подумала: лучше ты услышишь это от меня.

Эбигейл сглотнула; к горлу подступила горечь — терпкая, металлическая.

— Спасибо, Эмми.

Она поднялась. Стул тихо скользнул по полу. Кафетерий остался за спиной вместе с гулом голосов и запахом сладкой выпечки. В груди нарастала жёсткая, режущая ясность: ей нужно услышать это от него, увидеть его лицо, понять, в какой момент её вычеркнули.

***

Эбигейл шла к комнате консультантов; удары пульса отдавались под рёбрами тяжёлым эхом. По четвергам Грейсон обычно задерживался там после обеда, ворча, что в собственном кабинете нечем дышать. У дверей она остановилась на секунду, собирая волю в кулак, и толкнула их… но застыла на пороге.

Грейсон был внутри. И не один.

Рядом стояла Мэллори Пирс. Белый халат подчёркивал стройную линию плеч, тёмные волосы ловили холодный свет ламп. Она лениво накручивала прядь на палец; в уголках губ держалась лёгкая, почти кокетливая улыбка.

— Снимки миссис Кэллоуэй уже пришли, — сказал Грейсон, просматривая записи на планшете. — Патологический перелом шейки бедра. Вторичный, на фоне метастазов рака груди.

Мэллори вздохнула, скрестив руки, словно удерживая собственное решение.

— Шестьдесят пять лет, хрупкая, подвижность и так ограничена… Не лучший вариант для операции.

Грейсон кивнул, проводя пальцами вдоль линии челюсти.

— Верно. Но она мучается от сильных болей, консервативное лечение не помогает. Перелом можно было бы зафиксировать, но метастазы уже в позвоночнике. Вряд ли она выдержит восстановление.

Мэллори склонила голову набок, изучая его лицо.

— Можно вынести вопрос на мультидисциплинарный консилиум, — предложила она. — Пусть онкологи решат, есть ли у неё хоть какой-то шанс прожить достаточно долго, чтобы операция имела смысл. Но если она уже настолько слаба…

— Вот именно. — Грейсон выдохнул и покачал головой. — Дочь спросила меня прямо, стоит ли вообще подвергать её всему этому. И я не знал, что ответить.

Мэллори протянула руку и легко сжала его предплечье. Ткань халата смялась под её пальцами.

— Ты всегда принимаешь такие случаи слишком близко к сердцу, Грейсон. Именно поэтому ты хороший хирург. Но тебе нужно учиться отпускать то, на что не можешь повлиять.

Грейсон усмехнулся; в уголке рта застряла усталая горечь.

— Легко сказать. Это не к тебе подходят заплаканные дочери и спрашивают, сможет ли их мать снова ходить.

Черты Мэллори смягчились.

— Ты невозможен, — поддразнила она; голос стал мягким, почти обволакивающим. — Всегда такой серьёзный. Когда ты в последний раз отдыхал?

Грейсон тихо рассмеялся, сместив вес с ноги на ногу.

— Зависит от того, что ты называешь отдыхом, Мэллори. В последнее время у меня просто нет на это времени.

— Жаль, — пробормотала она, чуть наклоняясь ближе. — Я могла бы помочь тебе с этим.

У Эбигейл внутри всё стянулось в тугой узел, тяжёлый, как свинец. Резкая перемена тона обожгла сильнее любых слов. Грейсон не отстранился, не усмехнулся, не оборвал её — он просто улыбнулся.

— Может, и стоит принять твоё предложение, — произнёс он. Его голос звучал легче, чем дома в последние недели.

Жар поднялся к шее, дыхание сбилось на неровные толчки. Она должна была войти, окликнуть его, но тело застыло; воздух застрял где-то под ключицами.

Мэллори подняла руку, провела пальцами по волосам — тёмная прядь соскользнула на щёку. Грейсон смягчился лицом и осторожно убрал её за ухо.

Мгновенное движение. Внимательное. Слишком личное.

Мэллори едва подалась вперёд; её взгляд удерживал его. Пульс бился в висках, пальцы Эбигейл впились в дверной косяк, будто в единственную опору. Внутри звучала безмолвная мольба: отступи. Скажи «нет».

Он не отступил. Не отодвинулся. Напротив, наклонился ближе.

Грудную клетку стянуло тугим обручем; гул крови заглушил всё вокруг. Каждая мышца требовала: войди, останови это. Но ноги не двигались, словно пол удерживал её.

Мэллори приподняла подбородок; губы приоткрылись, будто в ожидании прикосновения. Воздух между ними натянулся до звона, наполненный тем, чему не требовалось подтверждений. И Грейсон — её Грейсон — не отстранился.

Внутри сухо треснуло. Что-то надломилось, распалось. Тяжесть предательства обрушилась так резко, что равновесие едва не ушло из-под ног. Свет ламп вспыхнул ослепляющей белизной, коридор сузился, словно сжимая её в тисках. Воздух загустел; вдохи стали короткими, рваными.

Нужно уйти. Сейчас. Пока она не рухнула здесь.

Она резко развернулась и пошла прочь, почти сорвавшись на бег.

В коридоре пол качнулся. Стены поплыли, шаги отдавались глухим эхом. Желудок болезненно свело; холод прокатился по позвоночнику, будто её окатили ледяной водой. Она пошатнулась и вцепилась пальцами в холодную стену, чувствуя, как по мышцам проходит мелкая судорога. Пульс бился под челюстью, отдавая в виски. Она часто моргала, пытаясь удержать мир в фокусе, но внутри всё рвалось, расходилось трещинами.

Предательство стянуло горло невидимой петлёй. Оно не отпускало, накрывало тяжёлой волной, оставляя после себя лишь пустоту и панический холод.

Она увидела достаточно. Всё.

Внутри что-то треснуло, и сердце рассыпалось, как тонкий фарфор о камень. Не существовало клея, способного вернуть ей прежнюю целостность. Она ощущала себя осколками: острые края впивались изнутри, напоминая о предательстве, медленно и неотвратимо подтачивая силы.

Самым невыносимым было другое: он больше ей не принадлежал. Казалось, человека, которого она любила, уже не существовало. И вместе с ним умирала и она, оставаясь лишь лицом к лицу с холодной, зияющей пустотой.

ГЛАВА 4

Lana Del Rey – «Cinnamon Girl»

Когда Эбигейл подъехала к школе, у ворот уже теснились родители. Она вышла, крепче сжала ремешок сумки и оглядела ребят, весело высыпавших на тротуар.

Итан сразу бросился в глаза. Он был выше многих, тонкий, ещё угловатый, и его светлые волосы вспыхивали в свете полудня, резко выделяясь среди тёмных голов. Зелёные глаза — точь-в-точь как у её матери — сияли восторгом, пока он шагал рядом с приятелем и оживлённо что-то рассказывал, размахивая руками.

Эбигейл сделала шаг к нему, но дорогу мягко преградила миссис Грэм. На лице учительницы держалась приветливая, чуть напряжённая улыбка.

— Миссис Харпер. У Итана сегодня на физкультуре был небольшой инцидент. Ничего серьёзного: поскользнулся и содрал локоть. Но он молодец, держался стойко.

Слова прозвучали буднично, но у Эбигейл неприятно заныло в животе. Она сразу нашла сына взглядом.

— С тобой всё в порядке, милый?

Итан замедлил шаг и, с важностью настоящего героя, поднял перевязанный локоть.

— Мам, это было героически! Я нырнул за мячом. Ты бы видела!

Его одноклассник расплылся в улыбке:

— Было эпично. Он почти забил.

Эбигейл тихо рассмеялась, убрала со лба сына выбившуюся прядь. Его кожа была тёплой от солнца.

— Звучит смело, — сказала она. — Но в следующий раз постарайся всё-таки устоять на ногах, ладно?

Итан, смеясь, оживлённо пересказывал матч по дороге к машине. Он светился энергией: слова вылетали быстрее, чем он успевал их ловить, ладони разрезали воздух, будто мяч всё ещё летел к воротам.

Эбигейл кивала в нужных местах. Улыбка держалась автоматически, но внимание скользило мимо. Часть её оставалась рядом с сыном: улавливала интонации, отмечала блеск в его глазах. Другая проваливалась в густую, вязкую тень дневных воспоминаний, откуда тянуло холодом.

К тому времени, как они добрались домой, в висках тяжело пульсировало. Боль росла медленно и упрямо, будто кто-то изнутри вкручивал тугой винт.

Дом был новым, недавно купленным в ипотеку, шагом, который должен был означать начало. Вместо этого он лёг на плечи тяжёлым грузом. Район выглядел почти идеальным: до больницы несколько минут, по фасаду вились розы, а днём оранжерея заливалась густым золотым светом.

Но самым дорогим местом всегда оставалась кухня. Просторная, с открытой планировкой, она выходила окнами в сад, где раскинулась сакура. Нежные лепестки медленно кружились в воздухе, цепляясь за ветер, оседая на траве и садовой плитке. Когда-то именно это дерево стало решающим аргументом, возможностью наблюдать смену сезонов, не покидая дома.

Теперь Эбигейл смотрела на него неподвижно. В груди стояла пустота, гулкая, как неосвещённая комната. Красота за стеклом существовала отдельно и не находила отклика внутри.

Она поставила перед Итаном чай. Он накинулся на еду так, будто пропустил несколько приёмов пищи: тосты исчезли первыми, следом печенье, затем миска с фруктами. Он говорил без остановки, вспоминал голы, которые едва не забил, захлёбывался смехом, рассказывая, как одноклассник в решающий момент запутался в собственных ногах. Крошки липли к его пальцам, голос срывался на радостный хрип.

Эбигейл кивала, удерживая улыбку, словно она могла соскользнуть. Она цеплялась за отдельные слова, за интонации сына, но мысли снова и снова возвращались к сообщению, к отсутствию Грейсона, к липкому предчувствию утраты, оседавшему где-то под рёбрами.

Когда Итан доел, он вскочил из-за стола и уже на бегу к двери обернулся:

— Мам, можно я к Ноа? Ну помнишь, он теперь наш сосед, у него во дворе сетка для футбола!

Эбигейл на миг замешкалась.

— Ладно. Только будь там, где я смогу тебя видеть. И вернись до темноты.

Итан радостно вскрикнул и вылетел наружу. Кухня сразу опустела, и тишина, внезапная и тяжёлая, навалилась на Эбигейл. На столешнице завибрировал телефон, резким дрожанием разрывая оцепенение.

Сообщение от Грейсона: «Подменяю ещё одну смену. Не жди меня».

Пальцы сами сжали телефон.

Ещё одна смена. Снова.

Пульс участился. Собравшись с духом, она нажала кнопку вызова.

Гудки. Ещё. И снова.

Потом — безжизненный голос автоответчика.

Воздух вышел из лёгких медленно, будто из проколотой камеры. Напряжение, стянувшее плечи и шею, ослабло. Внутри разлилось неожиданное облегчение. Она не была готова к этому разговору. Пока нет.

Телефон коснулся столешницы и снова задрожал. На экране высветилось: Эмми.

Эбигейл тяжело выдохнула и провела пальцем по экрану.

— Привет.

— Ты поговорила с ним? — голос Эмми прозвучал резко, без вступлений.

Эбигейл закрыла глаза, сжав переносицу.

— Нет. Он снова на смене.

В трубке послышался шумный выдох.

— Эбигейл, так больше нельзя. Ты не можешь делать вид, что ничего не происходит.

— Я знаю, — прошептала она. — Просто…

— Нет. Никаких «просто». Ты обязана спросить у Грейсона, зачем он поддерживает ту женщину. Если будешь молчать, сведёшь себя с ума.

Слова застряли в горле, глоток воздуха царапнул сухое нёбо.

— Я поговорю с ним.

В голосе Эмми скользнуло недоверие.

— Хорошо. Потому что если не ты, то это сделаю я.

Не дав ей ответить, Эмми коротко бросила:

— Пока.

Связь оборвалась.

Эбигейл положила телефон на столешницу и не отводила взгляда от экрана, пока тот не потемнел.

За окном шумела сакура: ветер срывал лепестки и бросал их на траву, на садовую плитку, к стеклу. Когда-то этот шорох казался утешительным. Теперь в нём слышалось лишь беспокойное шуршание, будто мир за окном осыпался слоями.

Пальцы зависли над телефоном. Кожа на ладонях стала липкой, в запястьях нарастало напряжение. Она разблокировала экран и медленно пролистала список контактов. Имена скользили вверх, расплываясь.

Короткая заминка — и она нажала вызов.

Гудок. Второй. Щелчок соединения.

— Привет, Эван, — произнесла она.

***

— Эбигейл?

В тот миг, как в трубке прозвучал его голос, внутри что-то сорвалось. Напряжение, державшееся весь день, разом рухнуло, и воздух в груди стал тяжёлым и вязким. Она не собиралась плакать, не позволяла себе этого, но звук вырвался сам, короткий и беспомощный.

— Эбигейл? — голос Эвана стал резче; тревога в нём прорезалась мгновенно. — Что случилось?

Ответ застрял где-то под ключицами. Ладонь прижалась ко рту, но рыдания уже шли толчками, ломая дыхание. Перед глазами вспыхивали обрывки: холодная отстранённость Грейсона, горькое ощущение предательства, изматывающая неуверенность, разъедавшая изнутри. Всё навалилось разом, лишая опоры.

— Я приеду, — твёрдо сказал Эван. — Подожди меня. Я скоро буду.

Она не возразила. Горло сжалось, и слова не прошли бы. Лёгкий кивок, движение, которое он не мог увидеть. Звонок оборвался.

Через пятнадцать минут раздался звонок в дверь. На пороге стоял Эван: в джинсах и тёмном свитере, со светлыми волосами, взлохмаченными ветром. Карие глаза мгновенно скользнули по её лицу: опухшие веки, влажные ресницы, покрасневшая кожа вокруг носа. Он ничего не спросил, просто переступил порог и тихо закрыл за собой дверь.

— Пошли, — мягко сказал он, коснувшись её плеча. Тепло его ладони было устойчивым и реальным. — Сначала чай. Потом нервный срыв.

Эбигейл позволила ему распоряжаться: сил возражать не осталось. Он усадил её на табурет у кухонного острова и задвигался по кухне с уверенной простотой человека, который знает пространство на ощупь: щёлкнул чайник, достал кружки, открыл шкаф, не заглядывая внутрь. Эта почти домашняя естественность неожиданно сдавила грудь сильнее, чем одиночество.

Когда перед ней поставили кружку, от горячего фарфора поднялся тонкий пар. К тому моменту руки уже заметно дрожали; она сжала пальцы вокруг тепла, пытаясь остановить эту дрожь.

— Ладно, выкладывай, — сказал он, облокотившись на столешницу. — Что случилось?

Эбигейл втянула воздух носом и вытерла его рукавом свитера.

— Наверное, я ужасно выгляжу, когда плачу.

Эван криво усмехнулся:

— Ещё бы. У тебя такой красный нос, что его из космоса видно.

Из горла вырвался сиплый смешок. Она неловко шлёпнула его по руке.

— Ты должен был сказать, что я выгляжу нормально.

— И лишить себя веселья? — поддел он. — Давай, говори.

Эбигейл сглотнула. Кружка грела ладони, и она держалась за неё так, словно тепло могло удержать её на поверхности. Слова шли неровно, с паузами: Грейсон стал чужим. Бесконечные смены. Место в команде, отданное Мэллори, за которое она боролась. И комната консультантов.

Когда она замолчала, голос стал шершавым:

— Почему? Почему он так поступает? Это потому, что я поправилась? Потому что не сбросила весь вес? Может, я больше ему не нравлюсь. Может…

— Эбигейл, хватит, — перебил Эван. Голос прозвучал твёрдо, без колебаний. — Дело не в весе.

Её плечи дрогнули. Она попыталась улыбнуться сквозь слёзы, качнула головой.

— А в чём тогда? Я просто не понимаю. Я…

— Грейсон любит тебя, — снова перебил он. — Если он ведёт себя как идиот, то уж точно не из-за твоего веса, а потому, что он мужчина. А мужчины иногда бывают чертовски тупыми.

Из груди вырвался слабый смешок, больше похожий на остаток плача. Напряжение в его лице заметно спало. Он протянул руку через кухонный остров и легко коснулся её пальцев — короткое, тёплое прикосновение, которое не требовало ответа.

— Слушай, я знаю тебя, Эби. Ты не из тех, кто прячет голову в песок. И уж точно не из тех, кто сбегает. Значит, тебе нужно поговорить с ним, узнать правду, а не мучить себя догадками.

Эбигейл уставилась в чашку. Пар поднимался тонкой струйкой, согревая лицо. Она прижимала кружку к ладоням так крепко, будто та могла удержать её на плаву.

— А если правда мне не понравится?

— Тогда хотя бы ты будешь знать её, — голос Эвана смягчился. — И понимать, что делать дальше.

Веки защипало. Она моргнула, удерживая влагу, и кивнула.

— Ладно.

В этот момент дверь на кухню распахнулась, и внутрь влетел Итан — раскрасневшийся, с прилипшими ко лбу влажными прядями; дыхание вырывалось короткими толчками после беготни.

— Мам! Папа Ноа показал ему новый удар, и мы… О! Привет, дядя Эван!

Эван широко улыбнулся:

— Привет, чемпион. Слышал, ты сегодня героически прыгнул на физкультуре.

Итан гордо выпятил грудь:

— Это было легендарно! Мам, можно сока?

Эбигейл быстро провела ладонью по щекам, стирая влажные следы, и кивнула:

— Сначала умойся как следует. И не просто побрызгай лицо водой.

Итан издал мученический стон, но всё же затопал наверх, тяжело ступая по лестнице. Его шаги стихли, и кухня снова погрузилась в тишину.

Улыбка Эвана поблекла, взгляд стал внимательнее, глубже.

— Ты уверена, что справишься? Я могу остаться.

Эбигейл покачала головой.

— Нет, всё в порядке. Мне просто… нужно было выговориться.

Он помедлил, затем шагнул ближе и обнял её крепко, без лишних слов. Она на мгновение обмякла в его руках; напряжение, державшее мышцы спины и шеи, медленно отпустило. Дыхание выровнялось, стало глубже.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Но если я понадоблюсь, ты знаешь: я всегда рядом.

Эбигейл задержалась в его объятии на секунду дольше, чем собиралась, затем отступила и кивнула:

— Спасибо, Эван.

— В любое время, дорогая, — сказал он и мягко сжал её ладонь, прежде чем направиться к двери.

Замок тихо щёлкнул. Эбигейл опустилась на стул и обхватила кружку обеими руками. Тепло фарфора медленно впитывалось в ладони, но пальцы всё равно оставались холодными. В кухне стояла неподвижная тишина, и в этой тишине память раскрылась сама собой.

Они познакомились в конце её учёбы. Грейсон тогда уехал в Брисбен на полугодовую стажировку по хирургии плеча. Она сама убеждала его не упустить шанс, говорила правильные слова и не ожидала, какой тяжёлой окажется пустота после его отъезда.

Именно тогда появился Эван. Ординатор по психиатрии, он работал с пациентами, помогая им пережить не только боль тела, но и разрушение привычной жизни. Острый ум, спокойная уверенность, редкое умение разрядить атмосферу одной фразой помогали даже в дни, когда коридоры клиники казались бесконечными.

Они подолгу задерживались после смен: разбирали сложные случаи, делились усталостью, молча сидели над остывающим кофе. Постепенно он перестал быть просто коллегой и стал тем, рядом с кем напряжение спадало само.

Потом он вошёл и в их дом: шутил с Грейсоном за ужином, возился с маленьким Итаном на полу, словно старший брат, который всегда был рядом. Почти родной. Поэтому сегодняшний разговор давил тяжестью, которую невозможно было отодвинуть.

Эбигейл потерла висок. Тогда всё казалось простым и ясным. Теперь жизнь расходилась трещинами, и она больше не понимала, где проходит твёрдая почва.

Разговор, которого она так боялась, всё ещё ждал впереди. Но одно стало очевидным: в пустоте, разверзшейся вокруг, она всё же не одна.

ГЛАВА 5

Johnny Cash – « Hurt »

Эбигейл сидела за кухонным столом, обхватив ладонями кружку с давно остывшим чаем. Фарфор стал тяжёлым, почти каменным, но пальцы не разжимались. Сегодня она впервые позволила себе взять отгул — иначе было нельзя.

Утром она отвела Итана в школу и выдержала его настороженный взгляд, когда сказала, что останется дома. С тех пор дом застыл в глухом ожидании: желудок стягивало тугим узлом, и она вздрагивала при каждом далёком моторе, вслушиваясь, не прорежет ли улицу знакомое урчание «Рейндж Ровера».

Когда звук наконец подкатил к дому, внутри будто что-то щёлкнуло. Пальцы на кружке побелели. Она нарочно оставила машину у обочины, ради внезапности. Теперь же грудную клетку сжало тесным обручем, когда в замке провернулся ключ.

Грейсон вошёл и тихо прикрыл за собой дверь. Несколько секунд он стоял, упершись в неё спиной. Тяжело выдохнул. Ладони медленно прошлись по лицу. Он выглядел выжатым: широкие плечи осели, а в глазах вместо привычной холодной остроты лежала мутная усталость, словно его придавило чем-то невидимым.

Эбигейл сделала шаг, и он резко повернул голову, заметив её. Взгляд сузился.

— Думал, ты на работе, — пробормотал он и, обойдя её, направился к холодильнику. Достал молоко, насыпал хлопья. — Кофе остался?

Она сглотнула. Все слова, отточенные за это утро, осыпались в пустоту перед этой болезненно будничной сценой.

— Я сварю свежий, — тихо сказала она, поворачиваясь к чайнику. — Хочешь тосты? Яичницу?

Грейсон, не поднимая глаз, залил хлопья молоком.

— Сойдёт, — бросил он.

Между ними осело вязкое молчание. Эбигейл двигалась по кухне почти бесшумно, краем глаза следя за ним. Он сидел, нахмурившись, сжимая ложку так, что побелели костяшки. Челюсть закаменела, движения — замедленные, словно он удерживал внутри что-то тяжёлое.

Она поставила перед ним тарелку и опустилась напротив. Грейсон ел машинально; ложка звякала о керамику, и этот звук казался невыносимо громким в тягучей тишине.

Эбигейл прочистила горло.

— Грейсон, нам нужно поговорить.

Пальцы крепче сомкнулись вокруг кружки, тёплый фарфор впивался в ладони.

— Я слышала кое-что о Мэллори…

Лицо Грейсона осталось неподвижным. Он неторопливо сделал глоток кофе.

— Правда? И что же именно?

Она продвигалась осторожно, почти на ощупь, отслеживая каждую тень на его лице.

— Говорят, у неё слишком много поддержки. Что ты видишь в ней лучшую кандидатуру… для особых проектов.

У Грейсона дёрнулась челюсть.

— Значит, теперь я не имею права высказать профессиональное мнение, чтобы это не прозвучало как заговор?

Голос прозвучал резко, но под этой резкостью чувствовалась усталость, плотная, почти осязаемая.

Эбигейл чуть подняла плечи, словно от сквозняка, которого не было.

— Я такого не говорила, — возразила она, стараясь сохранить голос ровным, но в груди уже нарастала дрожь. — Просто… дело не только в Мэллори. Всё вместе. Твоя отстранённость. То, как ты приходишь домой и почти не смотришь на меня. То, каким ты стал. Ты стал…другим.

Слово «другим» повисло в воздухе, как пылинка в тусклом свете лампы.

Грейсон усмехнулся без тени веселья. Звук напоминал щелчок замка.

— Другим? И что это значит? Что я слишком много работаю? Устаю? Тяну всё сразу? Да, возможно, я «другой». Но это не чёртова загадка, Эбигейл. Это называется жизнь.

Она шумно выдохнула, чувствуя, как пальцы предательски сильнее сжали кружку. Керамика обжигала ладони, и ей на мгновение показалось, будто это единственное, что удерживает её здесь, не даёт сорваться.

Почему он не видит? Почему не хочет заметить, что между ними расползается трещина? Она уже пролегла — тонкая, тёмная, почти невидимая, — и ей чудилось, будто где-то в глубине медленно осыпается штукатурка, оставляя после себя пустоту.

— Тогда почему ты просто не объяснишь, что происходит? — её голос дрогнул, но не от слабости, а от злости. — Почему ведёшь себя так, будто я всё это выдумала?

Грейсон резко провёл ладонью по волосам, и тень на его лице стала глубже, словно от огня, разгорающегося внутри. Акцент в голосе усилился, как всегда, когда он выходил из себя.

— Может, потому что мне нечего сказать! Может, я просто вымотан и не нуждаюсь в том, чтобы ты разбирала каждое моё движение!

— Это несправедливо, — её голос всё ещё дрожал, но она изо всех сил старалась удержать его ровным. — Ты заставляешь меня чувствовать себя безумной только за то, что я вижу очевидное. Будто проблема всегда во мне.

Грейсон фыркнул и покачал головой.

— Боже, Эбигейл… Я прихожу домой просто поесть чёртовы хлопья и сразу оказываюсь на допросе?

— Дело не в этом, и ты это знаешь! — голос Эбигейл сорвался, но она заставила себя сбить остроту и заговорила тише, почти шёпотом. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

Грейсон поднял взгляд, холодный и колючий.

— Нет, не понимаю, — отрезал он. — Просвети меня.

— В том, что ты сказал… будто я не подхожу для работы с иностранными пациентами. Что ты поручился за Мэллори. — Её голос окреп, обретая жёсткость. — А потом я… — она сглотнула, но заставила себя продолжить: — я видела вас вместе. В кабинете консультанта. То, как ты…

Лицо Грейсона потемнело, на скулах заиграли желваки.

— Не стоит слушать сплетни, Эбигейл. И уж точно — шпионить за мной.

Её накрыла горячая волна возмущения, обидная до жжения в глазах.

— Шпионить? — она коротко, горько рассмеялась. — Я не шпионила. Я просто вошла… и увидела, как ты убираешь ей волосы с лица. Как наклоняешься к ней.

Стул с резким визгом проехал по полу — Грейсон вскочил.

— Чёрт возьми… Ты правда думаешь, что у меня с ней роман?

— А что мне ещё думать?! — Эбигейл тоже поднялась, встречая его взгляд. — Ты неделями отстраняешься. Почти не разговариваешь со мной, едва замечаешь Итана. А дома ведёшь себя так, словно… — она резко выдохнула, качнув головой, не находя сил договорить, — словно тебя здесь больше нет.

— Я работаю! — рявкнул он, и раздражение сделало его ирландский акцент жёстче. — Я пытаюсь удержать всё под контролем, а возвращаюсь домой — и слышу это. Обвинения. В чём, Эбигейл? Скажи. В чём именно?

— В том, что ты отталкиваешь меня! В том, что заставляешь чувствовать, будто меня для тебя просто не существует!

Грейсон тяжело провёл рукой по волосам. Его дыхание сбивалось.

— У меня нет времени на это, Эбигейл.

Он резко развернулся и направился к лестнице быстрым, решительным шагом. Сердце Эбигейл колотилось так громко, что отдавалось в ушах, но она не позволила себе застыть. Нельзя снова дать ему уйти.

— Грейсон… не надо так. Не отталкивай меня.

Он вошёл в спальню, на ходу стянул рубашку и, не замедляя шага, направился в ванную.

Эбигейл сглотнула. Взгляд сам собой скользнул вдоль линии его спины, задержался на напряжённых мышцах. Даже измученный и разъярённый, он оставался красивым — тем самым мужчиной, которого она любила столько лет.

Грейсон уловил этот взгляд и горько усмехнулся.

— Ну хоть для чего-то я ещё гожусь.

Эбигейл вздрогнула.

— Что ты имеешь в виду?

Он обернулся. Обнажённый по пояс, он стоял неподвижно, и его лицо казалось непроницаемым.

— Скажи прямо, чего ты добиваешься, Эбигейл. Думаешь, я подонок?

Она медленно покачала головой.

— Нет. Я думаю, ты что-то скрываешь. И хочу знать — почему.

Он долго смотрел ей в глаза. На мгновение в его взгляде вспыхнула боль — и тут же погасла. Грейсон резко выдохнул, провёл ладонью по щетине на подбородке, будто пытаясь стереть усталость.

— Я иду в душ, — коротко сказал он. — Хочешь ответов — придётся подождать.

Он развернулся и скрылся в ванной. Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал глухо и окончательно — словно поставил точку.

***

Эбигейл сидела на кровати, поджав под себя ноги, и машинально перебирала пальцами край халата.

Спальня всегда была её убежищем, пространством, созданным с особой заботой. Стены мягкого серого оттенка они с Грейсоном красили вместе; к концу работы их одежда была в пятнах краски, и они смеялись, глядя друг на друга. На одной из стен висели семейные фотографии: маленький Итан с растрёпанной чёлкой, их свадебный день, случайные мгновения разных лет, пойманные между делом.

Кровать с нейтральным бельём они выбирали неделями. Тёплая деревянная мебель наполняла комнату спокойным уютом, у изножья лежал объёмный вязаный плед, её маленькая слабость. В это пространство она вложила всё сердце. Так же, как в дом. Так же, как в их жизнь.

Телефон завибрировал на тумбочке, вырвав её из вязкого потока мыслей. На экране высветился вызов с работы. Эбигейл сбросила звонок: сегодня она не позволит больнице вторгаться в её хрупкое утро. Но когда дисплей снова вспыхнул, и на этот раз появилось имя матери, внутри у неё всё похолодело.

Она ответила, не успев вдохнуть:

— Мам?

— Эби… — голос Норы дрожал, словно она из последних сил удерживала себя на грани. — Эндрю. У него сердечный приступ. Мы в больнице. Его везут на ангиопластику.

Эбигейл вскочила. Сердце ударило так сильно, что звон отдался в ушах.

— Я еду. Скоро буду там.

Она схватила пальто и почти бегом бросилась вниз, оглушённая страшной новостью. В этот момент из ванной вышел Грейсон, вытирая мокрые волосы. Он замер, увидев её.

— Эбс? Что случилось?

— Эндрю… — выдохнула она, едва справляясь с дыханием. — Инфаркт.

Грейсон не колебался ни секунды.

— Я еду с тобой.

До больницы они добрались быстро, но стерильный свет приёмного зала лишь усилил её тревогу. Там уже были Эмми и Нора: сестра сидела рядом с матерью; её обычно спокойное лицо было напряжено, а в глазах читалась тревога. Увидев Эбигейл, Эмми сразу вскочила, уступая место. Нора протянула к дочери руки.

— Мам?.. — шёпотом произнесла Эбигейл, сжимая её ладони.

Лицо Норы было смертельно бледным, глаза покраснели от слёз.

— Они сказали, что всё вовремя, — её голос дрожал. — Он в надёжных руках, но нужно прочистить артерию. Сейчас он там.

Эбигейл обняла мать, поглаживая её по спине, словно стараясь передать ей собственные силы. Грейсон сел рядом с Эмми; его присутствие действовало успокаивающе, хотя в глазах пряталась тихая тревога.

Минуты тянулись мучительно долго, складываясь в целый час. Воздух казался тяжёлым, удушающим. В этот момент телефон Эбигейл завибрировал, и она отошла в сторону, чтобы ответить.

— Эван?

— Эй, как ты? Всё в порядке?

— Нет, — выдохнула она. — У Эндрю инфаркт. Мы в больнице.

— Чёрт… А как твоя мама?

— Держится, но… мне нужна услуга. Заберёшь Итана из школы и побудешь с ним? Я не хочу пока везти его сюда.

— Конечно. Я всё устрою. Не переживай.

Эбигейл накрыла волна облегчения.

— Спасибо тебе, Эван.

Когда Эбигейл вернулась в зал ожидания, Эмми и Грейсон были погружены в напряжённый разговор. Их голоса звучали приглушённо, но в них явственно слышалась сдерживаемая злость. Эмми сидела, скрестив руки на груди; её лицо застыло в жёстком выражении, в котором угадывалась ярость. Грейсон, бледный и усталый, отвечал коротко, отрывисто.

Эбигейл нахмурилась и сделала шаг вперёд, но, прежде чем успела что-то сказать, дверь катетеризационной открылась. Вышла медсестра, а за ней Нора. Её руки дрожали, но лицо стало чуть спокойнее.

— Я поговорила с ним, — сказала она тихо, и в её голосе прозвучало облегчение. — Он в сознании. Ему лучше.

Напряжение в воздухе сразу ослабло. Эбигейл почувствовала, как по телу разливается облегчение, но даже переведя дыхание, продолжала наблюдать за Эмми и Грейсоном. Между ними явно что-то произошло, и она собиралась это выяснить.

Когда Грейсон отошёл за кофе, Эмми резко повернулась к сестре. Её лицо потемнело.

— Я пыталась поговорить с ним, — произнесла она низким, злым голосом. — Спросила, что с ним происходит, почему он так себя ведёт. И знаешь, что он сделал? Сорвался. Оскалился. Сказал, чтобы я не лезла не в своё чёртово дело.

Эбигейл сглотнула и бросила взгляд туда, куда ушёл Грейсон.

— Эмми… я должна тебе кое-что сказать.

Сестра нахмурилась.

— Что?

Эбигейл помедлила, затем понизила голос:

— Я видела его с Мэллори. В комнате для консультантов. Это был не просто разговор. Он убрал ей волосы с лица, Эмми. Он её поцеловал.

Эмми напряглась, будто вмиг окаменела.

— Ты шутишь.

Эбигейл покачала головой; горло болезненно сжалось.

— Хотела бы, чтобы это было шуткой.

В глазах Эмми вспыхнула ярость.

— Вот же мерзавец. И ты всё ещё стоишь здесь, ждёшь чего? Признания? Эбс, тебе нужно избавиться от него.

Эбигейл резко вдохнула.

— Всё не так просто.

— Как раз так просто, — отрезала Эмми. — После всего, через что ты прошла, он обращается с тобой так, будто ты для него пустое место. Ты сама всё видела. И если он даже не удосужился объясниться… чёрт возьми, если он даже не пытается сделать вид, что ему не всё равно, значит, ты заслуживаешь лучшего.

Эбигейл опустила взгляд на руки. Сердце бешено колотилось, слова застревали в горле. Она не знала, что ответить.

Прежде чем она успела заговорить, вернулась медсестра, и разговор оборвался. Но слова Эмми не растворились: они остались висеть в воздухе, тяжёлые и гнетущие, словно груз, от которого не так просто избавиться.

***

Эндрю пришёл в стабильное состояние, его перевели в палату. Он выглядел бледным и ослабленным, но всё же пытался улыбаться. Нора сидела рядом, теребя пальцы на коленях; тревога проступала в жёсткой линии её рта. С тех пор как мужа доставили в больницу, она почти не отходила от его постели.

Эбигейл положила руку ей на плечо, стараясь хоть немного успокоить.

— Мам, ты не можешь сидеть здесь всю ночь. Тебе нужен отдых.

Нора покачала головой.

— Я не поеду домой, Эби. Не сейчас, когда с Эндрю такое. Рочдейл слишком далеко… Я не выдержу, если окажусь в часе езды и вдруг что-то случится.

Прежде чем Эбигейл успела возразить, вмешался Грейсон:

— Оставайся у нас. До больницы рукой подать, и места хватит.

Нора замялась, переводя взгляд с дочери на него.

— Вы уверены? Я не хочу никому мешать.

— Ты не будешь мешать, — твёрдо сказал Грейсон. — Ты часть семьи.

Эбигейл кивнула, хотя внутри неприятно сжалось. Последние дни Грейсон почти не разговаривал с ней, и его холодность становилась всё заметнее. Даже сейчас он будто избегал встречаться с ней взглядом.

С каждым днём отчуждение только росло. Казалось, он поселился в больнице: поздние смены, ранние выезды. А те редкие минуты, что они проводили вместе, были натянутыми, словно между ними выросла невидимая стена.

Эван же, напротив, без лишних слов взял на себя часть забот. Он забирал Итана из школы, водил его на регби, следил, чтобы мальчик был в порядке. Для Эбигейл это стало настоящим спасением. И всё же ей было больно осознавать, что Грейсон даже не замечает собственного отсутствия.

В один из вечеров после тренировки Эван привёз Итана домой. Мальчик, возбуждённый игрой, подпрыгивал на ходу и болтал без умолку, а рядом шёл Эван, слушал его и улыбался. Между ними царили лёгкость и доверие, которых так не хватало в доме.

Грейсон как раз выходил на вечернюю смену. Завидев их, он остановился: его взгляд скользнул по Эвану и сыну, задержался на мгновение, и в глазах мелькнула тёмная искра. Он замешкался всего на долю секунды, затем решительно зашагал к машине.

— Па! — весело крикнул Итан.

Но Грейсон даже не обернулся, будто не услышал.

Улыбка на лице мальчика погасла, сменившись недоумением. Его маленькая ладонь судорожно вцепилась в ремень рюкзака.

— Почему Па злой? Что я сделал?

У Эбигейл сжалось сердце.

— Ничего, милый. Ты ничего не сделал.

Но губы Итана задрожали, и он вдруг расплакался навзрыд. Нора, стоявшая в дверях, сразу подхватила его на руки.

— Иди сюда, мой хороший, — мягко сказала она, прижимая его к себе. — Хочешь, мы с тобой испечём печенье? Только ты и я.

Итан всхлипнул и кивнул, вытирая глаза рукавом.

— Прости, — обратилась Эбигейл к Эвану. — Он… он не должен был так себя вести.

Эван слабо улыбнулся, и в его взгляде отразилось понимание.

— Всё в порядке, Эбс. Но тебе нужно с ним поговорить.

Она кивнула, хотя в животе неприятно скрутило.

Позднее вечером, когда Итан уже спал, Нора поставила перед Эбигейл чашку чая и присела рядом за кухонный стол. В доме царила тишина; лишь ровный гул холодильника напоминал о времени.

— Ну, — мягко сказала Нора, — расскажи мне всё. Что у вас с Грейсоном? Вы оба… изменились.

Эбигейл прерывисто выдохнула, и тяжесть последних недель вдруг обрушилась на неё. Она не выдержала. Слёзы захлестнули её, и, захлёбываясь рыданиями, она выговорила всё: холодность Грейсона, его бесконечные смены, исчезновения из дома, тот миг, когда она увидела его с Мэллори. Каждое подозрение, каждая боль, каждая тень неуверенности вырвались наружу, наполняя тишину между ними.

Нора слушала молча; её лицо оставалось непроницаемым, пока слова дочери не иссякли. Тогда она протянула руку и крепко сжала пальцы Эбигейл.

— Ох, девочка моя…

Эбигейл вытерла распухшие глаза тыльной стороной ладони.

— Что мне делать, мам? Он не разговаривает со мной. Едва смотрит в мою сторону. Я уже не знаю… мы вообще ещё вместе?

Нора медленно выдохнула.

— Тебе нужно поговорить с ним по-настоящему. Без увиливаний, без ожиданий, что он сам «одумается». Всё разложить по полочкам.

Эбигейл сглотнула: горло саднило.

— А если он не станет слушать?

Взгляд Норы потеплел.

— Тогда заставь его. Ты ведь моя дочь. Где твой характер?

Эбигейл кивнула, хотя страх снова тугим клубком сжался в животе. Нора взяла чашку с чаем, и её голос стал мягче:

— Эндрю завтра выписывают. Скоро я вернусь домой, но хочу, чтобы ты знала: я рядом, что бы ни случилось.

Эбигейл моргнула, сдерживая новые слёзы, и едва слышно ответила:

— Спасибо, мам.

Нора коснулась её щеки, убрала прядь волос и невольно смахнула слезинку.

— Ты сильнее, чем думаешь, Эби. И что бы ни произошло, ты не останешься одна.

Эбигейл закрыла глаза и медленно выдохнула. Слова матери приносили утешение, но впереди всё равно зияла пугающая неизвестность.

ГЛАВА 6

Disturbed — «The Sound of Silence»

Грейсон вернулся домой на следующее утро, вымотанный, но всё ещё напряжённый, словно натянутая струна. Он не знал, что его ждёт: будет ли Эбигейл дома или уже уйдёт. Стоило переступить порог, как в тишине раздался привычный звон посуды, а в воздухе витал тонкий аромат чая. Желудок болезненно сжался.

Он должен был почувствовать облегчение от того, что она всё ещё здесь. Но вместо этого на него навалилась тяжесть. После того как он повёл себя перед Итаном, им владело только одно чувство — стыд. Теперь Грейсон не мог смотреть ему в глаза. Не после того, как узнал правду.

Он направился на кухню и застыл в дверях. Эбигейл стояла у кухонного острова. Солнечный свет, пробиваясь сквозь окна, зажигал её каштановые волосы, превращая их в тёплое, почти огненное сияние. Они мягко переливались при каждом её движении, когда она вытирала руки о полотенце. Она казалась хрупкой, измождённой, словно не сомкнула глаз всю ночь. Налив себе чай, она замерла. Плечи были опущены, движения казались нерешительными. Вдруг, словно почувствовав его взгляд, Эбигейл подняла голову.

Их взгляды встретились.

Грейсон мгновенно напрягся: всё его тело сковало, мышцы свело в тугой узел. Лицо окаменело, словно сама собой опустилась маска, скрывшая всё остальное.

В её глазах таилась уязвимость. Покрасневшие от слёз, они скользили по его лицу, будто пытаясь найти объяснение тому, что происходит между ними. Но, кажется, не находили. Губы Эбигейл дрогнули, чуть приоткрылись и снова сомкнулись. Она первой отвела взгляд.

Мгновение оборвалось. Грейсон резко развернулся и направился к лестнице.

— Грейсон, — тихо позвала она.

Он не остановился. Эбигейл бросилась вперёд и схватила его за руку.

— Подожди…

Тело Грейсона среагировало быстрее, чем разум. Он резко дёрнул руку, слишком резко. Эбигейл пошатнулась и ударилась боком о край кухонного острова. Она вскрикнула от боли.

Сердце Грейсона ухнуло в бездну. Он обернулся и протянул руки, но Эбигейл выпрямилась раньше, чем он успел к ней прикоснуться. Они замерли друг напротив друга.

Эбигейл вцепилась в край столешницы; на её лице застыл шок. Грейсон смотрел на неё, не в силах вдохнуть. Он никогда, никогда не причинял ей боли.

— Я… — голос сорвался, грудь сдавила удушающая вина.

— Всё в порядке, — перебила она. Но в её голосе звенела злость, натянутая, с трудом сдерживаемая.

Молчание распласталось между ними, тяжёлое, гулкое, давящее. Потом Эбигейл подняла глаза и резко вскинула подбородок.

— У тебя есть любовница?

Грейсон коротко, резко усмехнулся. Это был не смех, а скорее оскал. Его взгляд потемнел; в нём мелькнул яд.

— Отличный вопрос, — произнёс он холодно.

Эбигейл моргнула, сбитая с толку.

— Что?

Грейсон фыркнул и покачал головой.

— Если бы у меня и была любовница, то только потому, что ты сама подтолкнула бы меня к этому.

Её словно пронзило: живот скрутило от боли и ужаса.

— Грейсон… — прошептала она, делая шаг ближе; голос сорвался в мольбу. — Ты не можешь говорить это всерьёз. Скажи правду. Что с тобой происходит? Почему ты так поступаешь? Зачем причиняешь мне боль?

Кулаки Грейсона сжались до белых костяшек, челюсть напряглась так, что, казалось, вот-вот хрустнет.

В комнате повисла гробовая тишина.

Грейсон застыл, словно удар пришёлся прямо в солнечное сплетение. Его взгляд метнулся в сторону, челюсть сжалась так крепко, что скулы выступили ещё резче. Он не произнёс ни слова.

И в этой тишине, в этом предательском молчании Эбигейл услышала всё. Её губы задрожали, в груди что-то болезненно оборвалось.

— Господи… — прошептала она, качнувшись, будто земля ушла из-под ног.

Грейсон резко вскинул голову и встретил её взгляд. В его глазах мелькнуло нечто опасное, сплав гнева и отчаяния, слишком тяжёлый, чтобы вынести.

— Ты хотела правду? — выдохнул он; голос сорвался на хрип. — Да.

Это слово повисло между ними, как выстрел.

Эбигейл отшатнулась, прижимая ладонь к губам, чтобы сдержать крик. Глаза наполнились слезами, сердце билось в бешеном, рваном ритме.

— Как ты мог… — выдохнула она, едва находя силы говорить. — После всего, что мы пережили, после всего, чем мы были…

Грейсон отвёл взгляд. Его пальцы дрожали, но голос звучал холодно и отчуждённо:

— Потому что с ней проще. Потому что рядом с ней я не чувствую себя… несчастным.

Слёзы катились по её щекам, но она не вытирала их. Она смотрела на него так, будто перед ней стоял чужой человек, которого она никогда прежде не знала.

— Хочешь услышать всё? — его голос прозвучал низко и глухо, в каждом слове чувствовалась ярость. — Ладно. Я хочу развода.

Эбигейл отшатнулась, будто он ударил её. Она раскрыла рот, но не смогла издать ни звука. Всё закружилось, словно мир уходил из-под ног.

— Я хочу знать почему, — наконец выдохнула она едва слышно. — Скажи, почему.

Грейсон резко выдохнул, провёл ладонью по лицу. Потом тоном таким горьким, что каждое слово резало по живому, произнёс:

— Я устал. Мне стало скучно.

Эбигейл вздрогнула, словно от пощёчины. Грейсон коротко, пусто рассмеялся и с насмешливой злостью добавил:

— И ещё есть Эван. Твой обожаемый Эван. Умно ты всё устроила. И без тени стыда.

У неё перехватило дыхание.

— Он постоянно в нашем доме. А почему бы и нет? — Грейсон хрипло усмехнулся. — Итан души в нём не чает. Наверняка ты заготовила эту историю заранее. Но я всё понял.

— Что… понял? — прошептала Эбигейл.

Лицо Грейсона исказилось.

— Ты выставила меня посмешищем.

Пульс бешено бился в её висках, в ушах грохотало.

— Грейсон, я не…

— Думаешь, ты особенная? Ошибаешься. В море полно другой рыбы, — перебил он ледяным голосом. — Умнее. Красивее. И с большим чувством чести.

Эбигейл смотрела на него, и её выворачивало изнутри.

— Грейсон… — голос сорвался. — Ты… — она сглотнула. — Ты спал с ней?

Он промолчал. Он лишь смотрел на неё. Его молчание оказалось тяжелее любого признания. Взгляд оставался непроницаемым, челюсть была стиснута.

И в этот миг она всё поняла.

Она отшатнулась, качая головой:

— Ты… нет… нет… о Боже…

Её ноги подкосились, и она рухнула на диван, словно марионетка с оборванными нитями. Воздух стал густым и вязким, слишком тяжёлым для лёгких. В ушах звенело. Дышать было невозможно.

— Почему? — сначала слово сорвалось шёпотом, а потом превратилось в отчаянную мольбу. — Почему, Грейсон?

Он отвернулся. Челюсть дрожала от напряжения, грудь вздымалась слишком часто.

Эбигейл вцепилась в край дивана:

— Зачем ты это делаешь? Зачем разрушаешь нас?

Что-то в Грейсоне надломилось. Он резко вскинул голову, и глаза вспыхнули яростью.

— Хочешь знать почему? — голос сорвался почти на рык; акцент рубил каждое слово, пропитанное гневом, кипевшим под кожей. — Ты думала, я не узнаю?

Эбигейл застыла.

— Что… узнаешь? — прошептала она; разум был слишком истощён, чтобы собрать воедино происходящее.

Грейсон горько рассмеялся, его пальцы дрожали.

— Ты и Эван.

У Эбигейл словно земля ушла из-под ног.

— Что?

Смех Грейсона прозвучал пусто и гулко, будто изнутри мёртвого колодца.

— Я знаю, Эбигейл, — произнёс он низким голосом, в котором звучало что-то обнажённое, надломленное. — Знаю, что ты сделала, пока я был в Брисбене.

— Я не…

— Ты ночевала у него, — перебил Грейсон. Его голос креп с каждой фразой, слова становились всё острее и короче, словно удары плетью. — Ты всё время была с ним. И ты думала… — он резко, почти издевательски рассмеялся. — Думала, что это так и останется секретом? Но у неё оказалась совесть. Чего нет у тебя. Мне тошно от тебя, Эбигейл.

Мир Эбигейл перевернулся.

— Я… что?

— А потом Итан… — голос его стал низким. — Думаешь, я не замечал? Ни разу не задавался этим вопросом? — кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки. — У Итана светлые волосы и голубые глаза. Точно как у Эвана.

— Ты думаешь, он не твой, — её слова прозвучали почти неслышным шёпотом.

Лицо Грейсона застыло, холодное и непроницаемое. И именно это молчание сломало её сильнее всего. Слёзы катились по щекам.

Голос сорвался, когда она прошептала:

— Я не могу в это поверить.

Челюсть Грейсона напряглась.

— Верь во что хочешь.

Эбигейл выдохнула прерывисто, почти всхлипнув:

— Ты даже не понимаешь, как много уже разрушил. Правда?

Грейсон обернулся, и его взгляд потемнел.

— Ты разрушила нас первой.

Он резко развернулся, собираясь уйти. Грудь Эбигейл судорожно вздымалась, дыхание сбивалось, становилось коротким и рваным. Ей казалось, что она тонет. Рука Грейсона уже легла на дверную ручку.

Её губы задрожали, и прежде чем она успела остановить себя, сорвался шёпот:

— Подожди…

***

Пальцы Грейсона сжали дверную ручку, но он так и не решился её повернуть. Это был её голос.

Не слова, а интонация.

В ней звучало то, чего он никогда раньше не слышал. Что-то, что прорезало его злость, пробилось сквозь удушающую тяжесть эмоций, сквозь всё. В этом не было мольбы.

Не было вины.

Не было даже боли.

Голос звучал тихо, холодно, неотвратимо.

Грейсон замер.

Он слегка повернул голову, ровно настолько, чтобы уловить её взгляд краем глаза. Она всё ещё сидела на диване; ладони лежали на коленях, всё тело мелко дрожало — от злости или от чего-то иного, он так и не смог понять.

— Сядь.

Её голос был безжизненным, но в нём звучала сталь. Грейсон медленно выдохнул, отпустил дверную ручку и, не говоря ни слова, повернулся обратно. Он опустился на диван напротив неё, опёрся локтями о колени и сцепил руки.

Эбигейл даже не посмотрела в его сторону. Её взгляд был устремлён куда-то поверх его плеча. Дыхание оставалось ровным, размеренным, словно она из последних сил удерживала себя от того, чтобы не распасться на части.

Между ними повисла долгая, вязкая тишина.

Наконец она спросила:

— Сколько?

Грейсон нахмурился, не сразу поняв.

— Что?

Голос Эбигейл не дрогнул:

— Сколько раз ты был с ней?

Слова обрушились на него, как тяжёлый удар в живот.

— Была только она? — продолжила Эбигейл всё тем же ровным тоном. — Или у тебя есть ещё… более сговорчивые поклонницы?

Его челюсть напряглась.

— Это не твоё дело.

От того, как он это произнёс, у Эбигейл всё внутри перевернулось. Это было не просто пренебрежение: в его голосе слышалась защита. Почти покровительство. Будто Мэллори была слишком хороша, чтобы её обсуждали с кем-то вроде неё.

Эбигейл тихо рассмеялась. В её смехе не было и тени веселья, лишь пустота и оголённая боль. Впервые с тех пор, как они сели, она повернула голову и посмотрела прямо на него. Мука в её взгляде обрушилась на Грейсона, словно удар под дых, вызвав тошнотворную волну вины.

Она была бледна так, что веснушки резко проступили на коже; губы побелели, дыхание стало прерывистым, плечи сжались так, будто она могла переломиться пополам.

Тело Грейсона среагировало раньше, чем он успел это осознать. Он начал подниматься, потянувшись к ней.

— Сядь.

Её голос был таким надломленным, что резал слух. Грейсон замер. Она была не просто бледна — казалось, ещё немного, и потеряет сознание. Холодный озноб прошёл по его телу, глубокий и липкий, будто кто-то только что прошёлся по его могиле.

Эбигейл на мгновение закрыла глаза; пальцы сжались на коленях. Когда она вновь их открыла, её лицо стало пустым.

Не спокойным. Не сдержанным.

Просто пустым.

Желудок Грейсона болезненно сжался. Это была не та Эбигейл, которую он знал. Да и существовала ли она вообще?

Она прочистила горло, сухо и резко, словно этот звук мог расколоть тишину. Затем заговорила голосом, которого он никогда прежде от неё не слышал:

— Значит, ты думаешь, я изменила тебе с Эваном, пока ты был в Брисбене?

Грейсон напрягся, но она не остановилась.

— Потом я забеременела. А когда ты вернулся домой, выдала ребёнка за твоего.

Её кристально-голубые глаза потемнели, зрачки расширились, почти поглотив холодную синеву радужки.

— А потом я продолжала приглашать Эвана к нам. Наверное, мы даже «освятили» все горизонтальные и пару вертикальных поверхностей в доме.

Кулак Грейсона сжался.

— А мой муж в это время надрывался на работе, — продолжила она.

Её губы дрогнули и изогнулись в нечто, что нельзя было назвать улыбкой. Скорее оскал загнанного зверя.

— И если этого показалось мало, я, выходит, умудрилась выдать своего «тайного ребёнка от любовника» за твоего сына.

Она чуть наклонила голову; лицо оставалось бесстрастным.

— Всё верно? — тихо спросила она.

Пустое, мёртвое молчание наполнило комнату. Эбигейл приподняла изящную бровь, и её голос разрезал напряжение, словно острое лезвие:

— Я ничего не упустила? Ни одной детали?

Челюсть Грейсона напряглась. Он по-прежнему считал себя правым. Разве у него не было повода для гнева? И всё же… почти незаметно для самого себя он понял: почва под ногами сместилась.

Он начинал этот разговор, ведомый уверенностью, обидой, ощущением предательства, желанием наконец расставить всё по местам. Но теперь, сидя напротив неё, наблюдая и слушая, он уже не был уверен, кто из них двоих действительно контролирует ситуацию.

И это тревожило его куда сильнее, чем он готов был признать даже самому себе.

***

Эбигейл обессиленно опустилась на диван. Тело словно налилось свинцом; в нём не осталось ничего — ни сил, ни тепла, только острая, гулкая пустота, осевшая в груди.

Она запрокинула голову и уставилась в потолок. Даже незажжённая, люстра была красива: кованая рама охватывала лампы в виде мерцающих свечей, толстые канаты, удерживавшие конструкцию, придавали ей грубоватое изящество. Когда-то они с Грейсоном любили выбирать такие вещи вместе — предметы, делавшие дом уютным, обжитым, безопасным. Теперь ничто не казалось безопасным.

Послышался скрип стула. Грейсон заёрзал, не находя себе места: переминался, покачивал ногой. Эбигейл даже не нужно было смотреть на него, чтобы понять, что он раздражён и нетерпелив. Он никогда не умел просто сидеть в тишине и ждать.

Он подался вперёд, набрал в грудь воздуха, будто собирался возобновить разговор.

— Хочешь развод? Хорошо. Будет тебе развод.

Её голос разрезал тишину, холодный и точный.

Грейсон застыл.

Эбигейл не пошевелилась, не подняла головы, продолжая смотреть в потолок.

— Я свяжусь со своим адвокатом, а ты — со своим.

На мгновение в комнате повисла пауза.

— Вот так, да? — усмехнулся Грейсон. — Просто и без драмы?

Эбигейл не ответила.

— Но сначала, — произнесла она ровно, — нам предстоит неприятная мелочь: тест ДНК.

Грейсон напрягся. Эбигейл наконец подняла взгляд и уловила мимолётное выражение на его лице — удивление. Она его опередила, и он это понял. Ещё секунду назад он сам собирался потребовать тест, но теперь инициатива ускользнула из его рук.

Эбигейл чуть наклонила голову; её голос стал почти врачебно спокойным:

— Чтобы ты потом не обвинил меня в подлоге, есть два варианта. Мы можем сделать домашний тест. Ты сам выберешь марку и проведёшь процедуру. Или обратимся в суд и оформим всё официально.

Она подалась вперёд и встретилась с ним ледяным взглядом.

— Так или иначе, я не хочу больше обсуждать отцовство, пока результаты не будут готовы.

Руки Грейсона сжались в кулаки. В его сознание, словно змея, прокралась тень сомнения — нежеланная, тревожная. А вдруг?.. Нет. Нет.

Он видел их вместе. То, как она и Эван смотрели друг на друга, он знал. Другого объяснения быть не могло. Невидимая химия между ними, постоянное присутствие Эвана рядом, Итан, совсем на него не похожий. У него были доказательства. Разве нет?

Он уже открыл рот, чтобы ответить, вернуть себе инициативу, сказать хоть что-то, что снова даст ему ощущение контроля, но…

— Думаю, мне стоит сдать анализы, — ровно произнесла Эбигейл, перебивая его. — Тебе, кстати, тоже не помешает.

Губы Грейсона сомкнулись.

— Пусть сейчас ты не хочешь иметь ничего общего с Итаном, но это скоро изменится, — добавила она, слегка склонив голову; голос стал острым, как лезвие. — Нам ведь не нужны в доме неизвестные микробы.

Лицо Грейсона залилось краской. Но прежде чем он успел ответить, Эбигейл продолжила; её голос звучал гладко и размеренно:

— Ты сказал всё, что хотел. Теперь моя очередь.

Она откинулась на спинку дивана, закинув ногу на ногу.

— Что касается Эвана… — её губы дрогнули, будто в усмешке, если бы в ней осталось хоть немного иронии. — Что ж, тебе придётся подождать и увидеть всё самому.

Пальцы Грейсона дёрнулись на коленях. Он входил в этот разговор уверенным, правым, злым. Но теперь всё ускользало из его рук, как песок сквозь пальцы.

— Мы поговорим об этом после теста ДНК.

Эбигейл поднялась.

— Сейчас я соберу вещи, свои и Итана. Мы поживём у Эвана, пока не будут готовы результаты.

Грейсон резко вскинул голову:

— Ты не можешь просто…

— Не звони мне, — перебила она, направляясь к лестнице. — Просто напиши, когда и где хочешь сделать тест. Этого достаточно.

Она уже ступила на первую ступеньку, но внезапно остановилась и обернулась, будто вспомнила что-то важное.

— Подожди минут пять, а потом можешь возвращаться к своей любимой Мэллори.

Кулаки Грейсона сжались.

— У меня есть кое-что, что ты, возможно, захочешь увидеть.

Не дожидаясь ответа, она поднялась наверх. Грейсон остался сидеть, не в силах пошевелиться. В её тоне было нечто такое, от чего по спине пробежал холодок. Он слышал, как наверху открываются и закрываются ящики, затем всё стихло.

Эбигейл стояла в гардеробной, пустым взглядом уставившись на полки. Потом вытащила табурет. Руки слегка дрожали, когда она взобралась и сняла с самой верхней полки пыльную коробку.

Она села и стала перелистывать старый фотоальбом механическими движениями, почти не всматриваясь в снимки, пока не дошла до нужной страницы. Пальцы замерли над прозрачным кармашком; затем она осторожно вытянула фотографию. Через мгновение достала ещё одну, спрятанную глубже.

Когда Эбигейл подняла глаза, Грейсон уже стоял в дверях. На его лице читалась настороженность; ни гнева, ни злости, только осторожное напряжение.

— Что это? — его голос прозвучал тише прежнего, словно он боялся спугнуть дикого зверя.

Эбигейл поднялась и подошла к нему, сжимая фотографии между пальцами.

— Я забрала их с чердака твоей матери после её похорон. Знала, что ты хотел их выбросить, но решила сохранить. Подумала, однажды ты, возможно, захочешь вернуть их.

Она тяжело вздохнула, затем выпрямилась, словно собираясь с силами.

— Раз уж ты решил устроить крестовый поход за справедливостью, — произнесла она холодно, — взгляни на это повнимательнее.

Она протянула ему снимки.

Грейсон взял их неуверенно, скованным движением. Он никогда раньше не видел этих фотографий. Потребовалось несколько секунд, чтобы узнать лица — фрагмент жизни, о котором он предпочёл бы не вспоминать. Желудок болезненно сжался, когда взгляд зацепился за изображение.

На снимке его мать, совсем юная, едва за двадцать. На руках маленький мальчик, не старше двух лет. Та же натянутая, настороженная улыбка. То же тревожное напряжение в глазах. Мальчик бледный, недовольный, с ярко-светлыми волосами.

Грейсон уставился на фотографию, чувствуя, как перехватывает горло. Это был он. Он перевернул следующий снимок. Пальцы напряглись.

Первый день в школе. Мать настояла, чтобы фотографию сделали в конце дня. Эбигейл стояла рядом, улыбалась, держала его за руку — с теми же взъерошенными рыжевато-каштановыми кудрями, которые всегда казались ему солнечными. Боль пронзила сердце, когда он посмотрел на её юное, любимое лицо. Ана втиснулась рядом, скорчив гримасу. Сам Грейсон стоял чуть поодаль, угрюмый, в поцарапанных коричневых школьных ботинках, а пряди, когда-то почти белые, теперь стали русыми и ловили солнечный свет.

По спине пробежал холодок. Он с трудом сглотнул и заставил себя снова взглянуть на первый снимок. На маленького мальчика. На светлые волосы, постепенно темнеющие до каштановых.

Желудок будто провалился. Голова слегка закружилась.

Голос Эбигейл прозвучал почти задумчиво:

— Знаешь, Грейсон, тебе стоило внимательнее слушать лекции по генетике.

Он резко поднял голову, но выражение её лица не изменилось. Затем её губы чуть искривились, а голос стал острым, полным презрения:

— Ах да, совсем забыла, — усмехнулась она тихо, без тени улыбки. — Зачем тратить время на генетику, если можно совершенствовать свой комплекс бога и красоваться в операционной перед любовницей?

Лицо Грейсона вспыхнуло, кулаки сжались. Он не хотел видеть. Не хотел признавать. Но сходство было слишком очевидным.

Лицо Итана изменилось. Теперь, когда ему почти шесть, он уже не был похож ни на Эбигейл, ни на него прежнего. Он выглядел точно так же, как Грейсон в два года.

Не как Эван. Как он сам.

Грейсон резко вдохнул, сжимая края фотографий так, будто они могли раствориться у него в руках. Когда он снова поднял глаза, Эбигейл уже не смотрела на него. Она отвернулась, открыла шкаф и начала доставать чемоданы. Её движения были механическими, отстранёнными, словно она уже ушла.

И впервые с начала этого кошмара Грейсон ощутил нечто чужое, скручивающее грудь изнутри.

Страх.

ГЛАВА 7

AURORA — «Through the Eyes of a Child»

Грейсон стоял неподвижно. Разум отчаянно пытался осмыслить происходящее, тогда как тело действовало само по себе. Он лишь смотрел, как Эбигейл судорожно собирает вещи.

Одежда летела в чемодан как попало, обувь была брошена вперемешку, туалетные принадлежности наспех закинуты в боковой карман. Всё это кричало о хаосе, резко контрастируя с пугающим внешним спокойствием, которое она сохраняла. Тело выдавало то, что душа отчаянно пыталась скрыть.

Грейсон не заметил, как последовал за ней, пока не оказался в дверях спальни Итана. Эбигейл уже была там; движения её оставались такими же беспорядочными и бездумными. Она распахивала ящики, спешно запихивая в сумку одежду: любимое ярко-красное худи с тираннозавром, разноцветные носки, пижамы, которые уже едва налезали. Игрушечный поезд, тот самый, что Грейсон подарил на третий день рождения, полетел следом. Затем — недочитанная книга сказок. И наконец она потянулась за одеялом.

Сердце Грейсона болезненно сжалось, когда он его увидел. Выцветшая красная ткань с каймой из крошечных лисиц и кроликов, истёртая годами, но бесконечно любимая. Одеяло было потрёпанным, кое-где расходилось по швам, но Итан никогда не засыпал без него.

Эбигейл застыла. Пальцы крепче сжали ткань. Она прижала одеяло к лицу и глубоко вдохнула. Мгновение растянулось, хрупкое, почти священное. Потом беззвучные слёзы упали, впитываясь в выцветшую материю.

Память.

Мать Грейсона всегда казалась хрупкой, словно сделанной из тонкого стекла, готового треснуть от малейшего прикосновения болезни. Бледная кожа выглядела почти прозрачной на фоне мягкого лавандового платка, повязанного поверх облысевшей головы. Рак отнял у неё слишком многое: силы, волосы, независимость.

Она всегда была тревожной натурой, беспокоилась обо всём — от пустяковых простуд до того, достаточно ли ест Грейсон и безопасен ли мир за пределами их маленького дома. Эта тревога сопровождала её всю жизнь и лишь усилилась, когда врачи произнесли страшный диагноз: рак шейки матки.

Но в последние недели всё изменилось. Беспокойство исчезло.

Его не сменило подлинное спокойствие. Скорее, это было нечто похожее на облегчение, последний тихий выдох «пусть будет как будет» после долгих месяцев боли и борьбы, которую она в конце концов проиграла.

Тогда Эбигейл была на шестом месяце беременности. Она сидела рядом, когда женщина с усилием приподнялась и пересела к краю кровати. Её дыхание было прерывистым, но взгляд оставался по-прежнему тёплым.

— Иди сюда, милая, — прошептала она, протягивая тонкую дрожащую руку к шкафу возле кровати. — У меня есть кое-что для тебя.

Эбигейл поспешила помочь и увидела, как мать Грейсона осторожно тянется к верхней полке, доставая оттуда спрятанный свёрток. Женщина прижала его к груди, на мгновение задержав у сердца, и только потом передала Эбигейл.

— Это принадлежало Грейсону.

Эбигейл опустила взгляд. На её ладонях лежало красное одеяло с каймой из крошечных лисиц и кроликов. Она провела пальцами по узору, по нитям, в которые когда-то была вплетена любовь.

— Для ребёнка, — тихо произнесла мать. Голос её был слаб, но и удивительно твёрд. — Надеюсь, он… — она запнулась и мягко улыбнулась. — Надеюсь, он полюбит его так же сильно, как когда-то Грейсон.

Эбигейл с трудом сглотнула, не в силах вымолвить ни слова. Ком стоял в горле, а в груди разливалось щемящее, почти невыносимое тепло.

— Спасибо, — прошептала она.

Мать Грейсона слабо, но уверенно сжала её руку.

— Ты подарок для Грейсона после всего, что он пережил, — сказала она тихо. — Береги его, ладно?

Эбигейл кивнула, не подозревая, что уже через три недели этой женщины, державшейся наперекор всему, не станет.

Она часто возвращалась к тому воспоминанию. И теперь, моргнув, словно выныривая из глубины памяти, снова оказалась в настоящем. Одеяло по-прежнему было зажато в её руках, крепко, до побелевших костяшек пальцев.

Она не знала, сколько простояла так, пока не повернула голову и не заметила Грейсона. Он стоял неподвижно; лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло нечто новое. Не злость. Не обида. Скорее настороженность, будто перед ним было дикое существо, к которому он не решался подойти.

Эбигейл не произнесла ни слова. Она лишь потянула чемодан обратно к лестничной площадке и направилась в спальню за своими вещами. Её взгляд невольно зацепился за фотографию на тумбочке.

Мгновение, застывшее во времени: они втроём после одной из любительских игр Грейсона в регби. Эти «дружеские» матчи нередко превращались в ожесточённое соперничество, но на снимке всё было иначе. Они смеялись, мокрые от дождя; Итан сидел у отца на плечах и заливался смехом из-за какой-то нелепости, сказанной Эбигейл.