Наследница Ключа Времени

Глава

В городе Элианы стали происходить странные убийства. Элиана, студентка физического факультета, узнает, что может остановить хаос, отыскав древнее пророчество. Она создаёт квантовый прибор для перемещения во времени. Но поиски идут не по плану, и её путешествие не ограничивается одной эпохой и одним миром…

Сегодня я проснулась с пульсирующим внутри ощущением. Не просто волнением, а настоящим щекочущим предчувствием, будто сегодняшний день притаил за углом что-то не просто хорошее, а переворачивающее все с ног на голову. Мое подсознание, этот древний и до сих пор не изученный до конца инструмент, нашептывало мне об этом едва слышно, на языке легких мурашек по коже и учащенного сердцебиения еще до первой чашки кофе. Я всегда умела его слушать, это чутье редко меня подводило.

Да, мне всего лишь двадцать один. Я была той самой заурядной студенткой-физиком из провинциального городка, чья жизнь крутилась между лекциями, подработкой в цветочной лавке и нерегулярными, но отчаянными попытками поддерживать форму на занятиях боевыми искусствами. Мир видел во мне именно это – старательную, ничем не примечательную девушку. Но внутри… внутри я всегда была законченной мечтательницей. Я верила в чудеса с тем же упрямством, с каким другие верят в законы термодинамики. Я жаждала, чтобы скучная серая повседневность вдруг дала трещину, и из нее хлынул ослепительный, невероятный свет. И сегодняшнее утро дышало именно такой возможностью.

Этими мыслями я и была занята на паре по истории, автоматически выводя в конспекте даты правления каких-то давно сгнивших императоров. Мой мозг, избалованный четкой логикой квантовой механики, скучал. История казалась мне набором случайностей, цепью глупых ошибок, которые мы были обречены повторять. А вот квантовая физика… Это был настоящий детектив, самый захватывающий роман, где на кону стояло само понимание реальности.

Меня особенно завораживала теория квантовой запутанности. Мысль о том, что две частицы, разлетевшиеся на противоположные края Вселенной, остаются связанными невидимой нитью, и то, что происходит с одной, мгновенно отражается на состоянии другой, – это же чистейшая магия! Я представляла себе эти невидимые связи, паутину, опутывающую все сущее. Эйнштейн называл это «жутким дальнодействием» и не верил, а я – верила. Верила в то, что это явление однажды перевернет все: связь, вычисления, даже сам принцип путешествий… Мысли неслись галопом, и я снова поймала себя на том, что смотрю на преподавателя.

Артур. Я украдкой, предварительно осмотревшись, скользнула по нему взглядом. Аудитория, как всегда, была полна серьезными «особями мужского пола», поглощенными конспектированием, но я заметила, что не я одна слежу за ним. И было за что. Высокий, с идеальной осанкой, в своей черной, отливающей темной зеленью рубашке, он выглядел так, будто сошел со страниц глянцевого журнала про успешных и прекрасных. Его короткие белые волосы и пронзительно-голубые глаза создавали шокирующий контраст. А его губы… Когда он говорил, четко и уверенно выстраивая фразы, я следила именно за ними. За их выразительной, чувственной формой. Я полностью расслабилась, растворившись в его голосе, в его подаче, в той скрытой сексуальной энергии, что исходила от него волнами. Я даже не заметила, как он на мгновение задержал на мне взгляд, слишком увлекшись собственными фантазиями.

Когда пара закончилась, я задержалась, дожидаясь, пока самые рьяные «очкарики» ринутся штурмовать следующие аудитории. Сердце бешено колотилось, а в горле стоял комок. Собрав всю свою храбрость, я подошла к его столу.

– Привет. Неужели у тебя ничего не шевельнулось за этот урок? – выпалила я, стараясь, чтобы мой голос звучал игриво и соблазнительно, а не срывался на нервный визг.

Я облокотилась бедрами о край стола, приблизившись к нему на недопустимое для студентки и преподавателя расстояние. Мои пальцы сами собой потянулись к животу Артура, чуть ниже пояса, будто проверяя, как бьется там пульс.

– Нет, а что нужно было? – смущенно ответил он, но я поймала в его глазах тот самый знакомый лукавый огонек.

Он мягко убрал мою руку, и его прикосновение обожгло кожу.

– Так поэтому ты на меня не смотрел? – не унималась я, чувствуя, как краска заливает мои щеки. – Я сегодня не иду на работу, можно вечером увидеться..?

Он наклонился ко мне, и от его дыхания, пахнущего мятой и кофе, у меня перехватило дыхание.

– Хорошо. Вечером созвонимся.

Память тут же услужливо подбросила картинку: вот он, полгода назад, на этом же столе, с таким же лукавым взглядом предлагает мне снять блузку… Я прикусила губу, чувствуя, как по телу разливается тепло.

– До вечера…

Он ответил той самой улыбкой уголгом губ, которая сводила меня с ума, и проводил меня томным, многообещающим взглядом. Я выпорхнула из аудитории на крыльях, прокручивая в голове наши прошлые встречи и рисуя себе новую. Мне так хотелось большего! Не этих жалких, скрытных свиданий раз в неделю, когда мы торопливо занимались любовью у него дома, боясь лишнего шума. Я хотела прогулок под луной, походов в кино, чтобы он не боялся взять меня за руку при всех. Я понимала, он загружен, у него своя жизнь… Но мое сердце отчаянно хотело его внимания, его заботы. Хотело чувствовать себя не просто удобным развлечением, а единственной.

Я была в него влюблена, это было очевидно. И в моменты близости мне казалось, что он отвечает мне взаимностью. Но стоило нам одеться, как между нами снова вырастала невидимая стена. Нашим встречам было уже два года, а он был старше меня на целых пятнадцать лет. Я, всегда считавшая себя серой мышкой с заниженной самооценкой, цеплялась за этот странный роман как за доказательство своей значимости. Ведь я не красотка – просто девушка с довольно обычными чертами лица, среднего роста, хотя и с подтянутым телом благодаря годам тренировок. Мои густые каштановые волосы и большие, как мне казалось, слишком выразительные глаза – вот, пожалуй, и все мои «козыри». То, что такой мужчина, как Артур, обратил на меня внимание, было для меня сродни чуду. Возможно, корни этого всего тянулись из детства, из того самого ада, который устроил мне отчим, а мать предпочла сделать вид, что ничего не происходит. До сих пор, стоит мне закрыть глаза, я снова слышу его пьяные крики, вижу, как он бьет ее, а я, маленькая, беспомощная, молюсь в своей комнате не, чтобы это прекратилось. Именно тогда я и перестала верить в доброго Бога. Единственным светом в том мраке была моя бабушка. Именно она привила мне эту веру. От бабушки осталось лишь кольцо с алым камнем – теперь мое главное сокровище. После всего пережитого я отчаянно хотела одного – наконец-то почувствовать себя по-настоящему любимой.

И Артур какое-то время давал эту иллюзию. Он присматривался, задерживал на мне взгляд, шутил… Теперь-то я понимаю, что это был просто флирт, но тогда я попала в его сети с радостью птицы. Он казался мне идеалом, и в постели мы подходили друг другу идеально – он был страстным, умелым, изобретательным любовником. Я ловила себя на том, что думаю о нем постоянно, что жду этих встреч как манны небесной.

Мои мысли прервались, когда я уже выходила из института.

– Элиана, подожди!

Это был Мэт. Мой верный друг, товарищ по учебе. Невысокий, веснушчатый, с вечно взъерошенными светлыми волосами и добрыми, немного потухшими глазами. Он одевался так, будто понятия не имел о существовании моды, – в мешковатые кофты и темные джинсы. Настоящий ботаник, добряк и моя самая надежная опора еще со школьной скамьи. Мы поступили в один вуз, только он – на медфак. Иногда мы пересекались в столовой, болтая о всякой ерунде, иногда переписывались в мессенджерах, но в основном наши разговоры крутились вокруг учебы.

– Привет, как дела? – спросил он, подбегая ко мне и запыхавшись.

– Да ничего, – отмахнулась я, стараясь скрыть свое приподнятое настроение. – Сейчас побегу в центр, на практику.

– А я завтра в гараж, инструмент надо подремонтировать. Забегу к тебе в магазин, бабушке нужно роз купить, у нее день рождения.

– Конечно, заходи, Мэт, – кивнула я и, помахав ему на прощание, поспешила дальше.

Дорога до научного центра заняла не больше двадцати минут. Я поднялась на второй этаж, с трудом найдя свой кабинет в этом лабиринте из одинаковых коридоров, расходящихся от внутреннего двора. Внутри, как обычно, царила тихая, сосредоточенная атмосфера. Семь человек, погруженных в свои проекты, – вот и все общество. Мне, практикантке, выдали на разбор очередной завершенный проект. Я склонилась над бумагами, методично делая анализ, систематизируя данные, готовя отчеты. Рутинная, почти медитативная работа.

И тут раздался телефонный звонок. Тот, кто взял трубку, вдруг оживился, его голос стал резким и взволнованным. Через секунду он бросил в пространство:

– Срочно всем в лабораторию! – и все, словно по команде, сорвались с мест и умчались, оставив меня в полном одиночестве.

Тишина, наступившая после их ухода, оказалась оглушительной. Прошло полчаса, а их все не было. Любопытство, то самое, что всегда было моей движущей силой, начало грызть меня изнутри. Что они там такое делают, что требует такой спешки и секретности? Внутренний голос, тот самый, что будил меня утром, теперь нашептывал: «Иди, посмотри. Они ничего не заметят».

Я еще минут десять боролась с собой, но соблазн был слишком велик. Решила: если через пять минут они не вернутся – я иду. Пять минут показались вечностью. Наконец, повинуясь зову, я встала и, крадучись, словно настоящая шпионка, подошла к их рабочим столам.

Я боялась, что меня поймают, что мне придется оправдываться, меня выгонят с позором… Но страх был слабее жажды знаний. Я разглядывала эскизы со странными схемами, водила пальцами по непонятным чертежам. И тут мой взгляд упал на включенный монитор.

Я замерла. Сердце в груди остановилось, а потом рванулось в бешеной скачке. Я не поверила своим глазам. На экране было то, о чем я могла только мечтать в своих самых смелых теориях. Слово «Хроносфера» горело на меня, как вызов. Я вчитывалась в него снова и снова, глазами проглатывая каждую деталь чертежа. Это была сенсация. Бомба. Шок. Эти слова молотом стучали в висках.

Дальше я действовала на чистом инстинкте. Я не думала о последствиях. Я достала телефон и начала сканировать, снимать, фотографировать все, что видела. Страх быть пойманной куда-то испарился, его место заняла лихорадочная, всепоглощающая решимость. Пазл в моей голове складывался сам собой, деталь за деталью. Я поняла все. И тут же начала искать глазами компоненты, которые мне понадобятся для сборки.

Когда я, нагруженная «добычей», вернулась на свое место, меня начало трясти. Только сейчас до меня стало доходить, что же я только что совершила. Прошло еще минут двадцать, прежде чем я смогла более-менее успокоиться. С одной стороны, мой научный ум ликовал: это было возможно! С другой – мне казалось, что я сошла с ума и все это лишь сон. Я всегда верила, что путешествия во времени – это вопрос далекого будущего. Но теперь я держала в руках ключ к нему. Я знала, что смогу это повторить.

Мой восторг немного поутих, когда вернулись сотрудники. Пришлось делать вид, что я все так же усердно работаю над своим скучным отчетом. Я ловила обрывки их разговоров, стараясь понять, что же произошло. Ничего внятного. Что-то о непонятном эксперименте, о какой-то темной материи, появившейся вихрем, после чего отключилось все оборудование. Звучало столь же фантастически, сколь и пугающе.

Рабочий день подходил к концу, а я все ждала звонка от Артура. Мне так хотелось поскорее увидеть его, поделиться своим открытием, этим сумасшедшим восторгом, что переполнял меня. Но телефон молчал. Набравшись духа, я сама ему позвонила. Раз. Два. Он не брал трубку.

Настроение, еще недавно такое радужное, рухнуло в тартарары. Очередное пренебрежение. Очередной раз, когда я ему не нужна. Почему он не мог просто предупредить? Он же знал, что я жду. Эта гадкая, знакомая пустота в душе снова дала о себе знать. Это было горькое разочарование. Я закрыла глаза, чувствуя, как подступают слезы. Быстро собрав вещи, я почти бегом бросилась в туалет, чтобы дать волю чувствам в одиночестве. Я рыдала, уткнувшись лицом в холодную стенку кабинки. Я так устала от этого отношения! Но просить, требовать, навязываться – это не в моих правилах. Нет, так нет.

Не знаю, сколько времени я просидела там. Когда я вышла, на этаже было тихо и пусто – все уже разошлись. Я брела по коридорам, еще не пришедшая в себя, и в итоге заблудилась, выйдя в какую-то закрытую зону. Тут мой слух уловил взволнованный мужской голос. Кто-то говорил по телефону. Судя по табличке на двери, это был кабинет заведующего центром. Решив, что день и так был недостаточно насыщенным странностями, я прислушалась.

– Что я еще должен сделать? – с явной претензией в голосе произнес мужчина. Затем пауза – он слушал что-то. Потом его голос взвился до крика: – Что? Что это такое? Зачем? Вы просветились после внедрения некой материи, этой непонятной сущности?!

Еще одна пауза, и снова его речь, уже на повышенных тонах:

– Вы уверены, что этот ключ времени поможет пройти воплощение в другом измерении? – потом тон стал спокойнее, но не менее странным, – я должен помочь Вам найти камень, в непонятно каком формате по родословной неких Кассий? Хорошо, хорошо.

Больше я не могла стоять под дверью. Сердце бешено колотилось. Я бросилась бежать прочь из центра, не разбирая дороги. Руки тряслись так, что я с трудом вставила ключ в замок своей квартиры. Дома я, не раздеваясь, повалилась на кровать и уставилась в потолок.

Перед глазами встало мое генеалогическое древо – то самое, что я составляла в прошлом году для институтского задания. Мне помогал Мэт, у его друга был доступ к каким-то древним архивам. Мы докопались до времен до нашей эры. И там, у самого корня, было имя: Кассия. Так вот оно что. Все совпадало. Завтра же надо снова просить Мэта о помощи.

С этой тяжелой, но странно собранной мыслью я наконец провалилась в беспокойный сон.

––

Я проснулась еще до того, как будильник успел издать свой первый, такой ненавистный, дребезжащий звук. В груди по-прежнему сидело то самое противное, сосущее чувство тревоги, которое не отпускало меня всю ночь. Оно странным образом смешивалось с лихорадочным возбуждением, создавая гремучую, невыносимую смесь. Стоило мне вспомнить об Артуре, как сердце сжалось от острой, физической боли. Казалось, на душе стало еще гаже, еще темнее. Это было похоже на похмелье, но похмелье эмоциональное, от которого не спрятаться и не скрыться.

Механически я собиралась на работу, натягивая коричневую обтягивающую кофту и старые, удобные бежевые брюки. Мои мысли лихорадочно перебирали варианты, строили и тут же рушили планы. Что делать? С чего начать? Этот вопрос стучал в висках навязчивым, монотонным ритмом.

Весь день в цветочном магазине прошел как в тумане. Я была здесь телом, но моё сознание витало где-то далеко, в украденных схемах и тревожных догадках. В редкие минуты затишья, когда не было клиентов, я брала в руки розы и перебирала их лепестки, стараясь унять дрожь в пальцах. Эта работа всегда действовала на меня умиротворяюще. Я погружалась в созерцание совершенной, неподвластной времени красоты. Вот роза сорта «кабаре»: её лепесток – это же целая вселенная! У самого края – густой, бархатный алый, который по мере приближения к основанию переходил в невероятные, неуловимые переходы бледного жёлтого, нежного персикового и сочного оранжевого. Это напоминало мне закатное небо в знойный летний вечер, когда краски смешиваются в божественном хаосе. Как природа, в своей простой гениальности, могла создать нечто столь сложное и прекрасное? Это зрелище хоть ненадолго, но отвлекало меня от гнетущих мыслей об Артуре, о его предательстве, о той пустоте, что он после себя оставил.

Дверь магазина звякнула колокольчиком, возвещая о посетителе. Я подняла голову и увидела Мэта. Его рыжеватые волосы были всклокочены, как всегда, а на узком, веснушчатом лице читалась привычная озабоченность.

– Привет, – бросил он, приближаясь к прилавку. —Привет, Мэт, – мои губы сами растянулись в слабой улыбке. Его появление всегда действовало на меня успокаивающе.

– Ты чего такая задумчивая? – сразу спросил он, внимательно меня оглядывая. – Слушай, ты новость слышала? Вчера нашли девушку… Убитую. Как я понял, не первая жертва. И убита она странным образом. Совсем странным. Как будто… как будто из нее высосали всю жизнь. Осталась только кожа да кости, вся сморщенная. Просто кошмар какой-то.

Меня бросило в холод. Его слова прозвучали как зловещее эхо к моим собственным страхам.

– Ничего себе… – прошептала я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. – Ужас какой…

Я сделала усилие над собой, чтобы оттолкнуть от себя этот жуткий образ. Сейчас было не до того. Собравшись с духом, я посмотрела Мэту прямо в глаза.

– Мэт, слушай, у меня к тебе очень серьёзный разговор. Но не здесь, ладно? Поговорим послезавтра, после первой пары. А сейчас… – я помедлила, выбирая слова. – Сейчас мне нужна твоя помощь. Очень срочно. Свяжись, пожалуйста, со своим другом из архива. Пусть он найдёт всё, что возможно. Всё! Даже самую бредовую легенду, даже миф. Мне нужна любая информация о моём роде. О Кассиях. И об артефакте под названием «Ключ времени».

Мэт смотрел на меня с откровенным недоумением, даже с легкой тревогой. Его добрые глаза сузились.

– Элиана, что происходит? Ты в порядке?

– Я не могу сейчас всё объяснить, – перебила я его, и в моём голосе прозвучала несвойственная мне резкость. – Поверь мне, это жизненно важно. Это очень, очень важно. Пусть он займётся этим немедленно. Безотлагательно.

Мэт помолчал, изучая моё лицо, и, видимо, прочитал в нём нечто, заставившее его кивнуть.

– Хорошо, Элиана, – произнёс он уже более серьёзно, без тени прежнего недоумения. – Я всё сделаю.

Я быстро собрала небольшой, но яркий букетик для его бабушки, мы молча попрощались, и он вышел. Жуткая история с убитой девушкой, которую он рассказал, вогнала меня в ещё большую тревогу. Теперь мне не просто казалось – я почти физически чувствовала, что воздух вокруг стал густым и напряжённым, будто в него вплелось что-то злое, чужеродное и очень древнее. Все кусочки пазла – странная смерть, найденные мной чертежи, подслушанный разговор – начинали складываться в одну ужасающую картину.

Следующую ночь я почти не спала. Мой сон был беспокойным, обрывистым, полным тревожных образов. Артур так и не подал признаков жизни. Его молчание злило и ранило меня одновременно. В моём понимании так не поступали. Я бы никогда так не поступила.

Утром я отправилась в антикварную лавку. Со странным чувством я сняла с пальца бабушкино кольцо, повертела его в руках, проверяя знакомый, почти забытый механизм – ту самую часть с камнем, что поворачивалась и снималась. Это была моя маленькая тайна, и показывать её незнакомому человеку я не собиралась.

Лавка пахла пылью, старой бумагой и временем. За прилавком сидел очень пожилой мужчина, лицо которого было похоже на высохшую, испещренную трещинами карту.

– Здравствуйте, – начала я, протягивая ему кольцо. – Я хотела бы узнать, какой давности этот камень.

– Здравствуйте, – буркнул он, беря украшение. – Гм… Тогда вам нужно на геммологическую экспертизу. Это не ко мне.

Но он не отдавал кольцо, а продолжал внимательно его разглядывать, ворча себе под нос.

– Камень-то похож на кабошон… Оправка… Золото, с примесью, видать. Швов нет – значит, работа ручная. – он прищурился, поднося кольцо прямо к своим глазам. – Камню-то может быть и миллионы лет… Но судя по работе… Грубая огранка, тоже вручную… Похоже, что вещица ещё античных времён. Да-а… – он наконец поднял на меня взгляд, и в его глазах вспыхнул неподдельный интерес. – Вот это да! Выходит, вы, барышня, обладательница редчайшего, очень редкого экземпляра! Изумительно…

Я стояла, потрясенная, и смотрела на кольцо, будто видела его впервые. Оно лежало на его ладони, такое знакомое и вдруг ставшее совершенно чужим, загадочным, полным тайн. Поблагодарив антиквара каким-то автоматическим, срывающимся голосом, я выскочила из лавки на улицу, залитую дневным светом.

Ну что ж. Теперь всё сходилось. Все улики вели к одному: я была не просто наследницей какого-то старого украшения. Я держала в руках ключ. Волшебную запчасть, деталь от некоего механизма, способного изменить всё. Будущее, прошлое… всё. Оставалось только дождаться информации от Мэта. Я молча умоляла судьбу, чтобы завтра он принёс хоть какие-то зацепки. Вопросов было куда больше, чем ответов. Что будет дальше? Сколько у меня есть времени? Кто меня ищет и зачем? Готова ли я отдать эту частичку себя, это кольцо, неизвестно для каких целей? Ответа не было. Но я понимала одно: разбираться во всём этом нужно было немедленно. Медлить было нельзя.

На следующий день, едва дождавшись окончания первой пары, я помчалась в библиотеку. Мы договорились там встретиться с Мэтом. И вот, проходя по коридору, я увидела Его. Артура. Моё сердце бешено заколотилось, ударившись о ребра, как перепуганная птица. В горле пересохло. Я не знала, что сказать, что сделать. Глупо надеялась, что он хоть как-то объяснит своё поведение. Но едва мы поравнялись, я, запинаясь, пробормотала «здравствуйте» и прошла мимо, не останавливаясь. Он же, абсолютно спокойно, как ни в чём не бывало, бросил мне в след такое же безразличное «здравствуйте» и продолжил путь, даже не замедлив шаг.

Во мне вскипела обида. Как?! Как можно пропадать на несколько дней, а потом делать вид, что ничего не произошло? Я давала ему понять, что мне нужны его поддержка, его внимание, но унижаться и выпрашивать я не собиралась. Это же ненормально! Если мужчине не интересно, как поживает его женщина, что с ней происходит, всё ли у неё в порядке… А у меня было совсем не в порядке! Я была в полной жопе, одна на один с какой-то невероятной, пугающей тайной. Мне отчаянно нужна была его поддержка, его сильное плечо. А ему было плевать.

Мэт уже ждал меня в библиотеке, за своим любимым столом в дальнем углу. Его лицо было серьёзным, даже угрюмым.

– Есть новости? – нервно выдохнула я, плюхаясь на стул рядом с ним.

– В общем, да, – он тяжело вздохнул. – Если вкратце… Этот «Ключ времени»… Он, оказывается, был печатью. Печатью между мирами. Нашим миром и… миром тёмных богов. Эти боги уничтожили город за несколько дней, оставив иссушенные тела. А Хранителями этой печати были твой род, Кассии, и ещё какой-то род – Девисы. Данные о Девисах нашлись только с 1740 года. Какой-то Эсмонд Девис, живший в Америке. Получается, Кассии хранили Ключ Времени, а Девисы – так называемый Камень Памяти. С помощью этих двух артефактов и была создана эта самая Печать Времени. В истории остались только эти обрывочные факты. А само пророчество, подробности о том, как они вообще смогли запереть этого бога или богов в другом измерении… Оно не сохранилось. Говорят, многие документы хранились в храме Юпитера в Древнем Риме, но их уничтожил пожар в 89 году до нашей эры.

Я слушала его, затаив дыхание. У меня перехватило горло. В ушах шумело. Нужно было рассказать ему всё. И я начала, сбивчиво, путано, показывая на телефоне фотографии схем, пересказывая и подслушанный разговор заведующего, и свой визит к антиквару. Мэт не перебивал, он лишь внимательно смотрел на меня, и я буквально видела, как в его голове шестерёнки складываются в единую, пугающую логическую цепь. Когда я закончила, мы просто сидели в гробовом молчании, переваривая услышанное. Время перемены подходило к концу.

Идя по коридору на следующие пары, мы продолжали обсуждать.

– Получается, – рассуждал вслух Мэт, – кто-то из этого самого Центра, или с их помощью, использовал хроносферу. Провёл какой-то эксперимент, который привёл к разрыву этой самой Печати Времени. Все данные о том, как её создать, хранились в Древнем Риме, в храме Юпитера, до того самого пожара в 89 году. И выходит, что использовать хроносферу можно только с помощью Ключа Времени. Который сейчас у тебя. Кто-то явно ищет тебя, Элиана, чтобы использовать это в своих целях. Но если они смогли запереть какое-то злое существо… то всё это гораздо серьёзнее, чем кажется… Элиана! Да ты вовремя свистнула у них важные документы! Или мы… или мы все просто пешки в какой-то огромной игре вселенной…

Он не успел договорить. Свет в длинном коридоре вдруг погас – не мигнув, не моргнув, а будто его вычерпнули разом. И тут же, из ниоткуда, накатило ощущение первобытного, животного страха. Мы замерли на месте, вжавшись в стены. Воздух вокруг стал густым, тяжёлым, почти осязаемым, и в нём повисло что-то не просто зловещее, а абсолютно чужое, не принадлежащее этому миру. В коридоре было пустынно, большинство студентов уже сидели по аудиториям. И из этой давящей тишины, издалека, донёсся женский крик. Не просто испуганный, а пронзительный, разрывающий душу, полный такого чистого, беспримесного ужаса, что у меня кровь застыла в жилах. Мы с Мэтом переглянулись – в его глазах читался тот же немой вопрос и страх. Со всех сторон стали выскакивать перепуганные люди, доносились испуганные возгласы. Мы, повинуясь какому-то инстинкту, двинулись на звук.

Пробежав коридор и свернув в ответвление, мы оказались в глухом закутке, тупике. И там, в тёмном углу, лежало Оно. Вернее, то, что от неё осталось. Костлявое тело, обтянутое сухой, сморщенной, словно пергамент, кожей. Смотреть на это было противно и жутко. Меня прямо-таки затошнило. Ужас происходящего дошёл и до Мэта. Он дёрнул меня за руку, и мы, спотыкаясь, попятились прочь от этой картины, от толпы, от этого кошмара. Когда мы отошли подальше, он остановился и уставился на меня своими широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Я резко остановилась и выдохнула то, что сама от себя не ожидала:

– Мэт… тебе придётся одолжить свой гараж на время.

––

Спустя три часа после этого жуткого происшествия я уже стояла у его гаража, сбитая с ног, но с собранной сумкой. Внутри было всё необходимое: еда, вода, аптечка, средства гигиены, спички, зажигалка, газовый баллончик, нож. И фляжка бензина – на всякий пожарный, план Б. Для плана А я попросила Мэта собрать всё, что можно, о Древнем Риме: исторические справки, данные по экономике и политике, и, самое главное, – два письма. Одно было моим «письмом-представлением», объясняющим, кто я и зачем явилась. Второе – моим козырем, информацией о будущем Рима, которую я надеялась обменять на пророчество. Я спрятала их, а заодно нож, баллончик и зажигалку, в потайные карманы под одеждой – на случай, если жрец окажется несговорчивым.

Из одежды – обычные кеды, легинсы и футболка. Сверху – купленная с трудом в театральном магазине льняная мантия, для хоть какой-то неприметности. Ещё я хотела раздобыть настоящих серебряных денариев, хотя прекрасно понимала, что в нашей лавке антиквариата такой древности вряд ли найдутся. Всё равно зашла. Но дверь была закрыта, на ней висела табличка без каких-либо объяснений. На фоне последних событий это показалось зловещим знаком. «Неужели и его убрали? Из-за меня?» – мелькнула параноидальная мысль. «Да ну, совсем рехнулась!» – отрезала я себе сама. Наверное, он просто уехал или заболел.

Вскоре подошёл Мэт, протянув мне заветные листы.

– Вот, держи. Всё, что смог найти. Главные моменты, – он глубоко вздохнул. – Сельское хозяйство – кризис мелких землевладельцев. Из-за войн крестьяне разоряются, их земли скупают патриции. Появляются эти самые латифундии – огромные поместья с рабами. Морская торговля – после разгрома Карфагена Рим контролирует все зерновые пути из Египта и Сицилии. Массовый ввоз рабов – после войн с Македонией и Грецией. Рабские восстания – вот, например, Первое Сицилийское… Импорт всяких деликатесов – устрицы из Британии, вино из Греции. Шёлк появляется, благодаря контактам с Китаем. Политика… Кризис республики: плебеи требуют землю и права, братья Гракхи… Разгром Карфагена в 146-м… Македония и Греция становятся провинциями… По завещанию царя Пергама Рим получает Малую Азию… Технологии – акведуки, первый большой, Aqua Marcia, 144 год до н.э. Строительство – используют «римский бетон»… – он замолчал, посмотрев на меня. – Я подумал, что ещё может пригодиться… список консулов, даты важных убийств… И ещё… начертил схемы акведука, устройство тёплых полов, расписал все элементы. И написал несколько основных слов и фраз на латыни, с переводом. По дороге разберёшь.

– Спасибо, Мэт, – я сжала листы в руках, чувствуя их невероятную ценность.

– Давай приступим! – он попытался звучать бодро, с боевым настроем.

Я кивнула и, достав из рюкзака детали, начала объяснять, уже больше для самой себя, чтобы успокоиться:

– Если создать локальное поле квантовой запутанности в определённой геометрии… можно открыть микроскопическую «кротовую нору». Туннель между точками пространства-времени. Для стабилизации такого туннеля нужен… источник энергии – квантовый реактор на редкоземельных кристаллах… и проводник. Ключ Времени. Моё кольцо.

Работа закипела. Прошло немало времени, пока мы не собрали наконец хроносферу. Её корпус, сферический каркас из сверхпроводящего сплава, покрытый странными пластинами, начал слабо светиться изнутри под воздействием квантового лазера. И в этот самый момент зазвонил мой телефон. На экране горело имя «Артур». Сердце ёкнуло. С трепетом я взяла трубку и вышла из гаража, чтобы поговорить наедине.

– Привет, Элиана, – его голос звучал на удивление спокойно, обыденно, будто между нами ничего и не произошло. – Ты где? Чем занята?

– Слушай, Артур, – я с трудом выдавила из себя, – я уезжаю. По неотложным делам. Не знаю, на сколько. Пока ничего не могу объяснить, расскажу всё, когда вернусь.

– Жаль, – последовал короткий, ничего не значащий ответ после недолгой паузы.

В моей груди что-то оборвалось. Я собрала всю свою волю в кулак и задала вопрос, ответ на который уже знала:

– Артур… а кто я для тебя?

– Ты? – он произнёс это так, будто удивлён самому вопросу. – Ты друг. Хороший друг. Мне с тобой хорошо.

Его спокойный, ровный голос ранил больнее, чем крик. Я поняла всё.

– Ясно… – прошептала я, и голос мой дрогнул. – Прощай, Артур.

Я отключила телефон и прислонилась спиной к холодной стене гаража, чувствуя себя абсолютно опустошённой. С такой тяжестью на душе не хотелось ничего. Никуда ехать, ничего решать, никого спасать. Просто стоять здесь и медленно исчезать.

– Что с тобой? – тихо спросил Мэт, выйдя ко мне.

Я поняла, что нужно выговориться. Выпустить этот яд:

– У меня есть чувства к мужчине… с которым я встречаюсь. А он… а он мне только что заявил, что я для него просто друг…

– Значит, это не твой мужчина, Элиана, – твёрдо, но с ноткой печали в голосе сказал Мэт. – Если мужчина настроен серьёзно, он не станет прятать тебя. Он будет говорить о своих чувствах, будет защищать тебя, будет заявлять права на тебя перед всеми, давая понять, что ты только его. А так… выходит, он просто пользуется тобой. Ты для него удобный вариант. Сколько вы вместе?

– Ну… около двух лет, – с трудом выдохнула я.

– Вот видишь, – продолжил он мягко. – Если за год мужчина не определился, не понял, что ты его женщина, то уже и не поймёт. Так будет продолжаться и дальше. Теперь тебе решать – позволять ему так к себе относиться и принимать эти половинчатые отношения… или не принимать. Он вообще за тобой ухаживал? Добивался?

– Да не особо, – я горько усмехнулась. – Я не любитель этих игр. Но знаешь… если девушка цепляет мужчину только своей недоступностью… в итоге она всё равно проигрывает. Привыкает, привязывается… а потом оказывается, что они и в интиме-то не совпадают, совсем разные…

– Всё равно, – покачал головой Мэт. – Мужчину нужно узнавать минимум месяца три, чтобы понять его истинные намерения, насколько он серьёзен.

Я задумалась над его словами. Он был прав. Всё это время я просто жила в иллюзиях, в розовых очках, не желая видеть правду и ничего не понимая в мужской психологии.

– Пора прощаться, Мэт, – тихо сказала я. – Надеюсь… у меня всё получится…

Я сжала в ладони кольцо – этот странный артефакт, Ключ Времени, доставшийся мне от бабушки. Его металл был неестественно тёплым, почти живым. Когда я активировала собранную нами хроносферу, кольцо вдруг раскололось пополам с тихим, хрустальным звоном. Одна половина так и осталась на моём пальце, а другая зависла в воздухе прямо передо мной, вращаясь и переливаясь, как живая ртутная капля. Сфера зажглась ослепительным синим светом, и воздух вокруг затрепетал, загудел, будто раскаляясь над гигантским огнём. Металлические пластины с нанесёнными на них символами пришли в движение, начали вращаться, издавая нарастающий, многоголосый шёпот, словно сотни голосов говорили разом на забытом языке.

Моё тело онемело. Я чувствовала, как моё сознание буквально вытягивают из физической оболочки, вырывают с корнем. Перед глазами поплыли, накладываясь друг на друга, голографические видения – лица незнакомцев, рушащиеся здания, вспышки сражений, сменяющие друг друга, как кадры старой, изношенной киноплёнки. В ушах стоял оглушительный шёпот на неизвестном языке. Я посмотрела вниз и увидела, что моё тело стало полупрозрачным, дымчатым, но при этом я по-прежнему ощущала каждую его клеточку.

Вторая половина кольца парила передо мной, пульсируя в такт моему бешеному сердцебиению. Сделав шаг вперёд, навстречу неизвестности, я почувствовала, как она вплетается мне в грудь, становясь якорем, последней нитью, связывающей меня с настоящим.

Я изо всех сил сконцентрировалась, мысленно представив себе Рим. Вечный город. И в тот же миг почувствовала, как пространство вокруг начинает схлопываться, сжиматься, выворачиваться наизнанку. Временной поток вырвался из-под контроля. Сначала я оказалась над бескрайним океаном – внизу бушевали чудовищные волны, а вдали тонул корабль с пурпурными, разорванными в клочья парусами. Я в ужасе сжала свою половину кольца, и время рванулось назад. Теперь я летела над зелёными, холмистыми окрестностями Рима. Резкий, выворачивающий душу наизнанку толчок – и я материализовалась.

––

Сознание вернулось ко мне резко, болезненно, будто меня вырвали из глубин тёмного, безвоздушного океана и швырнули на берег реальности. Первым, что ударило по моим чувствам, стал ветер. Не тот привычный, провинциальный ветерок из моего мира, а тёплый, плотный, невероятно живой поток воздуха, густо пропахший дымом тысяч очагов и терпким, сладковатым ароматом виноградных лоз. Я сделала первый, прерывистый вдох, и этот запах ударил мне в голову, кружа её и проясняя мысли лучше любого нашатыря.

Я лежала на склоне холма, в колючей траве, и передо мной, залитый лучами заходящего солнца, раскинулся Рим. Но не тот отполированный, мраморный музейный экспонат, что я видела на картинках в учебниках. Нет. Это был город-подросток, город-боец, ещё не надевший на себя тогу имперского величия. Внизу, в долине, теснилась настоящая, живая плоть города: глиняные и деревянные дома с потрескавшимися от солнца красными черепичными крышами, сбившиеся в кучу, как пчелиные соты в гигантском улье. Лишь несколько храмов выделялись призрачной белизной – их колонны были вытесаны из известняка, и они казались бледными призраками на фоне бурлящей жизни. Над всем этим висел желтоватый, почти осязаемый туман – коктейль из дыма очагов, пепла и пыли, поднятой с немощёных дорог.

И люди… Боги, эти люди! Они не походили на застывшие мраморные статуи. Они были грубыми, шумными, потными, невероятно живыми. По дороге внизу двигалась, гудела, как растревоженный улей, толпа. Крестьяне в грубых, потёртых туниках гнали вперед упирающихся ослов, нагруженных мешками с зерном; солдаты в потных кожаных доспехах шли строем, громко смеясь, толкая друг друга и перебрасываясь похабными шутками. У самого подножия моего холма раб с обожжённой до черноты спиной, с выступившими на ней каплями пота, согнувшись почти в три погибели, тащил на своих плечах огромную плетёную корзину, доверху наполненную рыбой. Серебристая чешуя мертвых туш слепила глаза, блестя на солнце, как рассыпанные под ногами мелкие монетки.

Воздух не просто пах – он звенел. Звенел от бесконечного стука молотков – где-то неподалёку строили новый дом, расширяя этот вечно растущий организм. Звенел от пронзительных, гортанных криков уличных торговцев: «Cave calidum panem!» – выкрикивал кто-то неподалёку, и мой желудок, уже успевший забыть о бутербродах из гаража Мэта, предательски заурчал. Запахи обволакивали меня, как густой, наваристый суп, в котором можно было различить каждую пряность: кислый, хмельной дух вина из ближайшей таверны, аппетитный, жирный аромат жареного мяса с рынка, и под всем этим – вездесущая, неистребимая основа: запах человеческого пота, пыли и оливкового масла.

Мой взгляд упал на край дороги, где стояла грубая глиняная табличка с нацарапанной надписью: «Lucillus fecit». Луцилий был здесь. Кто-то Луцилий. Простой человек, который оставил свой след, своё «я был здесь» в этом вечном городе. В небе, выписывая медленные, неторопливые круги, парил стервятник – безжалостный санитар города, ещё не обзаведшегося организованными свалками, где отбросы попросту выбрасывали за стены.

Я посмотрела под ноги. Моя тень, отбрасываемая заходящим солнцем, пульсировала едва заметным синеватым отливом – смутное, тревожное напоминание, что я здесь чужая, что я не вписана в этот холст. Половина кольца на моём пальце вдруг заныла тупой, глубокой болью, будто живой нерв, будто оно пыталось предупредить меня: «Ты не принадлежишь этому времени. Уходи. Пока не поздно».

Я подняла руку, чтобы смахнуть со лба прядь волос, и замерла. Моя кожа, всегда такая бледная, почти фарфоровая под тусклыми лампами библиотек и лабораторий, казалась здесь неестественно чистой, почти сияющей на фоне загорелых, исцарапанных жизнью и трудом тел местных жителей. Они сновали вокруг, не обращая на меня пока внимания, но я чувствовала себя белой вороной, голым нервом.

Сделав первый неуверенный шаг вперёд, я услышала под ногой резкий, сухой хруст. Я посмотрела вниз и увидела, что раздавила ногой горлышко старой амфоры с треснувшим боком. Чей-то потерянный товар, чьи-то надежды на прибыль, разбитые в черепки. И этот черепок теперь навсегда останется здесь, в этом веке… как и часть меня. Часть моей наивности, моих иллюзий.

И тогда до меня дошла вся глубина происходящего. Рим этого времени был не величественной, умудрённой опытом империей. Он был голодным, тощим волчонком с острыми зубами и пустым брюхом, который только учился кусать и уже облизывался, глядя на весь окружающий мир. И мне нужно было успеть сделать то, зачем я пришла, до того, как он обратит свой голодный, хищный взгляд на меня.

Я спустилась с холма, и Рим поглотил меня с первой же секунды. Узкие улочки-щели сжались вокруг, как петли удава, готовящегося задушить свою жертву. Грязь под ногами – не простая грязь, а липкая, жирная смесь из земли, помёта и неведомых отбросов – прилипала к подошвам моих сандалий, с каждым шагом напоминая о моём месте в этой пищевой цепочке. Солнце, едва пробиваясь между сомкнутыми крышами, бросало на землю полосатые, дрожащие тени – идти по ним было жутковато, словно я ступала по шкуре какого-то гигантского, невидимого зверя.

Новый запах ударил в нос, перекрыв все предыдущие – густой, медный запах свежей крови и удушающая сладость ладана. Где-то рядом резали жертвенных животных. Я свернула за угол и едва не врезалась в шествие жрецов в белых, забрызганных алыми пятнами одеждах. Их лица были непроницаемы, а в руках они несли глиняные таблички с записями авгуров – те самые, что через века историки будут почтительно называть Libri Fatales, Книги Судьбы.

Я заблудилась. Снова и снова. Форум Боариум, где торговали скотом, и воздух буквально дрожал от мычания, рёва и животного страха – не тот храм. Святилище Весты – круглое, уютное, но слишком маленькое и скромное. Жрицы у священного очага повернули головы в мою сторону синхронно, с идеально одинаковыми выражениями лиц, когда я робко заглянула внутрь, – по спине пробежали ледяные мурашки. Чёрный ход за вонючей лавкой мясника, где в воздухе висели запахи медных монет, старой крови и подвальной плесени, а стены были испещрены грубыми фаллическими символами – римляне верили, что они отводят дурной глаз. Но и это было не то.

Я уже была готова сдаться, опустить руки. Отчаяние начинало подбираться к горлу холодными щупальцами. И вдруг… тень от кольца на моём пальце – та самая, что отливала синевой – дрогнула и словно потянулась вправо, в узкий, грязный переулок, где сушились растянутые на шестах рыболовные сети. Сердце ёкнуло. Я послушалась этого странного импульса, этого внутреннего компаса. И там, за грудой разбитых амфор и хозяйственного хлама, я увидела его. Каменную плиту с грубо выбитой молнией – знак Юпитера.

Поднявшись по ступеням, я замерла, и дыхание перехватило. Храм Юпитера Капитолийского пылал в лучах заката, словно его отлили из чистого, расплавленного золота. Шесть колоссальных колонн коринфского ордера вздымались к небу, каждая толщиной с вековой дуб. Их капители – замысловатые, каменные завитки аканта – казались невероятно живыми; мне почудилось, что я вот-вот услышу шелест этих листьев на ветру. На фронтоне застыла мраморная квадрига: сам Юпитер-громовержец сжимал в руке пучок молний, а его колесницу несли четверо коней с раздутыми от бега ноздрями и яростно выбитыми, слепыми глазами.

За тяжелыми, испещрёнными ритуальными гвоздями бронзовыми дверьми воздух гудел низко, как в гигантском улье. Пол под ногами был выложен сложнейшей мозаикой из пурпурного порфира и нумидийского мрамора, на которой была изображена карта известного римлянам мира – я с трудом узнавала очертания. По сторонам стояли алтари поменьше – Юноне и Минерве, но их статуи казались бледными, невыразительными тенями рядом с колоссом Юпитера, что возвышался в апсиде.

Его фигура, сделанная из золота и слоновой кости, сияла и пульсировала в свете масляных ламп. Глаза – два огромных, идеально огранённых сапфира – буквально следили за каждым моим шагом, куда бы я ни двинулась. В поднятой руке он сжимал молнию из электра, и её зубцы искрились и переливались, будто в любую секунду готовы были ожить и ударить. Воздух был густым и сладким от дыма особой смеси – ладана, шафрана и мирры, он висел под потолком сизыми, ленивыми клубами. У подножия статуи громоздились дары – от убогих, кривоватых глиняных фигурок, принесённых бедняками, до великолепного серебряного орла с гордо расправленными крыльями. Где-то в глубине храма жрецы-фламины пели на архаичной, почти забытой латыни гимн: «Juppiter Tonans, audi nos!» – «Юпитер Громовержец, услышь нас!» Их голоса, низкие и проникновенные, эхом отражались от стен, смешиваясь с тихим, успокаивающим шелестом священных гусей, которых содержали здесь же, при храме.

Я, зачарованная, прижала ладонь к ближайшей колонне. Камень был на удивление тёплым, почти живым, будто в нём пульсировала скрытая энергия веков. И вдруг – на полу передо мной мелькнула тень. Не моя! Чья-то чужая, незнакомая тень резко махнула рукой, указывая в сторону небольшой, почти незаметной за статуей закрытой двери. В тот же миг кольцо на моём пальце взвыло тонким, высоким, предупреждающим звоном, впиваясь в кожу ледяным жалом. Я поняла без слов: именно там. Там то, зачем я проделала этот невероятный путь.

Сделав шаг вперёд, я увидела, как пламя в масляных лампах вдруг затрепетало, замигало, а сапфировые глаза Юпитера вспыхнули на мгновение коротким, яростным синим огнём. Тяжёлая, незаметная дверь за его спиной с глухим скрипом приоткрылась, пропуская меня в святая святых – в круглую комнату под куполом, где на стенах мерцали и переливались старинные фрески с изображением молний.

В центре, за столом из чёрного, отполированного до зеркального блеска мрамора, сидел Великий Фламин. Его лицо скрывала идеально подогнанная серебряная маска с узкими прорезями для глаз, а руки, обмотанные пурпурными шёлковыми лентами, с бесстрастной, почти механической точностью перебирали древние глиняные таблички.

Я, затаив дыхание подойдя ближе, раскрыла в своих руках перед ним письмо – тот самый, отчаянный крик души, единственное, что могло объяснить, кто я и зачем явилась сюда, из другого времени. Внутри у меня всё трепетало от надежды. Всё шло почти слишком хорошо – удачное попадание, быстрый поиск храма… Неужели сейчас он просто поведёт меня к пророчеству, и я смогу вернуться домой?

Но он не двигался. Он сидел задумчиво, неподвижно, и лишь его пальцы медленно водили по шершавой поверхности глины. Моя надежда начала таять, сменяясь нарастающей, липкой тревогой. Я стояла и ждала, чувствуя, как сердце выскакивает из груди.

И вдруг он резко, почти небрежно щёлкнул пальцами. Из теней, из-за колонн, из потаённых ниш мгновенно вышли четверо стражников в потёртых кожаных доспехах. В их руках блеснули дубинки и короткие, удобные для тесного пространства цепи. В их глазах не было ни вопросов, ни сомнений – лишь холодный приказ.

Я рванулась к выходу на чистом адреналине, все мои тренировки вспыхнули в мозгу чёткими, отработанными схемами. Первый стражник замахнулся дубинкой – я присела, пропуская свистящий удар над головой, и резко, ребром ладони бью в горло. Слышу его хриплый, захлёбывающийся вздох. Второй бросается на меня с цепью – я ловлю звено на лету, делаю рывок на себя и бью его же собственным оружием по виску с глухим стуком. Он падает. Но третий уже успел схватить меня сзади, сжимая в железных объятиях. Где-то позади завопил что-то жрец, его голос сорвался на визг. Я бью локтем в живот державшему меня, чувствую, как воздух с хрипом вырывается из его лёгких, и тут же, резким движением головы, бьюсь затылком ему в лицо. Что-то хрустнуло, тёплая, липкая кровь брызнула на мою тунику. Четвёртый стражник, не мешкая, выхватил короткий нож. Я отпрыгиваю назад, натыкаюсь спиной на жертвенный столик, хватаю тяжёлый медный поднос с вином и швыряю ему в лицо со всей силы. Стекло бокалов разбивается, он взревел от боли и ярости, и я наношу удар коленом в пах, а затем – основанием ладони в подбородок. Его зубы щёлкнули с противным звуком, тело обмякло и сползло на пол.

Я выскочила на площадь, запыхавшаяся, вся в крови и вине, но споткнулась о порог, потеряв драгоценные секунды. Вокруг уже столпились люди, их лица были искажены любопытством и страхом. Я попыталась отбиться, но силы были на исходе, а противников – слишком много. Меня скрутили, сдавили, поволокли.

Меня протащили по длинному, тёмному коридору вниз, в подземелье, где воздух был густым и спёртым от запаха плесени, мочи и страха. Тюрьма храма оказалась просто ямой в земле, накрытой сверху тяжёлой железной решёткой вместо потолка. Стражник с лицом, изуродованным оспинами, с тупой жестокостью в глазах, швырнул меня внутрь. Вслед он бросил к моим ногам две вещи: грубую глиняную табличку и костяной стилус – насмешливый намёк на то, что мне есть, на чём писать свои жалобы. Дверь с грохотом захлопнулась, щёлкнул тяжёлый замок. Я осталась в полной, давящей темноте одна.

Два дня. Два бесконечных дня я провела в этой яме. Я лизала холодный, солёный конденсат со стен, чтобы не умереть от жажды. Спала, прижавшись к единственному тёплому камню в стене – единственному месту, где не было следов крысиного помёта. А когда стражники сверху бросали «еду» – чёрствый, заплесневелый хлеб и горсть гнилых, вонючих оливок – я ловила их зубами, потому что руки мои были стянуты грубыми верёвками, врезавшимися в запястья.

Я думала о том, чтобы сдаться. Чтобы использовать кольцо, вернуться обратно, домой. Мне было до смерти страшно. Этот животный, первобытный страх и адреналин шептали мне: «Сдайся. Это не твоя война». Неужели я действительно такая трусиха? Но я вспомнила одну старую, как мир, истину: если тебе страшно – значит, ты на правильном пути. И ещё я подумала: а кто ждёт меня дома? Артур, который назвал меня «другом»? Пустая квартира? Нет. Я понимала всё яснее и яснее: там, в том времени, – не моя жизнь. И я не хочу туда возвращаться. Не сейчас. Не с пустыми руками.

На третий день шаги, раздавшиеся сверху, были другими – не грубыми сапогами стражников, а твёрдыми, мерными, уверенными. Они звякнули по металлу решётки. Я зажмурилась от внезапно хлынувшего сверху света факелов – он резал глаза, привыкшие к полумраку. Кто-то сверху отдавал короткие, отрывистые приказы на латыни. Меня вытащили наверх, как мешок с мусором, и, не церемонясь, ударили по спине, заставив встать на колени.

Передо мной стоял человек в белоснежной тоге, отороченной пурпурной каймой – патриций. Его пальцы, унизанные массивными золотыми кольцами с печатками, грубо подняли моё лицо. Он что-то говорил мне, его голос был ровным, холодным, без эмоций. Я молчала, сжав зубы. Тогда он ткнул мне тростью в живот – острая, пронзающая боль заставила меня согнуться, но я не закричала. Он продолжил говорить, его слова были для меня лишь набором грозных, чужих звуков.

Меня куда-то повели и с размаху бросили в грязную, вонючую клетку прямо рядом с ареной. Отсюда, сквозь щели в досках, доносились оглушительные звуки: рёв толпы, лязг железа о железо, и тот особенный, влажный, хлюпающий звук, который я теперь буду слышать во сне, – звук входящего в плоть меча. Какой-то раб, мелькнув перед клеткой, что-то просипел мне и швырнул внутрь деревянный тренировочный меч и круглый щит. Мои мысли путались, я не понимала, что происходит. Неужели всё это для того, чтобы я сейчас вышла и дралась? Господи, да что же это такое?! Моё тело ныло от усталости и перенесённых побоев, но разум, зажатый в тиски инстинкта выживания, заставлял собрать все силы в комок и готовиться к работе на пределе возможностей. Все чувства обострились до предела, адреналин снова запел в крови, заглушая боль и страх.

Меня вытолкнули на арену – ослепительную, залитую солнцем, под оглушительный, сметающий всё на своём пути рёв десяти тысяч глоток. Солнце било прямо в глаза, заставляя щуриться; я лишь смутно различала размазанные пятна белых тог на трибунах. Песок под ногами был влажным и липким – вчерашняя кровь так и не отмылась, она впиталась в эту землю, стала её частью.

Из ворот напротив вышел ОН. Гигант, бритый галл с плечищами, как у быка, в железных наручах. Его мышцы, натёртые маслом, отвратительно блестели на солнце. На мощной груди синела замысловатая татуировка – извивающийся змей. Он был не человеком, а горой жилого, дышащего, окровавленного мяса. Его спина была сплошным полотном из шрамов, сложенных в руны былых сражений.

Толпа взорвалась: «Сабриний! Сабриний!» Я застыла, парализованная ужасом. Что делать? Я не готова была к этому. Я не готова была умирать.

Он рванулся первым, как разъярённый бык. Я успела среагировать – годы тренировок взяли своё. Я знала, что у меня есть преимущество в технике, в скорости, в наборе хитрых приёмов. Но против такой грубой, животной силы все мои умения казались детскими увёртками. Видимо, моя прошлая драка на площади не прошла незамеченной, и теперь меня решили испытать по-настоящему. Я уворачивалась, изматывала его, пыталась наносить точечные удары, которые лишь злили его, но не причиняли реального вреда. Я сообразила, что мне конец. Его мышцы были непробиваемы. Я не смогу долго его изматывать – сама была измотана до предела.

Последовал удар кулаком в живот – жёсткий, точный. Я успела немного увернуться, пропустив часть силы мимо рёбер, но всё равно отлетела на несколько шагов, и песок неприятно забился в рот. Второй удар – в голову – был ещё стремительнее. Я нырнула под него, поймала его руку и с отчаянной силой крутанула на излом. Раздался удовлетворяющий хруст. Его рёв боли на секунду заглушил даже толпу. Но я недооценила его ярость – он ударил головой мне в переносицу. Мир взорвался белой, ослепляющей вспышкой. Я рухнула на колени, чувствуя, как по лицу течёт тёплая, солёная струйка крови, заливая рот.

Он схватил меня за волосы и приподнял, и я в отчаянии впилась зубами в сухожилие на его запястье, чувствуя противный железный вкус его крови. Его пальцы разжались. Я нанесла скользящий удар коленом в пах – он осел, но тут же, с рёвом зверя, швырнул меня на песок.

И тогда во мне что-то щёлкнуло. Инстинкт. Яростное, неконтролируемое желание жить. Я достала то, что припрятала в потайном кармане под одеждой, – маленький, безобидный с виду баллончик. ПШЫК – прямо в его глаза. Струя жгучего, слезоточивого ада брызнула ему в лицо.

Сабриний взвыл так, что, казалось, задрожали стены цирка. Толпа взбеленилась, не понимая, что происходит. Ослепший, обезумевший от боли галл отпустил меня, схватившись за лицо. Кто-то с трибун швырнул в меня гнилым яблоком. Я, не помня себя от ярости и страха, рванулась к нему, выхватывая из той же подвязки медную фляжку с бензином. Пальцы сами нашли зажигалку. Он, ничего не видя, но всё ещё страшный в своей слепой ярости, сделал шаг в мою сторону. Я плеснула ему на грудь всю жидкость и чиркнула колесиком.

Пламя вспыхнуло мгновенно, жарким оранжевым цветом, облизало его масляное тело. Его крик был уже нечеловеческим, это был вопль самого ада. Он рухнул на песок, извиваясь в огненном коконе.

Наступила оглушительная тишина. Абсолютная. Затем трибуны взорвались единым воплем ужаса и восторга. Когда дым немного рассеялся, на песке лежало обугленное, нечто, лишь отдалённо напоминавшее человека.

Но я уже смотрела не на него. Я искала глазами того, своего пленителя, того патриция. Он не аплодировал. Не улыбался. Он стоял неподвижно и что-то негромко, быстро шептал человеку в чёрном плаще, стоявшему рядом, такому же знатному. А потом просто растворился в толпе, исчез.

Первое, что я ощутила, – это липкий, пронизывающий холод по всей спине, будто мне за шиворот вылили ведро ледяной воды. Руки дрожали так, что я не могла сжать пальцы. Крики толпы доносились до меня как сквозь толстый слой ваты – глухо, приглушённо, словно я провалилась на дно Тибра. Собственное сердце колотилось в висках частыми-частыми ударами, как у пойманной птицы. Я выплюнула на песок комок запекшейся крови – он оставил во рту стойкий медный привкус.

Но хуже всего был запах. Сладковато-приторный, отвратительный запах горелого мяса. Не Сабрина. Не человека. Того, во что он превратился. И жирный, химический налёт на языке от бензиновых паров. И это… это непередаваемое ощущение, что я только что разорвала что-то очень важное. Не его жизнь. Какие-то сами правила этого мира, его древние, нерушимые законы. Я смотрела на свои ладони – они были чистыми, хотя должны были быть по локоть в крови. Потому что я убила не мечом. Не честно. Не по-римски.

И тут мой взгляд поймал взгляд того патриция в чёрном плаще. Он смотрел прямо на меня. И в его глазах не было ни гнева, ни страха, ни осуждения. Там был только голод. Холодный, хищный, изучающий голод коллекционера, нашедшего уникальный, невиданный экспонат.

А потом, словно сжалившись, небо разверзлось. Хлынул тёплый, сильный дождь, чистый, как слёзы. Он смывал с меня пепел, кровь, пот, частички того, кем я была здесь, на этой арене. Он смывал остатки меня.

Меня не повели обратно в камеру. Едва я переступила через окровавленный песок, едва успев схватить свой маленький рюкзачок, как два рослых раба в кожаных масках безмолвно взяли меня под мышки. Их пальцы впились в синяки – я зашипела от боли, но они протащили меня мимо орущих зевак, мимо клеток с рычащими хищниками, прямо к… Чёрной лектике.

Это были не просто носилки. Это была закрытая, словно гроб, кабина из чёрного, отполированного кипариса, с узкими бронзовыми решётками на окошках. Дверцу открыли, и оттуда пахнуло густой, сложной смесью запахов: дорогого ладана, дорогого масла и чего-то холодного, металлического, как запах свежей крови на зимнем морозе. Дверца захлопнулась, погрузив меня в полумрак.

В темноте что-то зашевелилось. Мужской голос произнёс что-то на латыни. Он был низким, тёплым, как старый мёд, но в его глубине звенела безошибочно узнаваемая стальная нотка.

Когда глаза привыкли к полумраку, я разглядела его. Мужчину лет сорока. Волосы без намёка на седину, лишь лёгкие, лучистые морщинки у глаз – словно он часто щурился, глядя на солнце. Губы тонкие, но не жестокие, с чуть припухшей нижней губой, будто он имел привычку её закусывать в задумчивости.

– Меня зовут Луций Валерий Феликс, – перевела я про себя его слова, поймав знакомое сочетание звуков.

Он протянул мне чистую, влажную льняную тряпицу, чтобы я могла вытереть кровь с лица. Лектика плавно покачивалась на плечах носильщиков, её движение напоминало качку корабля в шторм. Сквозь решётки мелькали улочки: торговцы, спешно сворачивающие свои лавки, пьяные легионеры, шатающиеся по улицам. И ещё – тени. Тени в чёрных плащах, которые шли за нами, неотступно, как призраки.

Луций улыбнулся, заметив мой беспокойный взгляд. Всё это – арена, кровь, эта схватка не на жизнь, а на смерть, а теперь вот эти закрытые носилки и незнакомый мужчина, который смотрит на меня с таким странным, непонятным выражением… Но, если подумать трезво, это уже куда лучше той вонючей клетки или ямы под храмом. Здесь хотя бы пахло не потом и кровью, а… ладаном? И чем-то ещё – сладким, но с горьковатым, пряным послевкусием. Возможно, дорогим вином. Он, кажется, был… добрым? Или просто очень умело выглядел таким. Куда он меня везёт? В другой цирк, на другую потеху? В дом к какому-нибудь богатому римлянину, которому приглянулась диковинная варварская рабыня-убийца? Боже, как же всё ещё болят рёбра… и рука… Может, надо было просто сдаться тому гладиатору? Нет. Нет, я не могла. Даже если цена за выживание – моя свобода. Даже если теперь я всего лишь вещь, трофей, который можно перепродать. Интересно, он хочет, чтобы я дралась для него? Или ему нужно что-то ещё?…

Носилки остановились, плавно опустившись на землю. Мы были внутри двора – просторного перистиля, окружённого стройными колоннами из розового мрамора. В центре бил фонтан, а его мозаичное дно было выложено изображением нимфы, чьи глаза, выложенные голубыми камнями, странно напоминали мои.

Я успела отметить про себя: значит, акведуки уже работают, вода есть. А вот гипокауста – системы тёплых полов – здесь, похоже, ещё не было. Нас молча окружили рабы в белых, чистых туниках.

Меня повели не в главные покои, а каким-то обходным путём. Мы прошли мимо кухни, откуда доносился аппетитный запах жареного мяса и мёда, мельком я увидела дверь в библиотеку – на полках лежали аккуратные свитки, некоторые были полуразвёрнуты.

Моя «келья» оказалась… на удивление не похожей на клетку. Внутри была каменная лежанка, застеленная довольно мягким шерстяным одеялом, пустой, но крепкий деревянный сундук и – о чудо! – высокое окно с бронзовой решёткой, через которое лился мягкий, закатный свет.

Вскоре пришла пожилая рабыня – Терция, как я позже узнала – с тёплой водой и мягкой губкой. Она не говорила ни слова, лишь кивала с безмятежным, добрым выражением на морщинистом лице, когда я морщилась от боли при обработке ран. Потом она принесла еду – свежий, по-настоящему тёплый хлеб! – оливки (крепкие, не гнилые!) и кубок вина, разбавленного водой и мёдом – от боли, как я поняла. Та же Терция с удивительной аккуратностью перевязала мои рёбра полотном, пропитанным чем-то горьким, но ароматным.

Я сидела у окна, наблюдая, как длинные тени от колонн медленно ползут по саду, где-то в глубине двора запел соловей, а по солнечной стене пробежала юркая ящерица. Меня не заковали. Не бросили в темницу. Даже не ударили – и это было страннее всего, учитывая, что я только что устроила жестокое представление на арене и сожгла заживо известного гладиатора. Я поняла, что сегодня ко мне больше никто не придёт, и позволила себе расслабиться. Навалилась такая усталость, что я просто рухнула на лежанку и провалилась в глубокий, беспробудный сон, как в бездну.

Утром пришла та же Терция. Она принесла чистую, простую, но мягкую льняную тунику, крепкие кожаные сандалии мне точно по размеру и лепёшку, тёплую, словно её только что достали из печи. Пахло мёдом.

Меня провели по дому, показывая мои новые обязанности: поливать цветы в небольшом внутреннем садике, кормить экзотических птиц в изящной золотой клетке. Затем была подробная, наглядная экскурсия в римскую банную культуру. Место для мытья находилось во дворе – каменная лаватрина с медным тазом на треноге (воду грели на углях), стояли дубовые вёдра с удобными ушками, чтобы носить их на голове, и скребки-стригили, которыми соскребали грязь и пот вместе с оливковым маслом.

Мне показали весь ритуал: сначала обливание из кувшина ледяной водой – для бодрости, видимо; затем натирание всего тела маслом с экстрактом лавра – может быть, для аромата, а может, и для защиты от вшей; потом шла работа скребком, снимавшим с кожи всё лишнее. Наконец, мыло – густая, вонючая субстанция из золы и козьего жира, которая, к моему удивлению, довольно обильно пенилась.

Потом меня отвели на обед в каменную пристройку за кухней. Обстановка была спартанской: дубовый стол, исполосованный следами от ножей, глиняные миски с трещинами, но чисто вымытые, и общий котёл, подвешенный на цепях – наверное, чтобы рабы не утащили. На обед подали ячменную кашу с медовой подливкой и тушёную крапиву.

После обеда я решила осмотреться сама. При входе в дом находился атриум с имплювием – неглубоким бассейном в центре, где собиралась дождевая вода, отражая кусочек неба. Краем глаза я заметила Луция. Он стоял в тени колонн и смотрел на меня с нескрываемым интересом. Я замерла, не зная, как реагировать – опустить глаза, как рабыня, или встретиться с ним взглядом? Но в его взгляде я не увидела отторжения или брезгливости, хотя я была всё ещё растрёпана, с остатками крови на губах и подбородке.

Я пошла дальше, изучая владения моего нового… хозяина? Спасителя? На стенах были фрески с изображением звёздных карт, но созвездия на них были странными, не совпадали с теми, что я знала, будто я смотрела на карту иного неба. Пол был выложен чёрно-белой мозаикой, которая при определённом угле зрения складывалась в изображение огромного глаза, следящего за тобой. Колонны в перистиле были из розового мрамора с причудливыми прожилками, напоминавшими кровеносные сосуды живого существа.

Наконец, я добралась до главной достопримечательности – до туалета. Он располагался в дальнем углу сада и представлял собой каменную будку с дырой над сточной канавой, впадавшей в Тибр. Рядом на крючке висела общая для всех губка на палке – её полоскали в чане с уксусом. Стояло и ведро с песком – для «подтирки» после использования губки. Зрелище не для слабонервных, но я с облегчением подумала, что у меня есть своя зубная щётка и кусок мыла, припасённые с того мира. Хоть какая-то радость и возможность чувствовать себя человеком, а не вонючим животным.

Вечером, после ужина, главная рабыня отвела меня к покоям хозяина. Войдя, я растерялась. Воздух здесь был густым, тяжёлым, пропитанным запахом тлеющих кедровых брусьев в жаровне, прокисшего вина и чего-то горького, похожего на полынь. И ещё – запахом старой, дорогой, ухоженной кожи, будто от древнего, драгоценного переплёта. Стены были затянуты тёмно-красным полотном, на котором были вышиты странные, искажённые созвездия. Пол был выложен мозаикой из чёрного мрамора и перламутра, которая при свете ламп мерцала и переливалась, как тёмная вода ночной реки. Ложе было не кроватью, а массивной каменной плитой, накрытой мягкой шкурой какого-то зверя.

Луций сидел в большой бронзовой купальной чаше, и пар поднимался от воды сизыми, ароматными клубами. Его спина была обнажена, и я увидела, что она покрыта сетью старых, заживших шрамов – немых свидетелей прошлого, о котором я ничего не знала. Терция мягко подтолкнула меня вперёд. Дверь в его покои была на удивление низкой – пришлось согнуться, входя внутрь, словно входя в склеп или святилище.

Он жестом пригласил меня подойти. Выглядел он спокойным и расслабленным. Я, краснея и смущаясь, подошла к чаше. Так вот зачем мне так подробно объясняли процесс мытья! Оказалось, что в обязанности рабыни входило не только убирать и готовить, но и… намывать хозяина. Кошмар. У меня просто опустились руки. Я с тоской подумала, что могло быть и хуже – меня могли бы обязать «согревать» его постель. Нет, уж лучше я рискну и использую кольцо, вернусь назад и разберусь с этой тёмной сущностью сама, чем буду вот так унижаться!

Чуть успокоив внутреннюю истерику, я взяла в руки обычную губку и отвратительно вонючее мыло. Фу. Я не могу это использовать. Я сказала ему, что сейчас вернусь, но он, конечно, ничего не понял, лишь смотрел на меня с немым вопросом и недоверием. Я всё же выскользнула и принесла свой кусочек мыла с запахом яблок из рюкзака. Вернулась уже с чуть более приподнятым настроением.

Луций с явным любопытством принюхался к незнакомому аромату. Я бодро кивнула и намазала ему на руку немного душистой пены. Вроде, понравилось. Он кивнул, разрешая продолжать. Я принялась тереть ему плечи и грудь, стараясь не смотреть в лицо и чувствуя, как горят мои уши. Было дико неловко.

Когда я закончила с верхней частью тела, он внезапно поднялся во весь рост. Я отшатнулась, смущённая и сконфуженная до предела его откровенной наготой. Теперь мне стало не просто неловко – мне захотелось провалиться сквозь землю или утопиться в этой же купальне. Но задание нужно было выполнить. Я делала вид, что смотрю исключительно в потолок, и своими трясущимися руками старательно намыливала ему ноги (избегая, конечно, «главной достопримечательности»), в то время как в голове крутилась абсолютно абсурдная мысль: а есть ли у него дама сердца? И если есть, то как она сегодня отреагирует на то, что его «достоинство» пахнет не оливковым маслом и потом, а свежим яблоком?

Я прикусила губу, чтобы не выдать сдавленный смешок истерики. Луций с интересом наблюдал за моей работой, и на его лице застыла лёгкая, понимающая ухмылка – похоже, его всё вполне устраивало. Когда я наконец ополоснула его чистой водой, он, обернувшись в простыню, взял меня за запястье. Его пальцы были тёплыми и сильными. Он посмотрел мне прямо в глаза – взгляд был доброжелательным, даже благодарным – и что-то тихо сказал. Я поняла, что это «спасибо», и поспешно ретировалась.

Другие рабы вынесли чашу. А я осталась, чтобы отмыть её, и всё это время в голове прокручивала это сумасшедшее, стрессовое испытание. Но он ведь меня не тронул. Ничего не потребовал. Вёл себя… порядочно. Теперь нужно было думать, что делать дальше. Как достать то самое пророчество?

Так прошла ещё одна неделя. Наши с Луцием контакты ограничивались краткими встречами в саду и этими вечерними омовениями. Я сама грела и носила для него воду, убирала в его покоях. Он продолжал вести себя сдержанно и корректно. Хотя однажды я всё же заметила его «достоинство» в состоянии, далёком от спокойствия, и после этого каждый раз, когда я мыла его, я нервно краснела и старалась делать всё быстрее.

В один из вечеров после ужина – мы ели тыквенную похлёбку с чесноком и запивали её кислым вином, разбавленным водой и мёдом – я сидела в саду и смотрела на закат. Солнце, тяжёлое и раскалённое, как расплавленная бронза, медленно клонилось к горизонту, заливая сад патриция тёплым, густым, почти осязаемым светом. Воздух был напоён ароматами мирта и кипарисов, их стройные, тёмные силуэты отбрасывали на вымощенные камнем дорожки длинные тени, похожие на чёрные копья. Вода в имплювии – неглубоком бассейне в центре двора – мерцала и переливалась, словно расплавленное серебро. По её глади скользили последние солнечные зайчики, а в тени колонн уже прятались сизые, прохладные сумерки.

Где-то в листве лаврового дерева шевельнулась птица, её тревожный, короткий крик растворился в наступающей тишине. Виноградные лозы густо оплели деревянные решётки, их листья, ещё влажные от вечернего полива, отливали сочным изумрудом. Вдоль ограды росли розы – не пышные садовые, а скромные, дикие, с мелкими алыми цветами; их осыпавшиеся лепестки устилали белую мраморную скамью, как ковёр. В углу, у подножия двуликой статуи Януса, стоял глиняный горшок с кустиком руты – её горький, пряный запах, как считалось, отгонял злых духов. На триклинии – широком каменном ложе для пиршеств – ещё хранилось дневное тепло.

Рабы уже начали зажигать масляные светильники, но их трепетные огоньки казались бледными и неуверенными перед лицом угасающего дня. Где-то за стеной послышался сдержанный смех – это рабы перешёптывались, убирая амфоры из-под вина. Тень от дома медленно, неумолимо ползла по саду, поглощая один за другим кусты роз, лавровые деревья, замысловатые узоры мозаики под ногами. Вода в имплювии потемнела, став похожей на гладкий, отполированный обсидиан. Но в этот самый миг, на границе дня и ночи, сад был совершенен – как прекрасный, мимолётный сон, который вот-вот исчезнет.

В свободные минуты я ломала голову над тем, как мне выбраться и найти наконец пророчество. Все мои планы разбивались о жестокую реальность – я не знала языка. Иногда перед сном мне вспоминался Артур, наши тайные встречи, наша близость. Скучал ли он по мне? Хотя сейчас все мои мысли были заняты одним – пророчеством. Что делать дальше?

Я услышала лёгкие шаги. Обернувшись, увидела Луция. Он молча присел рядом со мной на скамью, его взгляд был прикован к заходящему солнцу. Мы сидели так некоторое время в комфортном, не требующем слов молчании. Мне ужасно хотелось с ним поговорить, расспросить его обо всём, но увы… Он не отталкивал меня, и я чувствовала себя в безопасности под его защитой. В его доме царила странно дружелюбная атмосфера, не было привычной для рабства жестокости или унижений. Я начала проникаться к нему уважением.

Воспользовавшись моментом, я взяла свою маленькую тетрадку и ручку (сокровища, которые я берегла как зеницу ока) и написала на чистом листе своё имя, дату моего рождения и нарисовала узнаваемую карту мира, показав, где находится Рим и откуда я пришла. Луций с величайшим интересом рассматривал и бумагу, и сам пишущий предмет, испытующе поглядывая на меня. Я, улыбаясь, достала и протянула ему первое письмо – то самое, с объяснением. Он прочитал его, его лицо стало серьёзным, он надолго задумался, уставившись на пламенеющий горизонт.

– Элиана… – наконец произнёс он, медленно выговаривая моё имя, и повернулся ко мне. Его взгляд был пристальным, но в нём читалась какая-то незнакомая мягкость.

Я не знала, какие нити судьбы побудили его выкупить меня, дикую зверюгу с арены, и привести в свой дом, но в тот момент моя интуиция подсказывала – можно доверять. Я достала второе письмо – тот самый козырь, информацию о будущем Рима – и протянула ему. Потом поднялась, на мгновение оперлась на его плечо, позволив своей руке задержаться на нём чуть дольше, чем следовало. Я видела, как он заинтересовался, увлёкся – когда я уходила из сада, он не обернулся, полностью погружённый в чтение.

Этой ночью я спала крепко, как убитая. Но последующие дни я не видела Луция. Он уезжал рано утром и возвращался поздно ночью. Моё внутреннее беспокойство начало снова нарастать – нужно было возвращаться домой, я не могла забыть, зачем я здесь.

Вечером, приготовив, как обычно, воду для омовения, я ждала его. Он пришёл и выглядел уставшим, озабоченным. Молча снял одежду, погрузился в воду и закрыл глаза, словно пытаясь смыть с себя все дневные заботы. Я наблюдала за ним: его загорелая кожа, правильные, сильные черты лица, развитая, рельефная мускулатура… За это время моё собственное лицо немного осунулось, кожа покрылась лёгким загаром. Волосы я по-прежнему собирала в хвост.

Он медленно открыл глаза, повернул голову в мою сторону и ленивым жестом показал, чтобы я приступала.

Я присела на холодный мраморный край таза, зачерпнула теплую воду из кувшина и принялась намыливать губку. Вода стекала с его кожи, оставляя темные дорожки. Воздух был густым и влажным, пах мокрым камнем, дорогими маслами и его кожей – чистым, чуть пряным запахом здоровья и силы.

В процессе я не могла не заметить его пристальный, задумчивый взгляд, тяжелый и изучающий, будто он пытался разгадать неведомый ему шрифт на моем лице. Под этим взглядом кожа на моих плечах и спине начинала по-щекотному гореть. Я думала, надолго ли я тут, в этой роскошной ловушке, ставшая игрушкой в руках судьбы и этого человека. Мысли метались меж прошлым и настоящим, как перепуганные ласточки: Артур, холодный ветер моего времени, а здесь – жар римских бань и молчаливая мощь Луция.

Из водоворота моих размышлений Луций вытащил меня резко и внезапно, сжав мою запястье влажной, но на удивление твердой рукой. Его пальцы обхватили его с почти владельческой уверенностью, и ледяная искра страха и чего-то другого, запретного, пробежала по моей спине. Я подняла глаза на него, и дыхание застряло в горле. В его темных, глубоких, как ночное море, глазах сейчас было что-то большее, чем простая задумчивость. Это был немой вопрос, молчаливый приказ и тлеющая угроза желания, готового вспыхнуть в одно мгновение.

В это время он, приподнявшись на локте, играя мускулами плеч под натянутой кожей, потянул меня к себе с неожиданной силой. Мир опрокинулся. Я оказалась сидячей на нем в воде, мои бедра обхватили его торс. Вода хлынула через край таза, с грохотом разливаясь по мозаичному полу. От неожиданности и шока я совершенно замерла, лишенная дара речи и движения. Тонкая ткань моей туники мгновенно намокла, став тяжелой, холодной и абсолютно прозрачной, облепив меня второй кожей, не скрывающей ничего, а лишь подчеркивающим каждую линию тела. Я в немом, животном недоумении выпучила глаза на него, все так же в оцепенении, чувствуя жар его кожи сквозь мокрую ткань.

Он не смутился под моим взглядом. Напротив, его губы тронула едва уловимая улыбка человека, знающего свою силу. Он уверенно взял мою талию двумя большими руками, его пальцы впились в мокрый лен и плоть под ним, ощутимо, почти больно, обозначая границы захвата. Затем его ладони медленно, плавно, со знанием дела переместились ниже, на мои бедра, обхватывая их, прижимая меня еще плотнее к себе. Я увидела в его глазах то самое желание – открытое, языческое, лишенное фальшивой стыдливости моего времени. Оно было прямым и жгучим, как удар меча. У меня от этого взгляда и от близости его обнаженного тела закружилась голова, в висках застучала кровь.

Луций, продолжая одной рукой крепко держать мои ягодицы, не давая мне и шанса отодвинуться, второй стал гладить меня. Его ладонь, шершавая от рукояти меча и вожжей, скользнула по моему бедру, по мокрой ткани, прилипшей к коже, и стала медленно, но с неумолимой настойчивостью подниматься вверх по животу, к грудям. Его прикосновение было обжигающе властным. Каждая клетка моего тела, преданная и забывшаяся, кричала в ответ на его ласки, но разум, закованный в броню долга и памяти, отчаянно бился в панике.

Я сообразила, что сейчас может быть, до чего я могу себя довести в этом опьянении чужим временем и властью этого человека. Резко, почти с отвращением к самой себе, я схватила его запястье, останавливая восхождение его руки, и уставилась ему прямо в глаза, ища в их глубине тень понимания. «Нет, – словно говорил мой взгляд. – Не это. Не сейчас. Не так».

Я не могла себе такое позволить. И дело было не только в Артуре, в призрачной верности человеку, от которого меня отделяли века. Дело было во мне самой, в том, что я не признаю себя в этой женщине, готовой забыться в объятиях незнакомца из-за стресса и страха. Но главное – я не должна тратить время. Каждая секунда здесь была предательством по отношению к тем, кого я оставила в будущем, в мире, который, возможно, уже погружался в хаос.

И слова из того злополучного письма, выжженные в памяти, сами вырвались из моего рта, тихие, но четкие, как заклинание: «Мне нужно пророчество. В моем времени беда».

Напряжение в его теле мгновенно спало. Огонь в глазах погас, сменившись холодной, отстраненной ясностью. Луций отодвинулся, разомкнув наши тела. Пространство между нами наполнилось прохладным воздухом и тяжестью несказанного. Он кивнул головой в знак согласия, но его жест был лишен тепла. Луций сжал мою руку еще раз, но теперь это было не пылкое сжатие влюбленного, а скорее формальная печать договора, жест делового партнерства. Затем он немного подтолкнул меня, мягко, но недвусмысленно давая понять, что я свободна и могу уйти.

Я выбралась из таза, дрожащая, униженная и спасенная одновременно. Вода с меня текла ручьями на пол. Высушившись грубым полотенцем и кое-как приведя в порядок промокшую одежду, я удалилась в свою каморку и легла спать, но сон не шел. Мысли долго не давали мне уснуть, проворачивая в голове каждую секунду рядом с патрицием, каждое его прикосновение, каждый взгляд. Я ловила себя на том, что кожа под льняной простыней горит, повторяя траекторию его ладони. Я почувствовала желание, дикое и необузданное, и мне не было неприятно его прикосновение. Напротив, мое тело, предательское и живое, откликалось на него с пугающей готовностью. И это для меня было странным, тревожным звоночком, что я – не просто бесполая путешественница во времени. Что я женщина, и мое тело, забыв о разуме, откликается на другого мужчину. На мужчину из прошлого. Хотя, я вроде как попрощалась с Артуром. Но разве прощание с любимым когда-то бывает окончательным?

Меня разбудил Луций, когда ночь еще висела над Римом густым синим покрывалом, усеянным крошечными серебряными гвоздями звезд. В его руке мерцал тусклый масляный светильник, отбрасывающий дрожащие, пульсирующие тени на стены моей тесной каморки, превращая их в живые, угрожающие существа.

– Tace. Veni. – прошептал он, прижимая палец к губам. Его лицо в полусвете было резким, как у римской статуи, и абсолютно непроницаемым. Я не понимала слов, но жест был красноречивее любых переводов: «Молчи. Идем». Он швырнул мне грубую, потертую льняную тунику – совсем не похожую на тонкие, хоть и простые одежды, в которых я видела других рабынь. Ткань была хоть и ношеная, но прочная и чистая. «Это слишком качественная и чистая ткань для служанки, – мелькнуло у меня в голове параноидальная мысль. – Он специально ее выбрал? Или у него даже у рабов иной статус?»

Луций, двигаясь с тихой, хищной эффективностью, быстро нагрузил мою плетеную корзину: сверху – сморщенные, прошлогодние яблоки и груши, издающие сладковатый запах увядания, под ними – бронзовый стилус с заостренным, опасным концом, на самом дне – маленькая глиняная бутыль, круглая и неуклюжая, слишком тяжелая для вина. «Что в этом сосуде? Яд? Масло для замков? Или что-то более экзотическое, о чем я даже не догадываюсь?» – мысль прервалась, когда Луций резко схватил мое запястье. Его пальцы были удивительно холодными для живого человека, будто он только что снял перчатку с руки бронзового изваяния.

– Ianuae. Custodes. Tu… serva, – он отрывисто показал на входные ворота, затем на меня, изображая покорный, рабский поклон, склонив голову и сгорбив плечи.

Я кивнула – поняла. Мне предстоит играть роль рабыни. Но когда он повернулся, чтобы потушить светильник, я заметила, как его плотный шерстяной плащ странно, неестественно вздулся у бедра. Оружие? Скрытый кинжал? Сердце ушло в пятки.

Я прижимаю корзину с фруктами к груди, чувствуя, как под слоем инжира и винограда холодно и зловеще лежит сталь отмычек. Платье служанки – грубое, нестиранное, пахнущее овечьей шерстью, луком и чужим потом – жмётся под мышками, натирает кожу. Неужели все рабыни ходят в таком аду? Луций шагает впереди, его плащ развевается – тёмно-зелёный, как морская волна в ночи. Я делаю шаг вперёд, опустив голову, как делают рабыни, но земля под ногами кажется зыбкой, ненадежной, будто я иду по краю пропасти, и один неверный шаг – падение.

Храм Юпитера Капитолийского был переполнен, гудел, как гигантский улей. Толпы патрициев в белых тогах с пурпурными каймами, важные жрецы в расшитых одеждах и просто любопытные плебеи заполнили главный зал до отказа. Воздух был густым от смеси запахов: дорогих благовоний, пота, пыли и воска от факелов. Я шла за Луцием, опустив голову, как подобает рабыне, стараясь дышать ровно и не привлекать внимания. В руках – глиняный кувшин с дешевым вином, наше прикрытие. «Не смотри никому в глаза. Дыши ровно. Ты просто служанка, ты никто, тень, пыль…» – твердила я себе мантру, чувствуя, как каждый нерв натянут, как струна.

Луций, переодетый в простую одежду заезжего торговца, ловко, как змея, прокладывал путь через толпу, то и дело извиняясь и кивая. Его глаза метались, выискивая стражей, оценивая обстановку. «Архив сейчас пуст, – с надеждой подумала я, вспоминая нашу бессонную ночь и начертанный им на восковой табличке план. – Все жрецы и писцы у алтаря, на утреннем жертвоприношении». Как только мы дошли до узкого, плохо освещенного коридора, ведущего вглубь храмового комплекса, к двери архива, Луций резко свернул, будто поправляя ремешок на сандалии. Он мельком кивнул мне. Через секунды его уже не было, он растворился в полумраке бокового прохода. Я осталась у входа, прислонившись к прохладной поверхности мраморной колонны, делая вид, что жду хозяина. В ушах стучал собственный пульс. «Где замок? Сколько времени у него есть? Пять минут? Десять? Если его поймают – нас казнят… Распнут? Сбросят с Тарпейской скалы?»

Прошло несколько минут, показавшихся вечностью. И вдруг – тяжелые, мерные шаги, лязг оружия о доспехи. Из-за поворота вышел стражник – молодой, с небритым подбородком, но глаза зоркие, выцветшие на солнце. Он остановился, окинул взглядом коридор. Я опустила глаза ещё ниже, в пол, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, громко, предательски громко. Он нахмурился и шагнул ближе. «Quid agis hic, ancilla?» – прорычал он. Я не поняла слов, но интонация была ясна: «Что ты здесь делаешь, рабыня?»

Если он зайдёт в архив – всё кончено. Нас ждет мучительная смерть. От страха, парализующего и абсолютного, я заговорила на своём языке, первое, что пришло на ум – детский стишок, вбитый в память:

– Хорошо живёт на свете Винни Пух, у него четыре лапы и… – мой голос прозвучал дико и неестественно в этом каменном мешке.

Он смотрел на меня как на сумасшедшую или пришелицу с другой планеты. Я, движимая чистой паникой, пыталась его увести, взять за руку, показать на главный зал, но он лишь отшатнулся, еще более насторожившись. И тогда он двинулся к двери архива. К той самой двери, за которой был Луций.

Я не думала. Инстинкт самосохранения и какая-то новая, дикая ярость пересилили разум. Просто схватила кувшин и со всей силы, вложив в удар весь свой страх и отчаяние, ударила его по затылку. Глиняный сосуд разлетелся вдребезги с глухим, кошмарным треском. Дешевое вино брызнуло фонтаном, обдав нас обоих кислым запахом. Стражник рухнул на колени, застонал – но, к ужасу моему, не потерял сознание. Чёрт! Он попытался встать, опершись на меч, но я, не помня себя, толкнула его плечом изо всех сил, и он, поскользнувшись на луже вина, грохнулся на каменный пол.

В этот миг дверь архива распахнулась, и на пороге возник Луций, бледный, с перекошенным от ярости и адреналина лицом, сжимая в руках один-единственный свиток в черной, потрепанной коже. Он что-то крикнул мне, увидев меня, окровавленную, стоящую над телом стражника, и разбитый кувшин. Его крик был обрубком, проклятьем.

Но было поздно. Из дальнего конца коридора послышались ответные крики. Луций рванулся вперед, его кинжал уже был в руке и сверкнул в тусклом свете факелов. Он ударил первого подбежавшего стражника в плечо, под пластины доспеха – тот взревел от боли, но не упал, а лишь отступил. Луций кричал мне что-то, его голос был хриплым, но твёрдым, он тыкал пальцем в сторону выхода. «Беги!» – поняла я без слов.

Я сжала драгоценный свиток, этот ключ к спасению моего мира, и бросилась в темноту противоположного коридора. Он справится. Он должен справиться. Он – Луций, патриций, воин. За спиной – лязг металла о металл, крики, чей-то стон, тяжелое дыхание. Я не оглядывалась, бежала, спотыкаясь о неровности пола. Но потом – тишина. Слишком резкая, слишком внезапная. Зловещая.

Я замедлила шаг, прислушалась. Почему не слышно боя? Сердце замерло. И обернулась. Луций лежал на коленях, опираясь на одну руку, вторая безвольно висела. Из-под его плаща на боку расползалось темное, маслянистое пятно. Перед ним стоял тот самый стражник с небритым подбородком – теперь с окровавленной головой, но с мечом в руке. Он поднимал его для последнего удара. А из-за колонны вышел второй, его лицо было изуродовано старым шрамом, а в руке он сжимал короткий, окровавленный бич. Нет. Нет. НЕТ.

Мои ноги развернулись сами. Я не кричала. Не думала. Разум отключился, остался только слепой, животный порыв. Просто схватила со стены массивный бронзовый светильник – тяжелый, с острыми краями, почти полный горячего масла. Оно обожгло мне руку, но я не почувствовала боли.

Я ворвалась в схватку как фурия, как вакханка, одержимая богом. Светильник в руке казался продолжением моей ярости. Первый удар пришелся по спине стражника с бичом – бронза с глухим, кошмарным стуком вошла в мышцы между лопаток. Масло выплеснулось, брызнув на пол мелкими огненными каплями. Он взвыл, нечеловеческим голосом, развернулся, и я увидела его лицо – перекошенное от нестерпимой боли и чистой злобы, с пеной у рта. Его меч блеснул в полумраке коридора. Я едва успела отпрыгнуть назад, почувствовав, как лезвие рассекает воздух перед моим лицом, слыша его свист. «Слишком близко» – пронеслось в голове запалом. Запах гари, жженой плоти, крови и масла смешался в моих ноздрях в одну тошнотворную смесь.

Второй стражник, с окровавленным затылком, до этого стоявший в стороне в шоке, теперь бросился в бой. Его бич свистнул, змеей обвиваясь вокруг моего запястья, держащего светильник. Острая, режущая боль пронзила руку, кожа вспоролась, но я не отпустила свое импровизированное оружие, стиснув зубы. Рывком на себя я потянула бич, заставив стражника потерять равновесие и сделать шаг вперед.

Первый противник, истекая кровью, снова пошел в атаку. Его меч скользнул по моему плечу – горячая, щедрая струйка крови тут же потекла по руке, смешиваясь с маслом. Боль, острая и очищающая, придала мне новых, неведомых сил. Я изо всех сил, с криком, родившимся из самой глубины, ударила светильником по его колену – раздался отвратительный, влажный хруст, и он рухнул на землю с душераздирающим криком.

Второй стражник, все еще держащий конец бича, рванул на себя. Я потеряла равновесие, но использовала это движение – кувыркнувшись вперед, по-кошачьи, я вонзила острый, раскаленный край светильника ему в бедро, прямо в мышцу. Его крик, полный агонии и удивления, слился с воплями его товарища.

Оба стражника были теперь на полу. Один с раздробленным коленом, корчась от боли, второй истекал кровью из бедра, пытаясь вытащить раскаленный металл. Я тяжело дышала, почти рыдая, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках, оглушая меня. Рука, в которую впивался бич, онемела и жгуче болела, но я все еще сжимала окровавленный, помятый светильник. Жива. Я жива. Мы живы.

Но Луций… Мысль о нем заставила меня резко обернуться. Он лежал неподвижно, лицо его было пепельно-бледным, но глаза были открыты и смотрели на меня. Его губы шевелились, пытаясь что-то сказать, но слов я не слышала – в ушах стоял оглушительный звон и гул от боя. Я подползла к нему, отбросив светильник, все еще держа наготове стилус. Его рука дрожала, когда он попытался подняться. Я почувствовала липкую, теплую жижу его крови на своей руке, когда просунула плечо под его руку, помогая ему встать. Он тяжело оперся на меня, его дыхание было прерывистым и хриплым.

Мы, оставляя за собой кровавый след и стоны поверженных стражников, двинулись, спотыкаясь, к запасному выходу, который я запомнила в первый раз, когда меня схватили в храме и выводили из камеры. Воздух в коридоре казался густым, спертым, насыщенным запахом железа, страха и смерти.

Луций, стиснув зубы от боли, показывал рукой, куда идти, его воля, казалось, была единственным, что держало его на ногах.

Повозка, простая, без опознавательных знаков, ждала нас у подножия Капитолия, в тени старой, кривой оливковой рощи. Два раба Луция, молчаливые, испуганные и быстрые, помогли ему взобраться на деревянные сиденья. Я вскарабкалась рядом, всё ещё чувствуя на губах солоноватый вкус крови – то ли своей, то ли стражников, то ли просто страх, застывший медью на языке. В ноздрях стоял едкий запах гари и смерти.

Колёса скрипели по неровным камням мостовой, а Рим вокруг нас медленно просыпался, не подозревая о кровавой драме, разыгравшейся в сердце его главной святыни. Где-то в узких переулках уже раздавались первые крики торговцев водой и хлебом, запах свежеиспеченного хлеба смешивался с дымом очагов и вездесущей пылью. Луций молчал, стиснув зубы до побеления скул – его рана, перевязанная наскоро оторванным куском моей туники, всё ещё сочилась, проступая темным пятном на ткани. Я смотрела на проплывающие мимо улицы, но видела не их. Видела холм. Тот самый, с которого спустилась в Рим, когда всё только начиналось, и я еще была полна надежд, а не крови и страха. Это было всего несколько дней назад? Или целая жизнь? Время спуталось, потеряло линейность.

Когда повозка остановилась у развилки – одна дорога вела обратно к дому Луция, в безопасность (или новую ловушку?), другая – к городским воротам и дальше, к тому самому холму – я вдруг поняла. Поняла всем существом.

– Мне нужно идти, – сказала я тихо, голос мой звучал хрипло и непривычно.

Луций медленно, преодолевая боль, повернулся ко мне. Его глаза, обычно такие яркие, уверенные и живые, теперь были пустыми, усталыми, потухшими. В них читалась боль, вопрос и какое-то странное понимание. Мы смотрели друг на друга, и между нами висела не сказанная вслух благодарность, незавершенность и горечь неизбежного прощания. Я спрыгнула с повозки, даже не обняв его на прощание, не дотронувшись до него. Любое прикосновение сейчас могло разрушить хрупкую защиту моего решения.

Дорога на холм была крутой, изматывающей. Камни скользили под босыми, израненными ногами, сухая колючая трава хлестала по щиколоткам. Я не останавливалась, даже когда лёгкие горели огнем, а в боку закололо от бега. Вверх. Только вверх. Прочь от этого города, от этой эпохи, от этого человека. К дому. К своему времени. К своему долгу.

И вот он – вид сверху. Рим раскинулся внизу, величественный и ужасный, игрушечный и бесконечно реальный. Золото куполов, дым тысяч очагов, неумолчный шум тысяч жизней – всё это оставалось там, внизу. А передо мной, в моей руке, лежала дорога домой. Дорога, вымощенная кровью.

Мои пальцы сжали кольцо – тот самый ключ, тот самый артефакт, что принес мне столько боли, – так сильно, что гравированный камень врезался в кожу, оставляя на ней свой след. Ветер на холме завывал, как голодный зверь, срывая с моих плеч остатки изорванной, окровавленной туники, охлаждая разгоряченную кожу. «Домой, – прошептала я, поворачивая камень кверху, к свинцовому небу. – Я должна вернуться домой».

И мир взорвался. Сначала – ослепительная, белая, всепоглощающая вспышка, выжигающая сетчатку. Потом – ощущение падения в бездну, полного распада, когда тело, будто разорвали на миллион мельчайших частиц, а сознание растянули в нить. В ушах зазвенело, заглушая все другие звуки вселенной.

Я упала на колени, и первое, что почувствовала, ворвавшееся в сознание раньше картинок, – это запах. Не римских улиц, не дыма очагов, не масла и не пыли. Сырость. Гниль. Кровь. Разложение. Чужой, отталкивающий запах чужой земли. Я с трудом подняла голову,тело ломило, как после тяжелейшей болезни. Вокруг, куда хватало глаза, не было солнца. Только тяжёлые, грязные свинцовые тучи, низко нависшие над мрачными, голыми холмами. Ветер гулял по пустоши, шевеля клочья желтоватого, ядовитого тумана, а где-то вдали, невидимо, каркали вороны, и их крики звучали как насмешка. Где я… Что это за место?! Я встала, шатаясь, едва удерживая равновесие. Тело болело, но раны из храма Юпитера, еще не зажившие, странным образом больше не кровоточили, будто время здесь текло иначе. Холодный ужас, куда более пронзительный, чем любой испытанный в Риме, начал медленно сживать мне сердце. Где я?!Это не мой мир! Это не мой дом!

––

Открыла глаза – дождь. Не лёгкий, навевающий меланхолию, а тот, что бьёт по коже, как тысячи ледяных иголок, безжалостный и пронизывающий до костей. Он смывал с меня остатки римской пыли и крови, но не мог смыть ощущение чужеродности. Земля подо мной была не просто грязной – она была утоптанной в липкую, вязкую кашу, перемешанную с пожухлой травой и чем-то кислым, напоминающим о навозе. Я поднялась, шатаясь. Все тело ныло, каждая мышца кричала о перенапряжении, но раны, полученные в храме, кажется, затянулись, оставив лишь розовые, зудящие полосы – загадочная способность кольца или свойство этого места? Само кольцо на пальце было тёплым, пульсирующим едва уловимым ритмом. Значит, оно ещё работает, связывая меня с потоком времени. Но почему оно привело меня сюда?

Я пошла на запах дыма – единственный признак человеческого присутствия в этом негостеприимном пейзаже. Он был едким, с примесью влажной соломы и жжёной кожи.

Сквозь пелену сплошного, стеной стоящего дождя постепенно вырисовывались крыши – не аккуратные черепичные, как в Риме, а низкие, покосившиеся, крытые плесневелой соломой, из-под которой кое-где торчали жерди. Деревянные, почерневшие от времени и непогоды дома стояли вплотную друг к другу, будто боясь разойтись и упасть от порывов ветра. Над некоторыми висели вывески с потрёпанными, едва узнаваемыми рисунками: кувшин (значит, корчма), каравай хлеба (пекарня). Но людей не было. Ни души. Только из-за щелей в ставнях и полуприкрытых дверей я чувствовала на себе тяжелые, подозрительные взгляды. За углом, из-за бочки с дождевой водой, послышался сдавленный шёпот.

– Чёрт возьми, смотри… Откуда она?

Двое парней – один рыжий и веснушчатый, с лицом простодушного деревенщины, другой худой, угловатый, с лицом, как у голодной, хитрой крысы – стояли под узким навесом, пялясь на меня как на привидение.

– Одежда… странная, совсем, – прошипел рыжий, тыча пальцем в мою порванную римскую тунику.

Я посмотрела на себя: грубая льняная ткань расползлась по шву на плече, руки были в грязи и синяках, волосы спутаны в колтун, лицо, наверное, в царапинах. Выглядела я как беглянка с галеры. Или как ведьма, вылезшая из болота.

– Вы… – начала я, но голос сел, превратившись в хриплый шепот. Горло пересохло.

Рыжий переглянулся с товарищем, явно ища поддержки.

– Из монастыря, что ли, сбежала? Или из сумасшедшего дома?

Монастырь? Значит, время, когда церковь решает всё. Средневековье. Я внутренне содрогнулась.

– Да, – быстро, почти не задумываясь, соврала я, – меня… родичи продали туда. Сбежала.

Они переглянулись снова, и в их глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, смешанное с опаской.

– Голодная? – спросил наконец рыжий.

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить слово. Рыжий, которого, как я позже узнала, звали Том, порылся в мешке и сунул мне в руки кусок хлеба – чёрствый, твердый как камень, с сине-зеленой плесенью по краям.

– Больше нет. Самому есть нечего.

Я поблагодарила кивком и отломила крошечный кусок, старательно выковыривая ногтем пятна плесени. Жевать было трудно – хлеб рассыпался во рту, как песок, и пахнет овсом и затхлостью.

– Спасибо.

Том хмыкнул, смотря, как я пытаюсь есть.

– Тебе прятаться надо, девка. Нечего тут по улицам шляться. Шериф с людьми ездит – ищет ведьм да еретиков. Твоя рожа ему точно не понравится.

Вот как. Охота на ведьм. Идеальное время для путешественницы во времени.

– А год сейчас какой? – выдохнула я, почти не надеясь на ответ.

Они замерли, оба сразу, и смотрели на меня так, будто я спросила, с какой ноги встает солнце.

– Ты што, дура? – фыркнул худой, тот, что похож на крысу. – Тысяча триста сорок пятый от Рождества Христова. Как же ты живешь, не зная года?

1345 год. Легкий мороз пробежал по коже. Чума уже близко. Через два-три года она выкосит пол-Европы. Я оказалась на пороге апокалипсиса.

Меня провели в сарай на краю деревни – вонючий, темный, пропахший мышами и старым сеном, но хотя бы сухой. Крысы шуршали в углу.

– Утром уходи, – строго сказал Том на прощание. – Если найдут у нас – всех на костёр отправят. Поняла?

Я кивнула. Когда их шаги затихли, я вцепилась в кольцо, мысленно крича: «Забери меня отсюда! В Рим! Домой! Куда угодно!». Но металл оставался лишь холодным, безмолвным. Ни вспышки, ни головокружения. Почему не работает?! Снаружи завыл ветер, застучал по крыше дождь. Нужно бежать. Но куда? В этом времени у меня нет никого. Кольцо снова было холодным. Что дальше? Выживать. Выживать любой ценой.

––

Утро выдалось серым и сырым, туман стлался по земле, скрывая горизонт. Я выбралась из сарая, едва первые бледные лучи солнца пробились сквозь пелену. Голод сводил желудок болезненными спазмами, но хуже была жажда – горло пересохло, будто наглоталась пепла. Нужно найти еду. И воду. А потом – понять, как заставить кольцо работать, найти выход из этого проклятого времени.

Городская площадь медленно оживала. Я свернула за угол – и увидела небольшую часовню из серого, потрескавшегося камня, почти полностью скрытую плющом. Рядом с ней, в тени старого, раскидистого дуба, бил родник. Вода чистая, холодная, стекала по желобу, выдолбленному в камне еще римлянами, как мне показалось. Над ним висела деревянная кружка на ржавой цепи – для всех желающих. Внизу – широкая каменная чаша, где вода собиралась в прозрачную, почти зеркальную лужу. Я опустилась на колени, зачерпнула ладонями. Первые глотки были ледяными, сладкими, живительными. Боги, как же хорошо… Я умылась, смывая с лица засохшую грязь, пот и следы крови. Вода в чаше покраснела на мгновение, потом снова стала чистой.

Я притворилась нищенкой, опустив плечи, сделав взгляд пустым и отрешенным. Не выделяться. Не привлекать внимания. Я вышла на рыночную площадь, и она встретила меня оглушительным шумом, невообразимой вонью и кипящей, грубой жизнью.

Торговцы раскладывали товары на грубых деревянных прилавках, перекликались грубыми, хриплыми голосами. Мясные ряды – тухловатый, сладковатый запах крови, старого жира. Хлебные лавки – тяжелые, ржаные буханки, твердые, как камень. Скрипучие телеги с овощами – бледная, тощая морковь, репа, лук. Грязь под ногами была утоптанной, перемешанной с соломой, навозом и отбросами.

В самом центре – деревянный помост, где обычно объявляли указы. Сейчас на нём: торговец скотом с жирным, грязным боровом на веревке. Свинья визжала, упираясь, а он лупил её палкой, ругаясь хриплым, нечленораздельным голосом. Мальчишка-поводырь вёл слепого старика, который пел старую балладу о короле Артуре. Его голос дрожал, был слабым, но монетки в деревянной чаше перед ним изредка звенели. На мясных лавках – туши кроликов, подвешенные за лапы. Кровь капала в деревянные корыта, привлекая рой жирных, наглых мух. Рыбак с телегой, полной селёдки. Запах стоял такой, что прохожие морщились, но всё равно толпились у прилавка – рыба была дешевле мяса. «Свежая дичь!» – кричал охотник, выкладывая на стол перепелов и зайцев с простреленными грудками. Толстая торговка с красным, потным лицом размахивала буханкой, словно дубиной: «Два пенни за хлеб! Кто даст меньше – получит по роже!» Рядом старик продавал сыр – жёлтый, с плесенью по краям. От него пахло кислым молоком и подвальной сыростью. Женщина в грязном переднике раскладывала морковь и репу. Все овощи были мелкими, кривыми – не то, что в Риме. На соседнем столе – яблоки, червивые, но сладкие на запах. Дети тыкали в них пальцами, пока торговец не гнал их прочь.

Крестьяне в грубых холщовых рубахах. Их руки – в мозолях и ссадинах, спины сгорблены от непосильной работы. Они торговались за каждый пенни, их лица были изможденными. Зажиточные горожане в шерстяных плащах. Они брезгливо перешагивали через лужи, носы задрав кверху, их сопровождали слуги. Нищие – сидели у церковной стены, протягивая деревянные чашки. Один, безногий, ползал на руках, умоляюще смотря на прохожих. Дети – грязные, босые, в рваной одежде, играли в кости у водосточного желоба. Самый маленький сосал краюху хлеба, украденную у торговки.

Горячий хлеб из пекарни – единственное, что пахло по-настоящему хорошо. Сколько стоит еда в этом проклятом веке? Я подошла к хлебному лотку.

– Сколько? – кивнула на самую маленькую, темную буханку.

Торговец, краснолицый и потный, окинул меня оценивающим, презрительным взглядом:

– Три пенни, девка. Или бартер – шерсть, яйца, что есть.

Я огляделась. Выбрав удобное проходное место среди рядов, я направилась туда. Мне нужно было продать то немногое, что у меня было. Я встала рядом с прилавком женщины – высокой и стройной, с яркими каштановыми волосами, собранными в простую, но аккуратную длинную косу. Ее лицо с красивым овалом, прямым носом и пухлыми губами было усталым, но добрым, с лучиками морщинок у глаз. Она раскладывала на деревянном прилавке связки сушеных трав, аккуратно их перебирая.

– Чабрец – от кашля, – поясняла она тихим, мелодичным голосом клиентке. – Мята – для желудка, успокаивает.

Рядом с ней вертелся мальчуган лет восьми – ее брат, судя по одинаковым ямочкам на щеках, когда они улыбались.

– Кэтрин, а когда мы пойдем домой? – спросил он, перебирая монетки в ладони.

– Когда все продадим, Томас, – она ласково поправила ему ворот рубахи, и в ее жесте была такая нежность, что у меня сжалось сердце.

Они казались такими… обычными, нормальными, единственным островком спокойствия в этом хаосе.

Первого потенциального покупателя я заметила у мясных рядов – здоровенного кузнеца с руками, покрытыми ожогами и следами от искр, толщиной с мои запястья. Он спорил с мясником из-за цены на баранью ногу, размахивая кулаком размером с мою голову. Идеальный клиент. Я подождала, пока он, фыркнув, отойдет от прилавка, и подошла ближе.

– Эй, кузнец! – окликнула я его. – Устал кремень высекать?

Он обернулся,нахмурив густые брови.

– А тебе какое дело?

Я достала коробок спичек и щёлкнула одной прямо перед его носом. Вспышка была яркой и мгновенной.

– Видите? Ни кремня, ни трута. Огонь в коробке. Одной руки достаточно.

Кузнец отпрянул, но не испугался – его глаза загорелись любопытством и интересом мастера к новому инструменту.

– Чёртовы штучки… Колдовство?

–Удобство, – парировала я.

– Сколько?

– Двадцать пенни за десять штук.

Он фыркнул, скрестив руки на груди:

– Двадцать? Да за эти деньги я полдня у горна работаю!

Я пожала плечами, делая вид, что складываю спички обратно в карман:

– Ну, если вам нравится полчаса искры высекать, когда уголь плохо разгорается, и клиент ждет… Ваше дело.

Он задумался, почесав закопчённую бороду. Наконец, сдался.

– Ладно, покажи еще раз.

Кузнец взял спичку, неуверенно чиркнул ею о бок коробка. Когда пламя вспыхнуло, его лицо расплылось в ухмылке.

– Ладно, чёрт с тобой. Давай.

Он полез за пояс, вытащил потрёпанный кожаный кошель и нехотя отсчитал монеты.

– Держи. Только смотри, если обманешь – вернусь и этим молотом… – он показал на огромный молот, висевший у него на поясе.

– Не вернётесь, – ухмыльнулась я, передавая ему спички, – потому что они работают.

Он ушёл, разглядывая покупку, а я пересчитала монеты. Двадцать пенни… Теперь хватит на хлеб и, может, даже на ночлег в какой-нибудь вонючей лачуге. Но главное – я поняла: здесь ценят то, что экономит время и силы. Даже если приходится платить за это втридорога.

Я протянула монеты торговке хлебом. Та, не глядя, сунула мне в руки тяжелую, темную буханку. Хлеб оказался тяжёлым, как камень, с тёмной, подгоревшей коркой. Разломила – внутри хоть не червиво. Выживу. Дальше – сыр. Старик с лицом, похожим на печёное яблоко, весь в морщинах, продавал круглые головки, покрытые благородной белой плесенью.

– Два пенни за половинку, – проскрипел он, не глядя на меня.

Я выбрала кусок поменьше, но хоть без видимых дырок. Пахло кисло, остро, но есть можно. Осталось мясо – тут пришлось торговаться.

– Кролик – пять пенни! – орал мясник, потрясая тощей тушкой.

– Он же вчерашний! – тыкнула я пальцем в посиневшую кожу. – Три, и то много.

– Три, и убирайся, ведьма! – буркнул он, суя мне кролика в руки.

После того как набила желудок грубой, но сытной пищей, я выбрала из прохожих следующую жертву. Я заметила его сразу – высокого, загорелого мужчину с кожаным, потрепанным плащом, пахнущего солью, дегтем и ветром. На поясе – изогнутый, экзотический кинжал, на руках – синие узоры татуировок, рассказывающие истории о дальних плаваниях. Настоящий морской волк. Идеальный покупатель. Я дождалась, пока он закончит торговаться за бочку солонины, и шагнула вперед:

– Ваш огонёк, капитан, всегда под рукой.

Он обернулся, его темные, выцветшие на солнце глаза оценили меня с ног до головы. Брови поползли вверх. В его глазах – не страх, а живой, острый интерес.

– Это что за палочки, девка? Не похоже на обычный трут.

Я достала одну спичку, чиркнула ею о камень ближайшего прилавка. Яркая, уверенная вспышка осветила его обветренное, покрытое морщинами лицо.

– Черт возьми! – он отпрянул, но не крестился, а засмеялся низким, хриплым смехом. – Удобно. А если намокнет?

– Вот поэтому они – в вощеной бумаге, – я потрясла аккуратный сверток. – Десять штук – и ваш костер разгорится даже в шторм. Всего двадцать пенни.

Он почесал щетинистый подбородок:

– А если всю пачку куплю?

– Тогда покажу кое-что особенное, – загадочно улыбнулась я и достала шариковую ручку.

Капитан фыркнул, взяв ее в руки:

– Палка с железным наконечником? Не впечатляет.

– Это не просто палка, – я развернула небольшой листок, оставшийся от блокнота, подаренного Луцию, и быстро, четко написала его имя: «Капитан ‘Морской Ворон’».

Он замер, уставившись на надпись. Его глаза расширились.

– Как?! Без чернильницы? Без пера? Чернила внутри?

– Волшебство далекой страны, – я ухмыльнулась. – Представьте: ваши карты никогда не размажутся от качки. Пять серебряных – и она ваша.

Он схватил ручку, с любопытством ребенка попробовал провести линию на своем грубом пальце. Когда синяя, четкая черта появилась на его ладони, он застыл в немом изумлении.

– Это… это дороже золота для штурмана.

– Для умного человека – да, – я кивнула на его поясной кошель.

Пауза затянулась. Потом он, не сводя с ручки глаз, развязал поясной кошель и швырнул мне несколько монет.

– Давай ещё одну такую и целый короб этих… спичек.

Когда он ушёл, травница, та самая Кэтрин, схватила меня за руку, ее лицо было бледным и серьезным.

– Ты знаешь, что только что сделала? Этот человек – не просто капитан. Он известный контрабандист. Его боятся даже шерифы.

Я посмотрела на серебро в своей ладони и усмехнулась:

– Значит, теперь у нас есть связи и деньги. Меня зовут Элиана. Я не местная. Не знаешь, где здесь можно приобрести нормальную одежду? – я показала на свои лохмотья.

Кэтрин внимательно меня изучала глазами, затем кивнула и показала рукой в конец площади.

– Спросишь у старьевщика, Элрика. Скажешь, что от Кэтрин. Он не обманет.

Я перебирала серебряные монеты в ладони, раздумывая. Платье? Нет, слишком неудобно, слишком заметно. Мне нужно что-то, в чем можно бежать, драться, сливаться с толпой и не спотыкаться о подол. У лавки старьёвщика, заваленной грудами тряпья, сидел старик с седыми, торчащими во все стороны бровями.

– От Кэтрин, – сказала я.

Он хмыкнул и без лишних слов разложил передо мной свой товар: грубые шерстяные штаны – поношенные, но крепкие, подпоясанные простой верёвкой, холщовые рубахи – просторные, с длинными рукавами, чтобы не обгореть у костра.

– Для работы в поле, да? – хрипло спросил он, пытливо глядя на мои руки. Видимо, искал мозоли, которых у меня не было.

– Для жизни, – уклончиво ответила я и потрогала ткань. Она была грубой, но прочной.

Штаны оказались на удивление мягкими – их уже сто раз стирали. Рубаха пахла дымом, но была без дыр.

– Два серебряных за комплект, – заявил старик.

– Есть что-нибудь… для тепла и защиты?

Старик покопался в груде и достал короткий кожаный жилет – без рукавов, но плотный, прочный, с застёжками из рога.

– Ещё один серебряный. В нём и ветер не продует, и нож не сразу прошьёт.

Я примерила. Он сидел как влитой, облегая грудь и талию. Как вторая кожа.

– Беру. И плащ, самый простой, – добавила я.

У сапожника, соседа старьевщика, я выбрала крепкие, неказистые ботинки – не полусапоги, а именно низкие, на толстой подошве, с переплетением из сыромятной кожи. Я переоделась тут же, в тени за лавкой, чувствуя, как старая кожа меня сбрасывает, а новая облегает. Штаны не сковывали шаг, рубаха не тянула плечи. Жилет плотно облегал грудь – теперь в нём можно было носить нож, и никто не заметит. Наконец-то я не чувствую себя беспомощной куклой в чужой пьесе.

Я вышла на улицу, натянула капюшон плаща. Теперь я выглядела… как все. Как простая горожанка, служанка, может. Никто не оглянется, не заподозрит. Но внутри-то я всё равно чужая. Сапоги мягко ступали по грязи. Впервые за долгое время я не чувствовала каждый камень под ногами. Маленькая победа. Я сделала несколько шагов. Ботинки не скрипели, не жали. Уверенность медленно возвращалась ко мне.

Когда я, довольная, подходила обратно к лавке травницы, чтобы её поблагодарить, из толпы, словно гончие псы, вышли трое стражников – в потрепанных, ржавых кольчугах, с лицами, изъеденными оспой и злобой.

– Кэтрин Хейл? – старший, с мечом на боку, не говоря ни слова, грубо схватил ее за запястье.

– Что вы…? Что такое? – ее глаза расширились от страха.

– Обвиняешься в колдовстве! В наведении порчи! – его голос был громким, металлическим, предназначенным для толпы.

Толпа замерла, наступила звенящая тишина.

– Я просто собираю травы! Лечу людей! – Кэтрин попыталась вырваться, но стражник дернул ее так сильно, что она вскрикнула от боли.

– Вчера твой отвар убил дочь мельника! Ребенок скончался в муках!

– Она была больна лихорадкой! Я дала ей общеукрепляющее! Я…

Ее резко ударили по лицу тыльной стороной платы. Томас, который только что радостно бегал вокруг, закричал, бросился к сестре, но один из стражников грубо оттолкнул его, и мальчик упал в грязь. Черт. Черт. Черт.

Я застыла, парализованная. Мое сердце сжалось, видя оставленного, плачущего ребёнка на произвол судьбы, как Кэтрин, вся в грязи, сопротивлялась, понимая весь ужас происходящего. Я не могла остаться равнодушной. Не после всего.

– Томас, – я опустилась на колени перед ним в грязь, чтобы быть с ним на одном уровне. – Ты знаешь, куда они ее ведут?

Он кивнул, не в силах вымолвить слово, глаза его были полны слез и ужаса.

– В подвал ратуши… Потом… на суд…

Он не договорил. Потом – костёр. Я вздохнула, обдумывая, что делать. Мальчик остался один, совершенно один. Я не могу просто уйти. Я должна помочь. Хотя бы ему.

– Томас, слушай меня внимательно, – я взяла его за руку, стараясь говорить твердо и спокойно. – Я могу присмотреть за тобой, пока… пока мы не вытащим Кэтрин. Мы ее вытащим.

Он посмотрел на меня – не с доверием, но с крошечной, дрожащей надеждой, как на соломинку.

Я двинулась следом за уходящей стражей, держа Томаса за руку. Нужно было выяснить, где именно держат Кэтрин. Найти способ отвлечь или подкупить стражу. Вытащить ее до того, как начнется суд. Но как? У меня почти не было денег. Не было оружия, кроме найденного ножа. Только кольцо на пальце – и оно молчало. Но была ярость. И мальчик, который сжал мою руку так крепко, будто я – его последний шанс на спасение. Этого должно было хватит.

Что дальше? Из истории я помню некоторые факты: кто становился жертвой? – восемьдесят процентов – женщины (преимущественно старше пятидесяти лет). Но Кэтрин была молода и красива. Значит, дело не в этом. Главные «признаки»: знания траволечения (есть), наличие родимых пятен (не знаю), личный конфликт с обвинителем (скорее всего), социальный статус: вдовы, одинокие, наследницы имущества (она одна с братом). Процедура казни: Испания и Италия – церковные суды чаще выносили оправдательные приговоры (три процента казней от дел). Протестантские регионы – сожжение после пыток (в Германии жгли даже детей). Англия – реже сжигали (только за «малую измену» – убийство мужа). Я спросила Томаса, все еще дрожащего:

– Этот город… как он называется?

– Йорк, – прошептал он. – Графство Йоркшир.

– Значит, Англия… – прошептала я.

Это немного обнадеживало. Но ненамного.

Мы с Томасом прижались к стене амбара, наблюдая, как стража, грубо толкая, волокёт Кэтрин через грязную площадь. Её зелёное платье (такое яркое и красивое ещё утром) теперь было покрыто дорожной пылью и грязью, а волосы выбились из косы, обрамляя бледное, испуганное лицо.

– Куда они её? – прошептала я, больше для себя.

Томас сжал мою руку так,что кости хрустнули:

– В подвал ратуши. Там клеть для… для таких как они.

Для ведьм. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Я хотела броситься за ними, оттащить их от нее, но здравый смысл остановил меня. Без документов, без статуса, с моей странной речью – я для шерифа просто очередная подозрительная чужестранка. И меня свяжут в тот же миг, обвинив в пособничестве.

– Нам нужен план, – пробормотала я, больше для самоуспокоения. – И информация.

Томас внезапно потянул меня за собой, в противоположную от ратуши сторону:

– Сначала – домой. Там безопасно.

Мы шли окраинами, петляя между свинарниками и огородами, избегая главных улиц. Наконец, он указал на небольшой, но крепкий каменный дом под соломенной крышей. Он выглядел скромно, но ухоженно. Стены из серого, грубо отесанного камня, поросшего мхом у основания. Дверь – дубовая, старая, с массивной железной скобой вместо ручки (видно, сделана на века). Окна – крошечные, со ставнями, но без стёкол (только промасленная ткань натянута на рамы). Перед домом – аккуратный садик с грядками, засаженными разными травами, огороженный низким плетнём.

Внутри было тесно, но чисто и уютно. Пахло дымом, сушеными травами и чем-то домашним. Очаг – тлеющие угли, над ними на кованом крюке висел чугунный котёл. Стол – грубо сколоченный, но выскобленный до белизны. На нём аккуратно разложены: связки сушёных трав, каменная ступка с пестиком, несколько керамических бутылей с настойками, этикеток на которых я не смогла прочитать.

Я почувствовала смесь запахов – дым, мята, полынь, что-то кисловатое, может, уксус или квашеная капуста? В углу за занавеской из грубой ткани виднелись две узкие кровати, покрытые лоскутными одеялами. Сундук с одеждой. На стене – простой крест из веток омелы, перевязанных красной нитью. Люк под столом, прикрытый половиком, видимо, вёл в подвал.

–Там сестра хранит опасные зелья, яды и противоядия, – пояснил Томас, следуя за моим взглядом. – И… кое-что ещё. Вещи отца.

Дом травницы дышал тишиной и покоем, который лишь подчеркивал ужас происходящего снаружи. Только тихий треск углей да шорох соломы в матрацах нарушали безмолвие. Я сидела на грубо сколоченной табуретке у очага, наблюдая, как мальчик деловито и умело оживляет огонь. Он двигался с привычной легкостью человека, который делал это тысячу раз.

– Держи, – он швырнул мне горсть сушёных яблочных долек, даже не глядя. – Пока греется. Чтобы силы были.

Я поймала их на лету. Кисло-сладкий, концентрированный вкус разлился по языку – как последний лучик ушедшего лета, пойманный и запертый в плоде. Томас между тем раскачивал старые кожаные мехи – потрёпанные, но ещё крепкие. Воздух со свистом устремился вглубь очага, и угли вспыхнули ровным алым светом.

– Видишь? – он ткнул пальцем в пламя. – Если дуть ровно, с напором – не задымит, не закоптит котелок. Сестра научила. Говорит, огонь любит уважение.

Я кивнула, но взгляд мой скользнул к котлу. Чугунный, почерневший от многолетней копоти, он висел на кованом крюке, словно древнее чудовище, прикорнувшее на цепи, готовое проснуться в любой момент. Томас взял длинную деревянную ложку— яблоневую, с обугленным кончиком – и начал мешать похлебку, оставшуюся с утра.

– Против злых духов, чтоб не путались под ногами, – пробормотал он себе под нос, как заклинание. – И для вкуса.

Похлёбка забулькала, выпуская густой, сытный пар. Запах лука, капусты и чего-то горьковатого – чабреца? – наполнил комнату, смешиваясь с ароматом яблок и дыма.

– Мясо немного тронулось, – признался он, тыкая ложкой в плавающий крошечный кусочек сала. – Но чабрец перебьёт. И лавровый лист.

Я невольно ухмыльнулась. Восьмилетний мальчишка, а уже знает все уловки опытных поваров и травников.

– А если подгорит? – спросила я, чтобы разрядить обстановку.

Он не растерялся. Достал из-под стола небольшой ковшик с водой и ловко брызнул на слишком разошедшиеся угли. Пар взвыл, шипя, но огонь тут же присел, став послушным и ровным.

– Тогда накроем мокрым холстом, – он кивнул на грубую ткань, висящую на гвозде у стены. – Сестра говорит, огонь – он как дикий зверь. Дай слабину – сожрёт всё. Придушишь – задохнётся. Нужна золотая середина.

Пока он разогревал похлёбку, я осторожно выспрашивала его о жизни. Из обрывочных фраз, перемежающихся с молчанием, сложилась картина:

– Наша мать умерла, когда я родился. Отец… он был солдатом… пропал в походе на Шотландию. Кэтрин вырастила меня одна. Она всему научила.

Он помешал варево, не поднимая глаз, его голос стал тише:

– Она лечит людей. Всех. Даже шерифа, когда у того живот скрутит от плохой воды. Но…

– Но кому-то это не нравится? – мягко подсказала я.

– Аптекарь из города, Бартоломью. Он берёт за лекарства втрое дороже. Месяц назад один из его богатых клиентов умер от колик – и он стал говорить по всему городу, что это Кэтрин подмешала ему в отвар яду, чтобы убрать конкурента.

Я вздохнула. Обычная, низменная зависть и жажда наживы. Старая как мир история.

– А это? – я ткнула пальцем в странный металлический диск, лежавший на полке среди пучков трав. Томас вдруг оживился, его лицо просветлело:

– Компас! Отец привёз. Из-за моря. Говорил, это… – он замясь, подбирая слова, – …волшебная штука, всегда показывает путь. Для путешественников.

Я взяла диск в руки. Он был тяжелым, бронзовым, с изящной гравировкой. Я перевернула его. На обратной стороне были выцарапаны арабские письмена. Сердце екнуло. Он не солдат. Этот человек был моряком, путешественником. Возможно, даже не отсюда.

–Томас, – сказала я твердо, кладя компас на место. – Мы её вытащим. Обещаю. Но мне нужно знать всё о ратуше. Входы, выходы, когда меняется стража, кто главный.

––

Рынок на следующее утро проснулся раньше солнца, но его гул был уже привычным. Я сидела на том же месте, где вчера торговала Кэтрин, но теперь передо мной на разостланном платке лежали последние спички и две шариковые ручки – всё, что осталось из моего странного арсенала будущего. Надежда и отчаяние. Должно хватить на взятку или на отвлечение внимания. Первый покупатель подошёл быстро – это был купец с востока, в дорогих, но пыльных шёлковых одеждах, пахнущий корицей, перцем и чем-то чужим, экзотическим. Его глаза блестели от любопытства.

– Огонь без трута? Без криков на слуг? – усмехнулся он, разглядывая спички с видом знатока.

Я молча чиркнула одну о камень. Вспышка осветила его смуглое, невозмутимое лицо. Его глаза вспыхнули так же ярко, как пламя, в них читался чисто меркантильный интерес.

– Сколько?

– Десять пенни за пять штук. Или три серебряных за весь коробок, – сказала я, показывая ему почти полную пачку.

Он не торговался, просто кивнул и протянул монеты. Деньги будущего против денег прошлого. Ручки ушли следующему клиенту – молодому священнику, с лицом, ещё не загрубевшим от фанатизма и лицемерия, но уже с печатью строгости. Он вертел синюю пластиковую палочку в руках, будто держал скорпиона или священную реликвию.

– Это… не грех? Не от дьявола? – спросил он, и в его голосе слышались не только опаска, но и жгучее любопытство.

– Только если писать им проклятия или ложь, – парировала я. – Для молитв и добрых дел – самое то. Ни клякс, ни перьев, ни чернил.

Он рассмеялся, неожиданно молодо и искренне, и дал пять серебряных монет, аккуратно завернув ручку в чистый лоскут.

––

Стража у ратуши оказалась дешевле, чем я думала. Дешевле человеческой жизни, дешевле совести. Три серебряных монеты – вот цена, за которую человек готов был отвести взгляд и забыть о долге.

–Пять минут, – буркнул рыжий стражник с перебитым носом и запахом дешевого эля, забирая монеты. Они исчезли в его громадной, мозолистой ладони, словно их и не было.

– И если шериф спросит – ты её не видела. Я тебя не видел. Мы поняли друг друга?

Я лишь кивнула, горло сжал спазм от этой гнусной сделки. Он лениво махнул рукой в сторону темного прохода.

Коридор вёл вниз, в самое чрево здания. Воздух стал густым, спертым, пропитанным запахами сырости, плесени и чего-то кислого – страха, пота и отчаяния. Под ногами что-то шуршало и пищало. Крысы. И вот она – Кэтрин. Она сидела на гнилой, промозглой соломе, прикованная тяжелой цепью к сырой каменной стене. Её красивое зеленое платье превратилось в грязные лохмотья, но глаза… ее глаза горели тем же ясным, непокоренным огнем.

–Ты?! – она вскочила, звон кандалов оглушительно разорвал гнетущую тишину подземелья. – Как ты… Зачем?

– Я, – кивнула я, с трудом разжимая губы. – Томас ждёт. Он не сломлен. Как я могу помочь? Скажи, что делать?

– Кто ты?! – Кэтрин пристально на меня смотрела, ее взгляд был почти физическим, сканирующим, пытающимся разгадать мою суть. – Твоя речь… одежда… ты не отсюда.

– Я чужестранка… из очень далеких краев, – выдохнула я, понимая, что ложь сейчас бесполезна, но и правду сказать не могу. – Я ищу путь домой. И заблудилась во времени.

Сестра Томаса долго молчала, смотря на меня и думая о чем-то. Казалось, она взвешивала каждую крупицу моего существа на невидимых весах.

– Суд завтра, – наконец прошептала Кэтрин, и в ее голосе прозвучала не надежда, а горькая уверенность. – Они уже решили. Приговор уже вынесен в головах этих людей. Аптекарь заплатил всем, кому нужно.

Я не успела ответить. Дверь в камеру с грохотом распахнулась, и другой стражник, более молодой и злой, втащил за шиворот Томаса. Мальчик был бледен, но в его глазах пылал огонь.

– Маленький чертёнок подкупил второго охранника у задних ворот! Языком чесал, отвлекал, а сам монету сунул! – рыкнул стражник, грубо толкая Томаса вперед.

Мальчик, не обращая на него внимания, бросился к сестре, обнял её так крепко, что кандалы зазвенели, упершись лбом в ее плечо:

– Я тебя не оставлю! Я не позволю!

Она отстранила его, ее руки дрожали. Затем резким движением сорвала с шеи простой медный медальон на кожаном шнурке – потёртый, без всяких украшений.

– Внутри – карта, нацарапанная на клочке кожи, – ее слова были быстрыми и четкими, словно приказ. – Все мои сбережения закопаны под старым дубом у излучины реки. Достань… и отвези Томаса к тёте в Инвернесс. Скажи, что от меня.

– Но… мы можем…

– Он не переживёт побег, – её пальцы вдруг впились мне в запястье с такой силой, что стало больно. В ее глазах не было просьбы. Была констатация факта. – А ты… я вижу, ты сможешь. Ты уже видела смерть. И убегала от нее. Кэтрин прижала его голову к груди, склонилась, чтобы шепнуть ему что-то на ухо, но смотрела на меня своими огромными, выразительными зелеными глазами, в которых читалась вся вселенская скорбь. – Ты обещаешь? Ты поклянешься?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

––

Дождь стучал по соломенной крыше, словно нетерпеливые, торопящие пальцы самой судьбы. Я сидела у потухающего очага в их тихом, теперь таком пустом доме, а медный медальон Кэтрин жёг мне ладонь, будто раскалённый уголь, оставляя на ней метку в виде круга. Мысли кружились, как осенние листья в вихре, сталкиваясь, разлетаясь, не находя выхода.

Первая мысль – бунт. Отчаянный, яростный, самоубийственный. Я представила, как врываюсь на площадь с горящей головнёй в руках, с криком, который сорвет с неба тучи. Как толпа в ужасе расступается перед безумием в моих глазах. Как я перерубаю верёвки, веревки, хватаю Кэтрин за руку и тащу ее прочь, оставляя за спиной вопли, дым и звон стали. Но потом я представила Томаса… маленького, хрупкого Томаса, запутавшегося в ногах у испуганной лошади, споткнувшегося о брошенный камень… Его затопчут. Его пронзят вилами. И я увижу, как алое пламя лижет его стоптанные башмаки…

Вторая мысль – бегство. Тихое, подлое, практичное. Ночь. Глубокая ночь. Тихо собрать немногие вещи. Выкопать на берегу реки, под покровом плакучих ив, тот самый мешочек с монетами. Тащить заспанного, испуганного мальчика через топи и чащобы, по колено в грязи, пока зарево костра не скроется за холмами. А когда мы, изможденные, доберёмся до далекого Инвернесса? Что, если тётя давно умерла от той же чумы? Что, если её дверь захлопнется перед нами, а из-за ее спины выглянет испуганное, жестокое лицо родственника, который не хочет лишнего рта?