Фавма

Часть I

Полина

...А дождь стоял стеной между домов —

Туманный часовой,

Из гнутых водосточных рукавов

Сплошной рекой.

И дважды не войти, и даже раз,

В особенности к той,

Которая привиделась сейчас

Во тьме ночной...

Д

Отступая от границы безумия, можно внезапно обнаружить себя с другой стороны. Она шла, стараясь не сбить дыхание, выверяла каждый шаг (попробуй это сделать, когда сердце колотит, словно взбесившаяся птица), но быстрее идти уже не могла.

Напряжение было чудовищным, как будто поднималась на большую гору, её журавлиные ноги, чудом несли по тротуару; и она ощущала себя конькобежцем, который по какой-то нелепой случайности вышел на лёд без коньков. Любое движение должно быть выверенным и осторожным. И быстрым! Медлить нельзя ни минуты! (Она помнила себя ребёнком на январской стылой горе, куда её принёс отец, — деревянный дощатый настил, выстроенный для новогодней забавы во дворе, остался в памяти как призрачное счастье рядом с мамой и папой. Мягкий пух медленно падал на высунутый язык и вызывал особый восторг.

Пар поднимался от рук отца, когда он хватал снег, чтобы смять и с хитрой ухмылкой швырнуть комок в неё с угрожающим и забавным рёвом, изображающим налёт «лесных разбойников» на махонькую гордую девочку. Она мужественно защищалась и откидывала прилетевшие комья назад, прямо ему в лицо, заливалась от смеха при каждом попадании. Разбойник накинулся на неё и поскользнулся, упал, разбил до крови нос. Бордовые капли пронзали мёрзлую корку, уходя под снег.)

«Я успею, я не могу не успеть!»

На Сретенском бульваре она ускорила и без того стремительный шаг, жёсткие подошвы её ботинок теряли сцепление с поверхностью, и она почти летела, пытаясь управлять полётом руками. Ей хотелось кричать. Страх тащил её по каменному лабиринту в единственное место на земле, где она должна быть прямо сейчас, немедленно! Площадь, вечно запруженная гудящими на разные лады автомобилями, окончательно заледенела. Днём на Сретенке солнце стремительно плавило грязный снег, а ночью талая вода неотвратимо застывала, превращала неровную базальтовую брусчатку, отшлифованную несметным количеством ботинок, в опасный каток, на котором неосмотрительный торопыга мог случайно сломать себе ноги. Бывшая Печатная слобода слабо подсвечивалась янтарным светом, поблёскивала наледью на жестяных водосточных трубах, лёд с которых плавно перетекал на тротуар.

«Пистолет! Откуда у него пистолет?»

На светофоре она попыталась обойти двух стариков, которые громко переругивались между собой, размахивая руками: «С деньгами-то каждый может, а ты попробуй без них». «Бог дал, бог и взял». Протискиваясь между ними, она вдруг почувствовала, что ноги её не слушаются, предательски летят вперёд, а отказавшееся подчиняться тело падает, повинуясь земной гравитации, на каменную мостовую. Полёт чудился ей долгим, словно всё происходит в замедленном кино, а она глядит на себя из зрительного зала, не в силах повелевать сюжетом на экране. Воздух сам вырвался из груди, удар был коротким, в глазах потемнело.

Полюшка!

Так звал её отец. Его глаза улыбались совсем чуть-чуть, только краешками. Загорелый утёс лица, изрезанный мелкими морщинами, рассекался голубиным крылом его бровей. Он брал её на руки и прикрывал плечами от зла и несправедливости, будто прилив заворачивал в тёплые волны, мягкие, умиротворяющие.

«Папа — мой папа! — мой!»

Так, шептала Полюшка, когда ей было больно, и утыкалась мокрым носом в колючую шею, обхватив её своими маленькими ручками, словно это единственная опора. Она ни на секунду не сомневалась, что нет таких бед, с которыми он не справится, нет такого зла, которое не победит, с ним ей ничто не угрожает, не может угрожать; он, укачивал её, цокал языком, будто она катится на пони, и это было самое чарующее действие.

Иногда он смирялся с ролью взрослой куклы, и она карабкалась на него, как на дерево, раскрашивала его радужными блёстками, цепляла на голову заколочки для волос. Их большой диван василькового цвета был королевской каретой, на которой они вдвоём трогались на дивный бал, во дворец к славному королю, где исполнялась музыка и многочисленные гости угощались сладостями. Неведомый мир, полный опасности и зла, не тревожил её, и Полюшка навсегда соединила ощущение добра и справедливости с отцовским ликом.

Маму она любила ничуть не меньше, чуткость материнских рук, её улыбка, глянец глаз и запах хлеба, были тем светом, который озарял всякий, даже самый хмурый день. Мама часто пела, её пение было громким и торжественным; в силу возраста Полюшка не могла понять эти арии, но достоинство и мощь, с которыми пропевались странные слова на непостижимом языке, поражали её; лёжа на мягком диване в обнимку со своей тряпичной куклой, Поля пыталась угадать, о чём эти песни.

Она бы никогда не смогла выбрать, кого из них любит больше, её любовь была неделимой, они были её миром, словно цветок, закрывали её своими лепестками, кутали на ночь в пушистое одеяло и согревали, а она лежала между ними, и ей было хорошо и безмятежно. Она была сердцем этого чуда, частью согласия.

Она просыпалась раньше родителей и будила их, пальчиками разлепляя им глаза и упрямо толкаясь руками и ногами от скуки и недовольства: утро уже пришло, а они ничего не видят и спят как заколдованные. В занавесках трепыхалось лето, а вода в гранёном графине на подоконнике переливалась всеми цветами радуги, словно в калейдоскопе, рассыпая солнечных зайчиков по утренней комнате.

Счастье осталось там, в небольшом деревянном дачном домике на излучине реки, огибающей холмы, усыпанные земляникой, и окружённом корабельными соснами, шумящими словно море. Шум вынудил открыть глаза, вокруг стояли незнакомые люди и настырно приводили её в сознание.

Две девушки помогли ей подняться, одна из них спросила: «у вас всё хорошо?» — и, если бы сейчас Полина рассказала свою историю, незнакомка точно выслушала бы её, но нужно было спешить. Стараясь не обращать внимания на боль в ноге, она продолжила свою гонку со временем. (В детстве время безнадёжно застывало, а Поля, перебросив ногу, сидела на заборе у своего дома, увитого виноградной лозой, и, несмотря на солнце или дождь, ждала, ждала, ждала…)

Её родители были музыкантами. Мать имела великолепное драматическое сопрано и грезила сценой Ла Скала. Вся жизнь была подчинена этой мечте, всё, что мешало достижению, сейчас же вычёркивалось из окружающей действительности. Чувство избранности, особого Божьего дара страстно пестовалось дедом, в котором любовные крушения юности и комплекс неполноценности вылились в одержимость успехом дочери. Финансовое благополучие гарантировало матери посадочный билет в социальный лифт и шанс на театральную карьеру, в успешности которой никто не сомневался.

Отец был подающим надежды рок-музыкантом, его искренность выбивала слёзы даже у грузной публики индустриального города, однако уровень игры был настолько паршив, что услышать эту красоту было не всегда возможно. Публика хоть и прощала непрофессионализм, принимая его за концептуальное звучание, но сам музыкант был недоволен. Судьба гнала каждого из них по своему пути, и однажды произошёл действительно чудесный поворот. Мать получила приглашение на прослушивание в театр Галины Павловны Невской, легенды мировой оперной сцены. И в эти же дни отцу позвонил не менее знаменитый рок-музыкант и продюсер Владимир Самуилов и предложил подписать контракт на выпуск альбома и запись в столичной студии. Такое фантастическое совпадение убедило всё семейство в незаурядности момента, и дом загудел.

Приготовления к переезду были нервными, никто из них никогда не жил в других городах, и сразу столица, которая зовёт не на вторые роли, а в самую гущу важных событий, на первый план. Имена, зазвучавшие в повседневных беседах за обедом и ужином, вскружили голову родителям, и они, почуяв перемены, жили в предвкушении грандиозного успеха. Так как обустройство требовало времени, решено было ненадолго оставить Полю на попечение бабушки. Чтобы вернуть её на законное место, как только найдётся новый дом. И потянулось мучительное ожидание.

Поля проводила на дачном заборе много часов в надежде увидеть фигурки мамы и папы, идущих от остановки автобуса. Время текло медленно, ожидание напоминало тугую резину, которую местные мальчишки жгли в соседнем дворе; этот проклятый забор стал её караульным постом, здесь она несла свою вахту: может быть, подъедет какой-нибудь автомобиль, а в нём окажутся они, но машины, как правило, проезжали мимо поворота, и Полюшка продолжала ждать.

Иногда кто-нибудь действительно сворачивал на их улицу, и от волнения она начинала грызть пальцы, предвкушая желанную встречу, но автомобиль останавливался не у них, и разочарование вновь наполняло её. В её памяти лица родителей стали путаться между собой, оставляя только смазанные образы, поблёкли воспоминания, стёрлись запахи, ощущения, никто не приезжал, шли дни, недели, месяцы, она ждала, и ждала, и ждала…

И вот однажды она перестала ждать. Спрыгнула с забора и пошла, рыдая: почему? Что с ней не так? Почему они не приезжают за ней? За что бросили её? Она ощущала своё сиротство настолько остро, что превратилась из весёлого говорливого ребёнка в безмолвную тень.

Через десять лет столица выплюнула ту, которая была её матерью, в безумном, уничтоженном состоянии, это была уже не она, а выжженная тонкая оболочка, рыхлый кокон без содержимого. Отца Поля так и не увидела. Город казался ей чудовищной мясорубкой, в которой бесследно пропадают люди, её любимые, самые необходимые люди. Жестокий механизм непостижимо тянул, Поля робела, она спала и видела себя в столице, страшась, что город может сделать с ней. Эта внутренняя борьба должна была чем-то завершиться, и как только ей исполнилось двадцать лет, она взяла билет на самолёт и поднялась над землёй на высоту десять тысяч метров. Алюминиевая птица несла её по воздуху из Азии в Европу, над каймой надутых облаков, напоминающих циклопических животных, нещадно политых извёсткой. Солнце поднялось вдалеке на востоке, следовало за ней, ослепляло своими лучами. Полина ощущала, что, подлетая к Москве, она будто ближе к солнцу, которое спалит её, но оставаться она не могла.

Высоко в небе, увидев сияющую лаву колец вокруг города, она испугалась своего решения; даже с высоты столица поражала размерами. Но у неё был план: она желает свободы, которую могут дать только деньги. Не для безделушек или глупых платьев — она хотела уехать как можно дальше от людей, которые называли себя её родителями; от тех, кто должен был защищать и беречь её, а вместо этого пропал в геенне столичной жизни. Уехать, начать всё сначала. В том бабушкином доме она чувствовала себя запертой, этот город — ключ. Другого пути к исцелению, кроме «побега», она не видела. Пассажирский рукав присоединили к борту, и Поля твёрдой походкой проследовала в новую реальность…

…которая оказалась созданной именно для неё! Её стойкость перед соблазнами давала ей фору перед ровесницами: пока остальные участвовали в «смотринах на нескончаемой ярмарке будущих невест», Полина поступила на службу в крупную технологическую компанию. Вечерами Поля изучала португальский язык и паленкеро (находящийся на грани исчезновения креольский на испанской основе, на котором говорят в Колумбии), отыскав в интернете учебники, представляя себя спасительницей уникальных диалектов. Её крошечная мансарда в доходном доме Страхового общества «Россия» 1900 года постройки смотрела окном на Сретенский бульвар. Полина ощущала острую потребность рисовать. Это была спасительная отдушина, никаких ограничений и условностей, только чистые эмоции, никто не укажет на их правильность или уместность. Творчество исцеляло, снижало боль. Поля давно, с того самого момента, как окончила художественную школу, не рисовала с такой страстью.

Кроме основного плана у неё имелся ещё один, маленький планчик, желание его осуществить сидело так глубоко, что отказаться от него она была не в состоянии. Если столичная жизнь, прожевав, всё-таки выплюнула мать, то с отцом она не говорила с тех пор, как ей исполнилось девять лет, даже по телефону. Поле страшно хотелось увидеться с отцом, сообщить ему, насколько он ей безразличен, и больше никогда не видеть его. Отец заслужил это; она ощущала свою правоту, но лучше не становилось, на душе было гадко, и Полина с трудом сдерживала слёзы, пыталась спрятать ожидание встречи как можно глубже. Но там, в этой мутной глубине, сидела маленькая измученная девочка, которой остро его не хватало.

Ещё там, на том злосчастном заборе, она, пытаясь хоть как-то объяснить гнетущую разлуку с родителями, вообразила их среди эльфийского народа, который пустился в опасные странствия, но по дороге заплутал и попал в беду. И в своём детском прозрении она была не так далека от истины.

Перекочевав в столицу, у родителей началась своя жизнь. Он с утра до ночи исчезал на студии, а она находилась в режиме спортсмена: репетиции, учёба и снова репетиции. Хотя они и ночевали в одном панельном жилище, встречались всё реже. Блистательный город, легендарные имена, умопомрачительные перспективы — внутренний мир обоих дрогнул, и они впитывали богемный образ жизни так, будто рождены как раз для него.

Он приставал к ней с разговором о переезде Полюшки, но она лишь отмахивалась: у них буйная кочевая жизнь, и ребёнку лучше у бабушки, сейчас невозможно уделять достаточно времени материнству, её дар требует самопожертвования, она отдалась искусству и своему призванию без остатка, до самоотречения. Слова о том, что в жертву успеху она приносит не себя, а дочь, приводили лишь к скандалам, которые становились неотъемлемыми попутчиками их жизни. Полина бабушка была целиком на стороне дочери, она успокаивала отца, говорила о прочном тыле: мол, им сейчас самое время строить карьеру, ни на что не отвлекаясь, а Полюшка в заботливых руках. Поле же она говорила, что мама, как спортсмен, жертвует собой, молодостью и здоровьем, чтобы все они жили как в сказке, — и та, принимая правила игры, давила свои обиды как могла. Поля, не ощущая тепла родителей, любить их не перестала, даже если внешне изображала безразличие или злость. Она не верила, что её можно любить.

Судьба вертела своё колесо. Мать отправилась в большие гастроли, а отец укатил в тур по городам и весям. Прощаясь на вокзале ночью, оба, чувствуя, как растёт между ними непонимание, обнялись и решили: вернувшись, они все обсудят. По возвращении они сели друг против друга и попытались поговорить.

Один именитый режиссёр набивался в любовники к матери, обещая помочь в карьере. Он был намного старше неё и женат, но брак уже угас.

Отца же настойчиво добивалась девушка, с которой они вместе работали и делили все невзгоды походно-полевой жизни. Чуда не произошло. Жена сказала, что больше его не любит и их брак завершён.

Через полгода режиссёр бросил её, заявил, что не может уйти от больной жены, которую глубоко уважает. И её карьера в театре вместо ожидаемого рывка получила удар под дых. Нервное напряжение она сбивала медикаментами, алкоголем и стимуляторами. Впала в депрессию, которую пыталась заглушить вечеринками в разных компаниях. И вот как-то утром, открыв глаза, она увидела только белёсую мутную пелену.

Врачи ломали голову: что же послужило причиной её внезапной слепоты? Про стимуляторы она рассказать боялась, и хотя это ни для кого не было тайной, медики не могли найти решения, последовательно отвергая один диагноз за другим. Все эти дни он был с ней, ходил по больницам, забирал и возвращал домой, помогал в быту и походил скорее на собаку-поводыря: верную и немую. Лечение никаких результатов не приносило, ни один врач не делал прогнозов относительно её здоровья. Слепота не имела медицинского объяснения. В глубоком отчаянии она дала зарок: если Бог вернёт ей зрение, она оставит Москву, карьеру и поедет к дочери.

И произошло чудо!

Ей с каждым днём становилось лучше. Зрение возвращалось так же необъяснимо, как и пропало, и она, почти увядшая, заново расцвела. Когда её выписали из больницы, она, глядя в глаза, сказала, что признательна за поддержку, но это ничего не меняет. С тех пор они не встречались. Свой зарок она забыла, как неловкий эпизод жизни, и ринулась отвоёвывать утраченные карьерные позиции.

Е

Полина почти бежала, она отчаянно хотела, чтобы всё это был розыгрыш, высунулся молодой режиссёр из фургона — рявкнул «стоп, снято» — и вышли актёры, поздравляя друг друга с блестящей игрой в такой сложной сцене. Эти мысли заканчивались приступом паники, вызывали удушье. Она прокручивала случившееся в своей голове, судорожно старалась уловить что-то новое в словах той женщины...

Поля сидела у себя на кровати в вытянутой майке на голое тело и грызла стебель сельдерея. Она только закончила рисовать, и её пальцы были перепачканы красками. Настроение у неё было романтическое, она случайно вспомнила запах его лица, ямочки на щеках и подбородке и вечно взъерошенный волосы. Когда она думала об этом, ей делалось так горячо и радостно, что она щурилась, как сонная кошка на летнем солнце; они пережили сложный период, вместе преодолели предательство, остались верны друг другу. С тех пор как она встретила Валерку, её жизнь при отсутствии видимых перемен перевернулась. Будущее, до этого расплывчатое и мутное, сияло своей прозрачностью, как отмытые майские окна многоквартирных домов. В нём они неразлучны, у них дети (!). Метаморфоза, которая произошла с ней, казалась удивительной, но сам процесс изменения был настолько естественным, что она и не заметила его, просто однажды, проснулась и захотела с любимым настоящую семью с детьми и собакой.

Она взяла со стола телефон, ей хотелось услышать его хрустящий голос, и в предвкушении разговора она встала и начала расхаживать по комнате. С той стороны не отвечали, но она ждала, томясь внезапным приступом нежности; через непривычно долгое время раздался щелчок соединения, и ей ответил… женский голос.

— Здравствуйте, вы кто?

— Я врач, а вы?

— Я его девушка, ну, в смысле невеста!

— Невеста? — немного обиженно залопотал телефон. — Он в больнице.

— Что случилось? В какой больнице? Говорите адрес, я приеду! — ощущение тревоги закипало, как вода в чайнике.

— Здесь полиция! Невеста, что же вы плохо за женихом следите? — незнакомый голос метался между долгом и жалостью.

— Какая полиция? — чайник закипел, содрогнулся.

— Какая, обыкновенная, была стрельба, он застрелил кого-то, у него пулевое ранение, пациента готовят к транспортировке.

— Сколько у меня есть времени?

— Ну, минут двадцать, всё равно, вам не позволят увидеться!

— Посмотрим! — тихо произнесла Полина, записывая адрес больницы.

От Сретенского бульвара до НИИ скорой помощи им. Склифосовского, было не больше шестисот метров. Поля не глядела, что надевает, босая нога долго не хотела влезать в кожаный ботинок. Невероятным усилием воли ей удалось удержаться и не залиться слезами от внезапного ужаса. Наспех одевшись, она вылетела на улицу. После падения перестала соблюдать осторожность, ударялась плечами о прохожих. Беспомощность заливала глаза, холод склеил мокрые ресницы, отчего весь мир превратился в пятнистую мозаику, которая быстро вращалась в разные стороны. Ноги разъехались, и она упала. Она привстала на локтях и взглянула на лежащую на тротуаре рекламную листовку с надписью «Берём всё», тихо завыла, поднялась и продолжила бег.

Т

Она была первой красавицей на курсе. Когда она входила в римскую аудиторию своего знаменитого университета, добрая половина зала задерживала дыхание, провожая взглядом её голубенькое платье, а другая отсыпала ей большую порцию зависти, но она не обращала внимания ни на тех ни на других, поскольку от рождения была стеснительна. «Татьяне» через день цитировали письмо «Онегина», а она, краснела, исчезала за учебниками, сохраняя, как драгоценность свою девичью честь, но молочные крупные горошины её платья притягивали всё новых тайных и явных обожателей.

У неё была особенная походка, казалось, она летит, не касаясь паркетного пола, и, повинуясь её очарованию, толпа воздыхателей была похожа на хвост павлина, длинный и постоянно следующий за ней. Их компанию называли золотой молодёжью, они были детьми больших учёных или крупных врачей, партийных функционеров и высокопоставленных военных. Влиятельный отец, был олицетворением советской мечты о карьере, встречал Фиделя Кастро, во время поездки по Союзу. Стоя в парадном строю, отец был удостоен чести пожать революционеру руку и скупой беседы с ним. Фидель вручил продолговатую коробочку тех самых недоступных в советской действительности кубинских сигар, которые хранились в семье как реликвия полвека. Никто не отваживался их распечатать, что было досадной ошибкой, поскольку, когда через десятилетия наследники всё-таки вскрыли коробку, они обнаружили рассыпавшуюся в мелкую пыль труху, а не табак.

Однажды между парами, она шла по дубовому настилу кафедры истории коммунизма и внезапно увидела его. Долговязого и трогательно ушастого. Его обаятельная улыбка была подобна тепловому удару, от внезапности она едва успела сесть на скамью, ноги подкосились. Её неожиданная острая влюблённость была как наваждение, она тонула в ней, теряя самообладание. Он, заметив, как она глядит на него, в первый же день признался в своих чувствах: любовь обрушилась, как лавина.

Они бродили ночи напролёт, он драл цветы с городской клумбы и читал стихи, таскал виниловые пластинки Битлов и остроумно шутил. Она отчётливо ощущала себя невесомой и совершенно свободной словно воздух. Против воли разъярённых родителей вышла за него замуж, согласившись на скитания по общежитиям и студенческим столовым. У них родилась дочь, совмещать институт, и материнство было сложно, но она чувствовала себя счастливой, растворяясь в ежедневных заботах. Но счастье оказалось коротким. Она поймала его на измене, грязной, непостижимой; лавина с грохотом обрушилась на землю, раздавив мечты. Шёл второй месяц её беременности. Получив болезненный удар, она решила, что ребёнка не будет, и сделала аборт.

Операция была нелегальной, по знакомству отца. Он привёл её к врачу, укоряя дочь за глупость и за то, что она не прислушалась к его мнению при выборе мужа. Послеоперационные осложнения были тяжёлыми, её пришлось отправить в центральную больницу. Больше детей она иметь не могла. Несмотря на это, отец не дал ей уйти от мужа. Со временем её супруг добился положения, вовремя сориентировался на обломках страны и погрузился в новые товарно-денежные отношения с такими же, как он, вороватыми чиновниками и бандитскими авторитетами. У неё было всё, чего не могли позволить себе простые женщины, но невозможность родить давила, не давая пить, есть, а иногда и просто дышать.

И произошло чудо. У неё родилась внучка. Она взяла её на руки, и вся женская суть восторжествовала; прижала новорождённую девочку к себе и поняла, что никому никогда её не отдаст, даже если ради этого придётся спуститься в ад.

После того как дочь с мужем укатили заниматься собой в столицу, она возликовала. Когда молодая пара развелась и отец ребёнка сказал, что приедет за дочерью, она выдала ему такое количество угроз, как будто они не родные люди, а кровные враги на бандитской разборке, и со всей материнской остервенелостью заявила: если он явится на порог, она его застрелит. После чего выпросила у мужа дамский браунинг, якобы для безопасности, клятвенно пообещав ему никогда его не применять.

Иногда морок развеивался, и она ясно понимала, что натворила, но, только представив, как у неё забирают внучку, она каждый раз «умирала», а потому гнала мысли об этом и продолжала морочить голову самой себе, надеясь, что всё как-то наладится. Шло время, внучка росла, и она стала замечать страшное: ребёнок тянется к отцу; она знала, что втайне от неё они общаются по телефону, и поначалу не мешала, но «папы» быстро становилось всё больше в жизни Полюшки, и она испугалась…

…и отняла у ребёнка телефон. Соврала, что его украли. Она подарила ей новый, однако выбросить старый не решилась, и много лет просматривала сообщения.

Полина поначалу переживала, что не выучила папин номер наизусть, и терзала бабушку просьбами вспомнить хотя бы одну цифру, но та не помогала, а, наоборот, только запутывала воспоминания. Однажды после очередной такой попытки они поссорились, и бабушка долго не могла успокоиться, всё кричала, что все бросили её, и она единственная, кто у неё остался, единственная, кто её по-настоящему любит. Она видела, как плохо девочке, но страх одиночества опьянял, она хотела, чтобы родители ребёнка никогда не появились. Со временем Полина смирилась со своим сиротством и перестала вспоминать о них вслух, видя, как эти разговоры расстраивают бабушку.

Когда изменник-муж нашёл любовницу намного моложе неё и съехал, она была даже рада, что всё наконец-то закончилось. Она увезла Полюшку в провинциальный городок и поселилась в маленьком частном доме, никому не сообщив адреса. Там они и жили, пока Поле не исполнилось двадцать лет.

И

Это случилось перед Новым годом. Полина поднималась на свой двадцатый этаж «Башни на Набережной» в «Сити», и в пассажирском лифте вместе с ней ехал начальник отдела. Помятый мужчина средних лет, застрявший в позднем пубертате, выглядел скорее как инфантильный подросток, а не как менеджер. Сейчас этот стареющий фанат вечеринок переживал психологическую драму развода, силясь понять, почему благоверная предпочла простого врача скорой помощи, который и получает меньше, и одевается плохо. Перекинувшись с Полиной дежурными фразами, он заставил её взять билет в театр. У него не было настроения идти, но не пропадать же добру, тем более в первый ряд и не куда-нибудь, а в «Современник». Вечером Полина отправилась в театр.

Немного послонявшись по Чистопрудному бульвару, Поля поднялась через колоннаду в фойе, где висели портреты отцов-основателей и крохотные макеты декораций. На удивление публика оказалась молодой, она слышала, что свидания в «Современнике» или РАМТе были популярнее ночных клубов и баров, но не очень-то в это верила. Прозвучал второй звонок, и она вошла в зал; место рядом с ней занимал высоченный, как флагшток, молодой человек. Полина и сама была не маленького роста, но этот индивид выше неё на голову.

В его бледном лице вдруг обнаружился необычайно мощный магнит, ей так ужасно хотелось разглядывать его, он сидел совсем близко, от этой мысли её лицо стало горячим. Он был такой взлохмаченный и кудрявый, что Полина непроизвольно улыбнулась. Пыль сцены серебрилась в лучах софитов, осыпаясь на его голову. Полина вдруг захотела, чтобы кудрявый смотрел только на неё.

Настойчивый голос из громкоговорителей вежливо попросил отключить сигналы мобильных устройств и не производить фото- и видеосъёмку. Выполнив требования, Полина положила телефон на колени и уставилась на сцену, но действие её не увлекало: украдкой, когда магнетический сосед отводил взгляд, она рассматривала родинки, обильно рассыпанные по его лицу, и поражалась, почему они не отталкивают её. Она уловила его запах и представила кудрявого в своей постели, отчего дыхание сделалось прерывистым, она мяла дрожащие пальцы, но фантазии не отступали.

Внезапно на сцене раздался оглушительный выстрел, Полина вздрогнула, и мобильный полетел на пол. Потянувшись за телефоном, она треснулась лбом о лоб соседа, который одновременно с ней потянулся, чтобы поднять его. Удар был такой силы, что перед глазами поплыли пятна. Сморщившись, потирая ушибленные лбы, они посмотрели друг на друга…

…и встретились взглядами.

— Простите, — сказал он.

— Это вы меня, — ответила она.

Снова уставились на сцену. Полина не могла отогнать мысли о нём, фантазия несла её в неизведанном направлении, и кровь приливала к лицу всё сильнее. Ей казалось, что от него исходит жар, она ощущала это через ставшее тесным платье и тщетно старалась отодвинуться как можно дальше. Как только спектакль был окончен, и актёры вышли на поклон, она соскочила со своего места и понеслась в гардероб. Выскочила на улицу, остановилась у чёрной глади незамерзшего пруда, глубоко вдохнула. Холодный воздух успокаивал, и помутнение отступало.

— Девушка, вы сумку оставили, — услышала она гром в декабрьском небе. Он стоял перед ней и приветливо улыбался. Она оцепенела, не понимая, почему её пульсирующее тело существует отдельно от головы.

— Полина.

— Валера.

Их свидания были похожи на праздник, но без того пошлого веселья, которое принято называть «праздником»; это был особый восторг и удивление друг другом. Она сделалась легче воздуха и то взлетала, то плавно опускалась. Чтобы побороть гравитацию, никаких усилий не было нужно: она легко отталкивалась кончиками пальцев от произвольной поверхности и взмывала. Утром серое небо вызывало в ней непостижимую радость, снег хрустел под ногами, и она, пританцовывая, мчалась в свой прекрасный офис, чтобы скорее вернуться, упасть в объятия Валерки.

Они ходили на ледовый каток и мёрзли на колесе обозрения, цедили глинтвейн, долго бродили по заснеженным бульварам и грелись в трамваях. В какой-то момент она опять стала Полюшкой. Счастье было таким внезапным, что невозможно было поверить, она прижималась к нему, и её кожа прирастала к его; она была словно ветка, оторванная от дерева и приставленная обратно. Ночью они растворялись. Теснота лопалась, из дрожащих прорех прорывалась свобода. Биение литавр оглушало, она ощущала эти удары самыми дальними уголками тела. Прилив волнами делался сильнее, она чувствовала его солёные капли. Млечный путь озарял комнату, расцвечивая тёмный потолок перламутровыми тонами. Они поднимались и падали, повинуясь силе притяжения, чтобы следующим московским утром всё повторилось, и она, чуть рассеянная, бежала в офис, нетерпеливо ожидая новой встречи.

Он, только закончивший ВГИК по специальности «режиссура кино и телевидения», готовил свою первую работу, и, собираясь съёмочной группой, они обсуждали детали постановки камер и сюжетные повороты, звуковые дорожки и шумовые эффекты, актёрские лица, образы.

Она молча стояла за его спиной, осторожно держа его за плечи. Поля не хотела ему мешать, но не могла себя остановить. Наклонялась и целовала мочку уха, следя, как кожа покрывается мурашками, а он оборачивался, его зрачки расширялись.

Он, окрылённый своим чувством, творил размашисто, без полумер, убеждая этим всех, кто участвовал в картине, что она обязательно состоится и перед ними — будущий крупный художник в самом начале своего творческого пути.

Полина была счастлива оттого, что он просто рядом. Ей больше не хотелось мести или чьих-то страданий, всё это исчезло в ней, она ничего не выгадывала, даже если бы он сказал ей, что они всю свою жизнь так и будут ютиться в чужих мансардах, она всё равно осталась бы с ним.

И

Когда Ермак шёл со своим казачьим войском мимо задумчивых озёр, он приметил огромную плешивую гору. Этот суровый лысый холм, окружённый первобытной природой, остановил его. Он присел на свою походную сумку и понял: это место особенное. Он распорядился воздвигнуть на горе крест грандиозного размера. Красота содеянного была монументальна. Бескрайние озёра и бесплодная гора венчались с тех пор выщербленным дождями и ветром распятием. Люди, пришедшие под сень Голгофы, возвели плотину, укротили воду, построили литейный завод. Века сменялись один за другим, маленький заводской городок на плотине дышал своей жизнью, почти никак не реагируя на перемены внешнего мира.

Там она и родилась. Родители дали ей царское имя — Елизавета, но она занималась своими делами, никогда не мечтала ни о чём значительном и редко отрывалась от леса и лошадей. Её мать вкалывала на фарфоровом производстве, а отец, весь пропитавшийся машинным маслом, соляркой и перегаром, чинил бесконечно ломавшуюся железную технику. Родители хотели для дочери другого будущего, и Елизавета пошла осваивать художественное ремесло. Учёба не приносила никакой радости, монотонная жизнь кружилась, как колесо плотины, и она точно знала, где, с кем и как она проведёт следующую неделю и следующую за ней тоже.

И произошло чудо.

Был обыкновенный день, они томились за партами на уроке народной росписи в своём 7 «А». Скрипучая дверь распахнулась, и в неё неторопливо протиснулась Евграфия Павловна со своим от рождения недовольным жабьим лицом и длинной указкой, которая применялась в воспитательных целях. Она заявила, что в классе пополнение, и, нравится им это или нет, они должны любить и жаловать новую ученицу.

И в двери показалась она.

Длинная и тощая, но излучавшая такое достоинство, словно она спустилась с греческого Олимпа в гости к самому Ермаку. Судьба в лице нетленной Евграфии Павловны связала их на годы, посадив за одну парту. Полина переехала к ним из большого города, и этот факт делал её настолько интересной и загадочной, что Лиза почувствовала себя той Варварой, которой на базаре оторвали нос за оголтелое любопытство, чем больше она узнавала о соседке по парте, тем больше увлекалась. Девочки сблизились. Полина почти ничего о себе не рассказывала, пробуждая в Елизавете жуткий интерес. Что бы она ни делала, всё у неё получалось совершенно особенным. Каждое действие Лиза соотносила с ней, она хотела, чтобы у неё была сестра, такая же, как Поля. Её молчание намекало на жизненную драму, тайна которой распаляла воображение Елизаветы.

Поля не интересовалась мальчишками из класса и не участвовала в девичьей жизни школы. Она была, как та самая обветренная гора, на которой стоит распятие Ермака. Они всё время проводили вместе, и когда Поля что-то рассказывала, Лиза слушала так, будто это самые желанные звуки. Просто растворялась в подруге, надеясь, что однажды та очнётся, тряхнёт своими длинными волосами и морок исчезнет, как будто и не было. Но время шло, а периоды молчания Полины становились только длиннее. Когда они выпустились из школы, Лиза каждый день ходила к ней домой, подолгу не говорили ни слова, перебирали кисти, чистили дощечки для росписи.

И наступил тот день. Полина коротко сказала, что уезжает искать отца. Утром она исчезла. Мука была невыносимой, Лизе казалось, что из-под ног выдрали опору, и мир обрушился. Полина сбежала в Москву. Легенды о столице в её краях всегда заканчивались смертью. Но то притяжение, которое Лиза ощущала к Полине, пересилило все страхи. И она решилась на немыслимое: выкрала материнские деньги со сберегательного счета, взяла билет на поезд и через несколько часов отправилась в путешествие — с холщовым рюкзаком, паспортом и ощущением грядущих перемен.

Выйдя на Казанском вокзале, она написала Полине сообщение, присела на парапет у входа в зал ожидания и замерла. В тот момент, когда она ощутила голод и внезапно осознала всю нелепость своего поступка, перед ней появилась она. Поля обняла её и закинула рюкзак на плечо.

О

Медицинская сестра в приёмном покое пила чай из расписного блюдца, не спеша наливала, осторожно дула, чтобы остудить. Каждый раз щурилась, причмокивала от удовольствия и приговаривала: «Ой, хорошо, хорошо». Другой рукой она брала маковую сушку, с хрустом жевала, прихлёбывала горячий чай. Дежурный врач бухтел (видимо, от зависти), что к такому «старообрядческому» чаепитию полагается кусковой сахар, обязательно вприкуску, но сестра «милосердно» отвергала ехидные предложения (так как держала диету и не могла себе позволить лишнего, хотя страшно любила именно такой сахар и видела его даже во сне).

Эта идиллическая картина и дальше продолжала бы веселить окружающих, если бы в проёме автоматической откатной двери не появилась зарёванная девушка с разбитой губой.

Поля, ворвалась как ураган, начала сбивчиво тараторить, однако опухший рот делал речь неразборчивой, и она быстро сорвалась в истерику, что сделало разговор окончательно невозможным. После нескольких попыток объясниться она услышала громогласное: «Там посидите», — увидела в отверстии прозрачного ограждения стойки регистратуры указующий перст.

Она ходила вдоль стены, но постоянно попадала под ноги врачей и мешала проезду каталок; один из медбратьев отправил её в сторону кушеток в зале ожидания, и Поля села на одну из них. Сестра в окне сказала, что сейчас информации по требуемому пациенту у неё нет, но как только что-то прояснится, она позовёт. Теперь единственное, что могла Полина, — это успокоиться и ждать. Но какое, к чёрту, спокойствие — она пыталась понять, откуда у Валеры пистолет. Может, это реквизит для съёмок?

На соседней кушетке сидела женщина небольшого роста. Она еле заметно покачивалась вперёд и назад, и чуть слышно подвывала, слёз в пересохших сливовидных глазах уже не было. Полина столкнулась с ней взглядом, и женщина запричитала:

— Да как же это, как же это, Коля, — эти монотонные причитания нагнетали нервозность, у Полины задрожали руки. — Как я тут без тебя?

— Женщина, что вы раньше времени его хороните, некаменный век, у нас хорошие врачи. Идите, воды выпейте, — успокаивала пожилая уборщица, мывшая пол. Но истерика только усиливалась, завывания стали такими громкими, что заглушили звук раций врачей «скорой помощи». Она напоминала похоронную плакальщицу, которых Полина видела в деревне, и Поле показалось, что она сама присутствует на похоронах.

— Да замолчите вы! — прокричала Полина, метнула в плакальщицу волчий взгляд, и слёзы брызнули из глаз; сжала челюсти, так что разбитые губы снова стали солёными от крови, встала и вышла на улицу.

Стоя под полукруглой колоннадой старого дома графа Шереметева, Поля глубоко вдохнула, подняла глаза, чтобы накатившие слёзы впитались обратно, увидела золотой крест на куполе больничной часовни, и направилась туда, ждать чуда больше было неоткуда.

В

Поля сегодня задерживалась на работе до утра, её компания участвовала в выставке, и Полина, назначенная ответственным лицом, уехала на площадку проверять монтаж оборудования. Валерку она предупредила. Он должен заехать, чтобы перевезти тяжёлые подрамники для картин, которые ей подарили владельцы соседней художественной мастерской, когда она, однажды разговорилась с ними и показала свои эскизы. Часть из них Валера предложил хранить у себя, так как с появлением соседки в мансарде стало тесновато. Полина позвала Лизу — пока та не обустроится. Работу исполнительная Елизавета нашла быстро; обычный офис, зато теперь она могла жить самостоятельно, на аренду жилья хватало, правда, сняв себе комнату в Царицыно, продолжала ночевать у Поли. Это мешало встречам с Валеркой, но выставить подругу Поля не могла. Лиза сегодня оставалась у неё, и Полина сказала, что будет под утро, когда всё подготовит к приёму посетителей.

Ночная стройка на объекте шла бодро и по графику, не требуя контроля, и она тихо обмякла на спинке стула. Проснулась оттого, что её тряс за плечо прораб. «Поль, вызывай такси и поезжай домой, здесь я уже без тебя справлюсь, осталось-то совсем ничего, ну чего ты спишь на сквозняке?» Вначале она отнекивалась, но вскоре сдалась, взяв с прораба клятвенное обещание: если что-то пойдёт не по плану, он ей немедленно позвонит.

Тихо разувшись за дверью, чтобы не будить Лизу, на носочках зашла в тёмную комнату, которая освещалась только светом мобильника. Когда глаза привыкли к полутьме, она разглядела недопитую бутылку красного вина и два бокала. Лиза спала, её голова лежала на плече парня. «Вот тебе и тихая Лизонька», — Полина подошла ближе. Внезапно невидимая спица воткнулась в грудь. Это было Валерино плечо. Поля сорвала одеяло.

Представшая картина была странной: Лиза лежала, забросив на него ногу, головой на плече, совершенно голая. Он лежал на спине, полностью одетый. Лиза проснулась и вытаращилась на Полину, Валера даже не проснулся.

— Чтобы завтра же тебя здесь не было, убирайся, ясно? — прошипела Полина и выбежала из комнаты, из парадного. Она неслась по улице, запинаясь и путаясь в собственных ногах, тихо выла и содрогалась от детской икоты, вытирая слёзы рукавом. Выбившись из сил, перешла на шаг и шла, шла, шла... «Как он мог так с ней поступить? Как она могла с ней так поступить? Предатели!» Её мутило.

«Меня уничтожают! Что со мной не так? Неужели меня просто нельзя любить? Дура! Какая же я дура! Развесила уши, размечталась о долгой и счастливой жизни, нет никакой долгой и счастливой, есть только страдания! Уеду, уеду хоть куда, хоть в горы, хоть в лес, вся эта любовь — это болезнь, реальна только боль, вот она, вот её сколько. Сколько нужно ещё выдержать?»

Светало, бледность разливалась по гробовой доске неба, крикливые вороны обсуждали редкие автомобили. Идти было некуда, Полина отправилась назад, достала телефон и заблокировала обоих. Вернулась уже днём, поднялась. Комната была такой же, как вчера, только вино со стола убрали. Кроме неё не было никого. Она, не раздеваясь, рухнула на постель, сознание провалилось во тьму.

Полине, чудилось, её облили нефтью, липкой жижей, которая к тому же самовозгоралась при малейшем воспоминании. Она совсем перестала есть: если в минуты глубокого бессилия она с омерзением заталкивала в себя что-то, её тут же тошнило. В один из одинаковых вечеров ей пришла в голову кошмарная мысль: может, она беременна? Спустилась в аптеку, приобрела тест. Ощущая дыхание сумасшествия.

Полина мать вернулась из Москвы почти безумной. Внешне она не выглядела потерявшей рассудок, в худшем случае — человек с неврозом. Внутренне же полностью утеряла способность разумно оценивать свои поступки. После чудесного исцеления и нарушенной клятвы она попыталась восстановиться в театре, но свято место пусто не бывает, и там уже трудились не менее талантливые и также мечтающие о карьере артистки, у которых имелось серьёзное преимущество — они были моложе. Она ввязалась в подковёрные драки, однако довольно быстро сдалась, и ей пришлось съехать в провинциальный театр, где была обещана проба.

Несмотря на ореол опытной московской дивы, главную роль всё-таки не получила, довольствовавшись маленькой, второго плана. Правда, она не осталась без внимания: привлекла начинающего, но талантливого юного тенора, который не мечтал о столице, но в своём городе уже стал звездой. Странные отношения то сводили, то разводили их, но несмотря на это они расписались. Следующие девять лет жили как муж и жена, хотя больше это смахивало на растянутый во времени развод. Его популярность росла: цветы, восхищённые почитательницы, пьяные банкеты после спектаклей. Она же ввиду строптивого характера теряла одну роль за другой, и в какой-то момент режиссёр от неё утомился, попросил написать заявление на увольнение по собственному желанию…

За все эти годы она лишь изредка говорила с Полиной по телефону, но ни разу не предложила ей приехать. Очередной скандал с мужем переполнил чашу терпения, и он ушёл. Развод был быстрым, так как ничего общего вместе они не нажили. От полной безысходности, в тяжёлой депрессии, под грохот рухнувших амбиций, которые стоили десяти лет жизни, мать вернулась в холодный родной город.

Полина наотрез отказалась говорить с ней, она демонстративно хлопала дверью своей комнаты, когда мать приезжала на выходные, и не выходила, чтобы даже случайно не пересечься.

И тогда понимание, что от неё отвернулась даже дочь, она осталась одна, довершили её безумие.

Мать начала втираться в доверие к дочери, на оставшиеся от театральной карьеры деньги купила ей компьютер, выкрасила волосы в малиновый цвет и собрала рок-группу, которая нескладно пыталась играть кельтскую музыку. Взяв себе эльфийское имя, красовалась в безразмерных греческих тогах с бараньими рогами на голове, стуча в большой ивовый бубен из козлиной кожи.

Она понимала, что восстановить отношения с дочерью практически невозможно, и начала всячески наговаривать на отца Полины, выставляя себя жертвой его чудовищного характера.

Бабушка молчаливо поддерживала эти лукавые наговоры, правда, её лицо при этом делалось серым. Напористость, с которой мать лезла в дела Полины, отвращала от любого нового увлечения, и в какой-то момент Поля решила, что больше не хочет быть с этими людьми рядом, пусть её папаша оказался сволочью и бросил её, но полоумное лицо матери она видеть уже не могла, не хотела.

Единственный человек, который удерживал её от бегства, — это бабушка, слёзные просьбы не бросать её вызывали в Полине болезненные приступы жалости.

Однажды ей пришло короткое сообщение:

«Здравствуй, мама немного рассказала про тебя, я горжусь тобой, я бы хотел, чтобы ты услышала мою версию того, что произошло с тобой и со мной, в этой мясорубке уже пятнадцать лет крутят не только тебя, но и меня, напиши мне, люблю тебя, папа».

Произошёл грандиозный скандал, от ужаса и потрясения Полина вопила, стараясь выяснить, что мать рассказала про неё отцу; хуже всего было враньё, говорила «они много лет не общаются», а выясняется — всё это ложь, да она ещё и докладывает ему! Она в припадке бешенства, заблокировала отца везде, где только смогла, и, прооравшись, сообщила обоим, что не хочет иметь с ними ничего общего.

На следующий день объявила: её пригласили в крупную столичную компанию, и она съезжает.

А

Тест оказался отрицательным. «Ну хоть одна хорошая новость». Полина оделась и спустилась на уснувший бульвар.

Птичьи перья бледного снега замирали, зависали в пространстве, налипали на острые чёрные ветки, сгибая их ниже; хмурые фонари на витых столбах заливали висящие лапы белым светом. Колючий воздух клубился, рассыпаясь тысячей игл. Скрипучая каша затопила аллею.

«Как можно быть такой слепой? Что я пропустила?

Он не похож на похотливого придурка, я его знаю, коллекционирование женщин как спортивных кубков — это не про него. Тогда что? Чего ему не хватало? Внимания? Всегда была с ним столько, сколько он хотел, давала время побыть одному, заниматься своими делами. Диалога? Мы болтали без остановки, у нас не было запретных тем, когда человек хочет поговорить и не может — это должно быть видно, я бы догадалась, он был откровенным. Не доверял мне? Но я никогда не давала ему повода сомневаться во мне. Постели? Но между нами было волшебство, выглядел счастливым, такое сыграть нельзя, я бы почувствовала!

А она? Что может толкнуть на измену дружбе? Она что, любит его? Вряд ли! Это не укладывается в голове! Это всё какой-то глупый, абсолютно идиотский, ничем не объяснимый поступок. Если его что-то не устраивало, мог просто подойти и поговорить, а это выходка ребёнка, может, он и есть тупой мальчишка, который играл с ней, тогда он ошибся с выбором профессии, он актёр».

Темнота накатывала ядовитыми волнами, минуты рассудительности сменялись часами бессвязного бреда. Видя её состояние, на работе дали недельный отпуск, и Полина бесконечно сидела посреди запертой комнаты, апатично глядя в мансардное окно. Он приходил, она его не пустила, он просидел под дверью всю ночь, она не открыла, они сидели, навалившись на дверь с разных сторон, пока утром его не прогнал консьерж.

Поля простила бы, если бы понимала причину, но она не видела её, и эта необъяснимость не позволяла отпустить снова и снова обжигающую болезненную обиду. Полина потеряла счёт времени в поисках ответа на один-единственный вопрос: как всё это случилось? Слушать его она не хотела, боялась, что может дрогнуть и впустить его обратно в свою жизнь.

Просыпаясь утром, она каждый раз твёрдо решала: страдания пора прекратить! Сегодня же начать новую счастливую жизнь! Поля сползала с кровати, шла умываться, чистила зубы, выходила за кофе, направлялась в художественный магазин, покупала кисти, пила глинтвейн у Чистых прудов, гуляла на Покровке и Маросейке, слонялась на Китай-городе и, окончательно выбившись из сил, возвращалась домой. Но, ложась, она не могла прогнать воспоминания: он со своим ростом не умещался в постель, да и в ширину было тесно, приходилось устраиваться немного сверху, на нём. Она чувствовала его присутствие рядом. И тогда чёрный прилив накрывал её снова, и солёная леска резала лицо. Избавления не было, как и жизни. Когда она, измученная, засыпала, сон был кратким и страшным, она заставала Валеру за изменой снова и снова в разных местах и с разными женщинами. И однажды, проснувшись от собственного сдавленного крика, она решила, что больше не хочет так. Любовь приносит ей только боль и страдания. «Когда человек рождается, ему больно, когда погибает, ему тоже больно, получается, и любовь тоже боль для того, чтобы ты вырос; но зачем этот рост — вырастить чёрствого человека-мазохиста? Почему они решили, что с ней так можно? Они все! И мать тоже! Все считают, что она беззащитная и не даст отпор, ошибаетесь, я не груша для битья, не бессильная девочка! Видимо, для того, чтобы тебя не били, нельзя показывать свою слабость, иначе тебя ударят! Даже отец!»

Она схватила телефон и отпечатала: «Ну, здравствуйте, папа!»

Ответ пришёл через полчаса: «Здравствуй, родная, только не блокируй, давай встретимся, дай мне хотя бы пятнадцать минут, чтобы я мог объясниться, а потом поступай, как считаешь нужным».

Видеть его она не хотела, но у неё были вопросы, а он мог ответить; сухо согласившись, они договорились встретиться на следующий день в амфитеатре на Хохловской площади. После этого Поля быстро заснула и спала как ребёнок, ровно и спокойно, никаких снов и мучительных кошмаров.

Проснувшись утром, она поймала себя на удивительном чувстве: как будто при всём понятном ей смятении она ощутила давным-давно забытый покой, земля перестала уплывать из-под ног, и она почувствовала себя уверенно. Полина решила держаться холодно и с достоинством, никаких слёз или хамства, никто ей больше не причинит боль, он и отцом является только биологически, просто выслушает и спросит: «Каково это — бросить собственного ребёнка?» — после чего навсегда вычеркнет его из своей жизни.

Приближаясь к Покровскому бульвару, когда до места встречи оставалось каких-то пятьдесят метров, Поля испугалась и остановилась. Вот так вот просто? После стольких лет увидеть его? Никакого хладнокровия в ней не осталось, её лихорадило, пульс лупил так, словно ставил мировой рекорд по скоростному пинг-понгу. Поля втягивала воздух и пыталась унять бурю внутри, но ветер предательски бил в лицо, отчего глаза слезились и удержаться было невозможно; усилием воли она взяла себя в руки и двинулась вперёд.

Отец стоял в самой середине ямой спускающегося амфитеатра, возле руин стен Белого города, на месте которых разбито Бульварное кольцо. Был такой же длинный, почти не изменился, только морщины глубже прорезали лицо, и серебро легко обесцветило голову. Он ходил по маленькому утоптанному кругу, глядел себе под ноги, поправлял поднятый воротник, выпускал облака сигаретного дыма. Отец был таким, каким Поля помнила его с детства. Она приблизилась и без слов застыла напротив. Тот вытянулся струной, смотрел на неё и тоже молчал.

— Здравствуй, — наконец выдавил он.

— Говори что хотел!

— Хорошо, я постараюсь, хоть это и непросто, объяснить тебе всё, — голос дрогнул, он закашлялся.

— Когда ты родилась, я был младше, чем ты сейчас, на два года, ещё ребёнок. Конечно, это не оправдание, но важно для полноты картины, как быть родителем я не знал, я стал таким, каким хотел, видеть своего отца, пять лет вместе…

…А потом случился переезд, и всё пошло наперекосяк, я рассчитывал, что ты приедешь к нам, но было не время, а бабка вцепилась в тебя буквально зубами, не давала даже на каникулы, выяснения отношений привели к разводу…

…Хотя, конечно, это не главное, почему брак развалился, мы были безмозглыми злыми юнцами, неопытными, предоставленными самим себе, и после развода мне запретили тебя видеть. Тогда я решил приехать за тобой, но меня предупредили, что не пустят, а если буду упираться, у меня будут большие проблемы. И вот тогда я совершил свою главную ошибку в жизни! Решил, что судиться, перетягивать ребёнка, как одеяло — неправильно. Я не хотел, чтобы наши скандалы и разборки ломали тебе психику, суд был бы ужасным. Но я понятия не имел, что всё это время мама не жила с тобой, она рассказывала, как вы счастливы и как вам хорошо вместе. Я решил ждать.

Ждал, думал, время всё расставит по своим местам, твоя мать снова выйдет замуж, начнёт заниматься собой и оставит в покое нас, она уймётся, опомнится. Ведь она не могла не понимать, что, отрывая тебя от меня, она вредит и тебе в том числе. Мне нужно было подать иск на определение порядка встреч, но я, идиот, думал, что суд навредит, тебе пришлось бы в нём участвовать, и бракоразводная формулировка «сторонами достигнуты договорённости о содержании ребёнка» продолжала действовать, они меня не подпускали к тебе абсолютно законно. Надо было ехать и драться за тебя, но я наивно считал, что всё само рассосётся, по-другому быть не может, ну год, два, три, и всё наладится.

И я ждал, мы общались только по телефону, но даже этому я был рад, ты росла, у тебя появлялись увлечения, помнишь, ты мне всё своего кота фотографировала и присылала…

…Но после твоего дня рождения, когда тебе исполнилось девять, телефон замолчал раз и навсегда. Я звонил миллион раз, писал сообщения, поздравления — но никто не отвечал, и тогда я понял, что потерял тебя! Искал в социальных сетях, но как только что-то писал, меня сразу блокировали, все попытки поговорить были бесполезными, и я сломался! И перестал искать, я писал тебе сообщения на день рождения и на Новый год, не зная, читаешь их ты или нет. Однажды после стольких лет молчания, мне ответила твоя мать, она написала, что собрала какую-то группу, ей нужны мои связи и контакты для продвижения.

Попытался восстановить с ней отношения хотя бы до приемлемых, пускай не дружеских, но без ненависти, и попросил помощи, чтобы связаться с тобой. Но она ответила, будто ты считаешь, что у тебя нет отца; она может попытаться что-то сделать, но для этого нужно время и много денег. Я был не против, но что-то меня смущало, я попросил её о разговоре с тобой, чтобы удостовериться, что эти деньги нужны именно тебе, но мне было отказано, и вот тогда я, воспользовавшись своими новыми знакомствами в одном ведомстве, узнал телефон и написал, но ты не ответила…

Твоя мать начала забрасывать меня сообщениями, намекая на какие-то чувства, но мне нечего ей ответить, она столько лет изводила меня, что никаких чувств не осталось, всё сожжено. Я не хочу наговаривать. Я пытаюсь её простить. Но в то, что она изменилась, я не верю…

И главное, у тебя есть право меня ненавидеть, я должен был быть рядом, должен был бороться за тебя, теперь я это понимаю. За свою глупость заплатил такую цену, которую трудно представить, я никогда не смогу исправить то, что случилось, но я люблю тебя! И прошу только об одном: прости меня!

Полю колотило.

— Папочка, — выпалила Полюшка, повисла на нём, уткнулась в колючую шею.

Полина возвратилась домой поздно. Грызущая боль, спрятанная где-то глубоко, не утихавшая при этом ни на минуту, испарилась. Грандиозный пузырь прошлого лопнул и вытек солёным морем детских слёз. Она не отпускала руку отца, словно боялась потеряться, жаловалась, хлюпала, смеялась и опять жаловалась, тараторила так, будто прорвало плотину, захлёбывалась, глотала слова. Она снова была Полюшкой, ей хотелось зарыться в него, вскарабкаться на ручки, свернуться и замереть. Под конец она совсем обессилела, почувствовала опустошение, но это была пустота начала, нулевой день сотворения мира.

Поднялась к себе, заметила маленький бледный конверт, сложенный пополам и втиснутый в металлическую раму входной двери. На нём была надпись от руки: «Прочти, пожалуйста». Почерк Валеры она узнала бы из тысячи других. Она уже давно успела обдумать, что сделает, когда он напишет. Выбросит не распечатав. Но рука не поднялась. Поля плыла по размеренному течению, не противилась, находила в этой безропотной покорности умиротворение. Стены были тёмными, мебель огромной, увесистой. Усыпляющий эфир комнатного воздуха плотно пеленал утомлённое тело, монотонный метроном старых настенных часов делал ноги тяжёлыми. Она, не раздеваясь, упала на кровать лицом вниз и провалилась в забытье.

Вибрирующий телефон заставил её открыть глаза. Сообщение от папы. Желает спокойной ночи. Поля встала, переоделась, умылась и обнаружила на полу письмо. Неровно сложенная бумага была измятой, прыгающие строчки толкались друг с другом, некоторые были перечёркнуты несколько раз, внизу вместо подписи был нарисован грустный, плачущий смайлик. Она легла и медленно прочла.

«Здравствуй!

Дай мне всё объяснить! Я хотел забрать подрамники и знал, что будет Лиза. Собрав их, заказал такси, но она сказала, что ты вернёшься с минуты на минуту, и было бы хорошо, если бы я тебя дождался. Я обрадовался, Лиза налила вина, сели за стол, и произошло что-то непонятное, у меня закружилась голова, ноги стали ватными. Лиза испугалась, сказала, что вызовет скорую, а пока мне нужно лечь.

Я лёг — дальше ничего не помню.

Очнулся, когда уже наступило утро, Лиза сказала: приезжал врач, объяснил, у меня переутомление, я должен просто выспаться. Ночью в полусне я перепутал её с тобой, мы переспали, и ты застала нас.

Такого не может быть, я даже не раздевался! Я знаю, в это невозможно поверить, но у нас с ней ничего не было! Я не могу поговорить с тобой, это письмо — мой единственный шанс оправдаться, я никогда, послушай, никогда не изменю тебе! У меня нет объяснения, зачем это понадобилось Лизе, но я не делал этого. Верь мне, прошу тебя! Потому что ты моя жизнь!

Зачем мне такой мир, в котором нет тебя?»

Полина была смущена: что за мутная история? Но, с другой стороны, что она видела? Ровно то, что он говорит, он был полностью одет, это показалось странным ещё тогда, но шок не позволили рассуждать разумно. Во всей истории чувствовалась топорная режиссура, был ещё один человек, с которым Полине захотелось объясниться. Лиза плохо умеет врать, её надо взять на испуг, завтра она навестит «подругу» и вытрясет из неё правду. Она разблокировала Валеру и написала: «Я прочитала, если хочешь, приезжай, мы обо всём поговорим».

Полина проснулась, уткнувшись в грудь Валерки. Его кожа пахла вчерашним примирением. Она ощущала себя изнурённой, но ей было хорошо. Из приоткрытого окна тянуло прохладным воздухом, травяные завитушки на обоях подставляли тонкие лепестки солнечным лучам. Блики рассыпались по лепному потолку, делая его похожим на сияющего далматинца. Настроение слегка омрачала необходимость разговора с Лизой. Она потихоньку выскользнула из постели, пытаясь не разбудить Валерку, живо оделась и вылетела на улицу.

Был обыкновенный, гудящий столичный день. Сретенский бульвар был облеплен мокрой ватой, и строгие фасады подставляли свои подмёрзшие бока редкому солнцу. Лиза обедала в одно и то же время. Полина это знала, и, добравшись в Царицыно, дожидалась её на выходе из стеклянной квадратной офисной башни. Подруга показалась вовремя; увидав Полину, она остановилась и опустила голову.

— Пойдём, авантюристка, поговорить бы.

В молчании они неторопливо шли рядом, спешащие прохожие обтекали со всех сторон.

— Я всё знаю, ты его опоила, рассказывай.

Лиза подняла колючие глаза.

— Единственный способ успокоить пьющего отца, были таблетки. Ты же помнишь, какое он чудовище, когда пьяный, мы с матерью справлялись, обманом подливая этот раствор. — Лиза переминалась с ноги на ногу.

— Но Валера не чудовище! И потом, зачем ты легла с ним?

— Зачем? Зачем? Ты это вряд ли поймёшь, кроме себя и своих проблем, не видишь никого и ничего. У тебя всегда всё было, начиная со школы, самые классные мальчики влюблялись, но ты была на такой высоте, что оттуда несло брезгливостью. Они смотрели щенячьими глазами, а ты их даже не замечала, сколько бы отдала, чтобы на меня хоть раз так посмотрели!

— Ты же знаешь, мне они не нравились!

— Конечно, чувства других людей тебя мало волнуют! А на выпускном они же в очередь становились потанцевать с тобой, но ты отказывала. А я стояла рядом, я была твоей страшной подругой, на которую никто не обращает внимания! Ты же специально выбрала меня, чтобы на моём фоне выглядеть королевой!

— Лиза, это не так! Мы дружили, потому что нравились друг другу!

— Дружили, вот спасибо, а я-то не могу никак слово подобрать, что же у нас было! Ведь так поступают настоящие подруги! Они берут и уезжают в свою Москву, оставляя тебя в полном одиночестве, с пьющим отцом и дурацкой матерью. Ты даже не спросила, хочу ли я поехать. А может, я согласилась бы? Нет, вас это, Ваше Величество, не волнует! А Валера? Это же моя мечта! — У Лизы потекла тушь. — Работает в кино, добрый, красивый, умный, талантливый — и снова твой! Да что же я, так и буду всю жизнь в тени? Хоть на минутку побыть на твоём месте, стать желанной и нужной, когда от тебя все сходят с ума! Но нет, он тоже не смотрел на меня! Ты должна испытать всё, что чувствую я. Вот тебе изменили, больно, да? А мне так больно всегда, я так живу! Ты ничего не знаешь об этом!

Полина глядела на Лизу, замёрзшие руки дрожали.

— Если обидела тебя, прости, я никогда не хотела этого! Ты была моей единственной подругой, я любила тебя!

Несколько секунд тишины превратились в бесконечный гнетущий гул.

— Поль, ты меня тоже прости, я такая дура! Я не знаю, что это было!

— Ты не понимаешь, через что я прошла в жизни! Сколько всего я вынесла! Но прощаю тебя! Я не держу на тебя зла! — Полина сжала кулаки и спрятала их в карман.

— Правда? Простила? Мы подруги, как раньше?

— Нет, мы не подруги, друзья не предают! Тот, кто предал тебя однажды, сделает это ещё раз!

Полина выдохнула, развернулась и направилась в сторону метро. За спиной Лиза звала её всё громче и громче, срываясь на визгливый крик. Шаги давались Поле тяжело, но каждый новый был чуть легче, вязкое болото отпускало, режущие звуки тонули в городском шуме, перестраивались в привычную симфонию механических устройств и случайных обрывков разговоров. Тёплый воздух подземелья метрополитена увлёк Полину, и она растворилась в людском море.

!

…Церковь Троицы Живоначальной при институте Склифосовского мало изменилась за прошедшее столетие, в её молочно-мраморном наряде ощущался больничный запах, сапфировые кессоны на сводах и потолках напоминали Екатерининские дворцы. Алтарь разделялся на части стройными колоннами с янтарными капителями, а сверху над царскими вратами парили меловые фигуры ангелов.

Полина, войдя внутрь, совсем не понимала, что следует делать и куда идти. Но ожидание новостей о состоянии Валеры до такой степени измотало, что храм показался единственным местом, где можно попросить для себя чуда. Взяв свечу в церковной лавке, она поставила её у иконы Богородицы и закрыла глаза:

«Господи!

Я не знаю, есть ты или нет, но, если ты есть, помоги!

Я не знаю, старик ты с бородой на облаке или вся Вселенная.

Я верю, что должен быть незримый мир и порядок!

И если Ты Вселенная, то прошу Тебя, услышь меня, такую маленькую, даже не мошку, а просто пылинку, помоги мне, прошу Тебя!

Я так долго жила в темноте, столько страдала, и вот когда случилось чудо и боль прошла, не отбирай у меня Валеру!

Даже если мир устроен Тобой как весы! И для того, чтобы что-то получить, нужно что-то отдать, не забирай его!

Господи, я прошу, не забирай!

Я люблю его!

Я не знаю, как жить без него!

Мне никто, кроме него, не нужен!

Если тебе нужна жизнь, возьми мою. Если нужна кровь, возьми мою, Боже! Только оставь его!

Пожалуйста!»

В тишине храма было слышно потрескивание алтарных свечей и тихую молитву, которую произносила пожилая женщина. Поля медленно вышла на улицу, остановилась, ночь наводняла собой всё пространство от неё и до самой Большой Медведицы. За кованым забором мир гудел. В этом шуме автомобилей, многолюдном чумном городе ей захотелось вдохнуть так глубоко, как она никогда не дышала, воздух заполнял лёгкие, делал невесомой, будто она воздушный шар. Ещё один вдох, и ещё, пока у неё не закружилась голова…

— Хорошо на воздухе! — Рядом стоял человек в зелёном капюшоне и курил приторную, пахнущую вишней сигарету. Поля вспомнила этот запах, её отец курил вишнёвый табак.

— Да, хорошо.

— Вот батюшки говорят, что если людей соединил Бог — или Вселенная, уж как вам будет угодно, — их ничто не может разъединить, — незнакомец говорил вполголоса. — Но вот в чём дело: что угодно может разъединить людей!

— Может быть, — Поля пыталась разглядеть лицо незнакомца, но в тёмном капюшоне маячил только уголёк сигареты.

— Но если людей унесло друг от друга, это значит, что как-то их неправильно соединили? Вселенная ошиблась? Или так и было задумано? — Он стряхнул пепел в сугроб и неторопливо затянулся. — А может она заставить, принудить их быть вместе? Или она может только указать на нужного человека, показав, как хорошо любить именно его, а избранные уже сами должны держаться друг за друга? Жизнь стоит на любви, без неё остаётся только хаос и тьма, ужас нелюбви. Как может человек отречься от любимого? От самой жизни, пусть хрупкой и неуклюжей? Прогнать её может только избалованный пустоголовый ребёнок, убить свои чувства в себе — преступление! Сказав этим Вселенной, что ты умнее её и сам лучше разберёшься! Это помутнение! Саморазрушение! И всё это существо мира просто обливается слезами, смотря на то, как по дурости и глупости, человек отказывается от чуда! Если ты полюбил, может, сама Природа открыла тебе твой путь? Потому что иначе тьма и холод, в которой ты отбываешь пожизненный срок!

— У вас что-то случилось?

— Ну-ну, все так спрашивают, случилось давно, просто я только сейчас это заметил, — он вышвырнул окурок и неспешно зашагал в темноту.

Возвращаясь в приёмный покой, Поля замешкалась у автомата с водой — у неё жутко пересохло во рту; когда она проходила мимо регистратуры, местная барыня, но уже без блюдца, взглянула на неё немного растерянным взглядом и отвернулась. Полина гнала дурные мысли, но вынести пытку неопределённостью удавалось всё хуже; она уговаривала себя, что справится, этот уродливый сон вот-вот закончится, морок рассеется, она обнимет своего Валерку, в каком бы состоянии он ни находился, лишь бы живой, она выходит его, всё будет хорошо. За стойкой регистратуры показался молодой врач, и о чём-то заговорил с чайной медсестрой. Та кивнула в сторону Полины, врач повернулся и посмотрел прямо на неё. В узком горле яростно застучал пульс, так что она не смогла проглотить воду, которую набрала в рот за мгновение до этого. Врач, не спеша, вышел из-за стойки, и она неосознанно встала, вытянувшись, словно тугая стальная струна.

— Крепитесь, — тихо начал врач. — Ранение оказалось тяжёлым, мы сделали, что могли, в результате обширной кровопотери пациент скончался, не приходя в сознание, он не страдал, очень жаль, я как врач и все мои коллеги выражаем наши глубочайшие соболезнования, держитесь!

Чайная медсестра приблизилась и застыла рядом с врачом:

— На-ка вот, выпей капелек, хоть чуть-чуть полегчает, держи, что сделаешь, жизнь такая! — И она протянула Полине маленький пластиковый стаканчик с режущий нос бесцветной жидкостью.

— Как скончался?

— Умер?

— Это что, шутка такая?

— Он не может умереть!

— А как же я?

— Я его утром видела!

Каждая клетка её тела горела, внутри что-то оборвалось, как будто лопнула нить, в ушах лязгало, Полину мутило. Сердце провалилось куда-то в ноги. Голос её сделался низким и диким, она всё повторяла и повторяла, что этого не может быть, ей отвечали, но она перестала понимать слова, у неё снова пересохло во рту, голова была готова лопнуть от ударов в висках. Врач взял её за локоть, продолжал шевелить бескровными губами; она неудачно попыталась вырваться, её рассудок помутился, и она полетела в непроглядный колодец; пробовала втянуть воздух, но не могла, тошнота накатывала всё сильнее и сильнее, она посмотрела в сторону и, потеряв сознание, осела на кафельный пол…