Серебряные нити Шардена. Пепел и тис

Глава 1. Там, где пахнет мятой и дождём

Дождь над Шарденом, а в особенности - над старенькими черепичными крышами Иль-де-Вирела, столицы Шардена, шел всегда как-то особенным образом — тихо, не поливая улицы из ведра, а будто вкрадчиво, неспешно прогуливаясь по древним улочкам, раз за разом пробуждая запахи камня, травы и старой магии. А заодно - под его пробуждающее, наглое, влиятельное вмешательство попадали и сонные жители, которые хмуро глядели на серую непогоду из-под весьма приятного купола тенлистов.Кстати, тенлисты - новейшая великолепная разработка далекой Мехаэрии (там обучают лучших магов инженерии, отвечающих за все технические новинки Шардена) - тенлисты не просто защищают от дождя, но и могут менять направление ветра вокруг его хозяина, облегчая путь сквозь бурю. Этот зонтик особенно ценится в магических лесах, где часто бывают необычные погодные условия, и в Иль-де-Виреле, ведь с октября моросило порой не переставая, целыми днями. Да, проливных дождей у нас практически не бывало, но ветер порой пробирал до костей, проникая своими ледяными влажными щупальцами под полы плащей; а закадычная подружка этого легкого осеннего бриза - изморось - порой кусала за нос особенно незадачливых и медленных шарденцов. Так что уникальную новинку из Мехаэрии в нашем городе разобрали чуть ли не вместе с лапами Имитра Свиллина.

Ох, как в тот день Имитр расстроился! Он, как обычно, заглянул ко мне в травяную лавку за эликсиром серого рассвета (отлично помогал снять усталость после долгого рабочего дня) - а мирид как раз держал маленький, но гордый магазинчик прямо по соседству с моей небольшой, но такой же гордой бизнес-колыбелью и нуждался в снятии усталости как никто другой. Имитр всегда продвигал в массы новинки из Мехаэрии (ведь он был оттуда родом; и порой был излишне патриотичен) - уникальные теневые ночники, которые отгоняли кошмары и освещали спальню мягким лунным светом; тени-домики для миридов в пути (очень популярны среди гильдии Тенелап), которые позволяли мириду спокойно переночевать практически где угодно; и, конечно, одна из самых любимых мехаэрийских штучек в Шардене среди жителей и миридов - сушёные ягодки с серебристой пыльцой. В Мехаэрии так и не раскрывают секрета их приготовления, но ягодки - до невозможности вкусные - обладали еще и приятным бонусом, на несколько часов усиливая магию. По этой причине строго запрещены в Шарденской академии - по слухам, магистры каким-то образом моментально вычисляли едоков и выставляли с занятий вон. У меня всегда дома была припасена баночка от Имитра - он заботливо угощал меня и Торша, моего мирида, но моей магии нам на двоих было достаточно, поэтому мы лопали ягодки просто потому, что они невероятно радовали вкусом нас обоих.

— Айлин, их как прорвало! - злостно хлопнул рыжей лапой по столешнице Имитр. — Еще и трех часов дня нет, а у меня уже ни одного тенлиста! - Мирид раздраженно хлебнул лунного молока из его любимой кружки с весёленькими клубничками.Имитр заходил ко мне и за эликсирами, и за травами, и просто попить чаю из плачущей мяты, или же - порадовать себя любимым лунным молоком. Имитр, как и все мириды, был ростом чуть выше метра. Ловкий, сухощавый, с густой рыжевато-медной шерстью, блестящей на свету, как расплавленный янтарь. Морда у него была округлая, хитрющая, с лукавыми янтарными глазами и тонкими, вечно подрагивающими усами. Уши всегда были навострены - вдруг пропустит важную новость или сплетню? На Имитре - как и всегда - был любимый красный плащ, усыпанный карманами, из которых выглядывали шестерёнки, ключи и свернутые чертежи. На лбу поблёскивали очки с несколькими сменными линзами, а за поясом постоянно болтались какие-то неизвестные технические штучки, которые постоянно сталкивались с баночкой мёда - неизменным атрибутом всех миридов. Иногда мне кажется, что любого мирида можно подкупить баночкой хорошего мятного мёда - так они его любят. Мы с Торшем всегда были рады рыжему мириду, и он даже периодически помогал нам в лавке, если у него было мало посетителей. Часто в витрине его магазинчика можно было встретить деревянную табличку, где корявым почерком было написано: «Ушёл в «Пеплотравы» - ищите там».

Мириды были чем-то похожи на котов, но в отличие от своих четвероногих копий - мириды были вполне себе самостоятельной расой со своим государством - Миридором. Имитр был родом из Мехаэрии, так как его семья служила там на благо королевской семьи; в Иль-де-Вирел его больше ста лет назад привело банальное желание посмотреть мир - и так ему тут понравилось, что здесь он и пустил корни. Миридор жило тихо, спокойно, работая на процветание Шардена, сохраняя нейтралитет и не принимая участия ни в каких политических распрях и войнах. Мириды, в основном, занимаются торговлей и служением в замках, при Совете и других государственных структурах в целом - мириды очень мудры, умны и расчетливы - а их долгожительство (в среднем мирид живет триста лет) помогает им строить целые семейные империи, не терпящие конкуренции.

Есть и другой род занятий, который идеально подходит миридам - и это полузаконные вещи. Контрабанда, слежка, доставка запрещенных артефактов, мелкие кражи, разведка - всем этим промышляет гильдия Тенелап, которая раскинула свои сети по всему Шардену. Почему полузаконные? Совет прекрасно знал о гильдии, и более того - поддерживал миридов, в особенности - главу Совета - Ауриэль Тенцзар, по совместительству - элериарха, главу Шардена, - периодически давая им тайные задания, с которыми могли справиться только пушистые. Говорят, что мириды не владеют магией, но доподлинно это неизвестно, а сами мириды свои секреты раскрывать не хотят.

— Айлин! - завыл Имитр, вихрем врываясь в мои размышления. — Я пришел жаловаться, почему ты молчишь? - еще немного промедления с реакцией с моей стороны, и его уши точно сравняются по цвету с клубничками на кружке. Я, предчувствуя катастрофу, поспешно вынырнула из-под прилавка, где предыдущие пять минут усердно вела поисковую операцию - Торш куда-то вновь спрятал последний эликсир лунного рассвета.

— Извини, Имитр, Торш опять навел свои порядки та-а-а-к, что я ничего не могу найти. - смахнув прилипшую пепельную прядь волос со лба, выдохнула я. - Так в чем проблема, ты говоришь? Это же хорошо, что у тебя все купили. Большая выручка - починишь наконец свою дверь, которая плохо закрывалась, или что там у тебя с ней было. Или приобретешь себе что-то новенькое в лавку.

Рыжий мирид посмотрел на меня своими ярко-желтыми глазами так, словно я сообщила ему, что разбила его любимую кружку с клубничками. Признаться, я боюсь этого момента больше, чем гнева председательницы Совета - ведь за эту кружку Имитр, думаю, может если не убить, то сильно покалечить - в последний раз, когда Торш заварил себе в ней медоэль, а рыжий это - ой, как некстати - увидел - Торш лишился кусочка меха на хвосте. Эксцентричная натура. Не зря говорят про какие-то пакости - не всегда мирид, но всегда - рыжий.

— Айлин! - он стукнул лапой по прилавку вновь, как будто я не понимала, почему 2+2 = 4. — Поставка из Мехаэрии будет только через месяц! А сезон дождей - в самом разгаре! Я не ожидал такого спроса! Что мне делать?! - протяжно завыл Имитр, роняя голову на многострадальную столешницу - старое дерево завыло в унисон, прогибаясь от резкого удара. Я поморщилась - это выглядело больно - и вздохнула, ведь Имитр имел неприятную привычку чрезмерно драматизировать - повода для переживаний определенно не было.

— Послушай, - начала я, присев напротив него. - Ты же прекрасно знаешь, что кроме тебя - в Иль-де-Виреле никто не торгует товарами с Мехаэрии. У тебя нет конкурентов, - добавила я ободряюще, потрепав его по пушистому уху, которое понуро стремилось к столешнице - мирид что-то невнятно пробормотал в прилавок, но вроде прислушался. - Даже если сейчас объявится какой-то маг или мирид, который будет продавать тоже самое, что и ты - ильдевирейцы пойдут к тебе, потому что твоя лавка стоит тут уже - сколько, напомни?

— Сто лет, - насупившись, пробубнил мирид всё также лежа лицом в стол. Я улыбнулась - король драмы - не меньше!

— Ну? Кто не успел - тот опоздал! - хмыкнула я, ведь проблемы на самом деле никакой не было, мирид просто любил чрезмерно тревожиться, волноваться и переживать. Мне иногда казалось, что это неотъемлемый атрибут владельца любой лавки на центральных улицах - улочке Скрипящих Фонарей и переулке Туманной трели - Шарден никогда не бедствовал, а магазинчики имели свою клиентскую базу, наработанную веками - даже среди людей, не только у миридов, в основном бизнес передавался из поколения в поколение. Мои "Пеплотравы" тоже перешли мне по наследству от мамы, маме - от бабушки, бабушке - от прабабушки... бывали дни, когда клиентов было меньше, чем обычно, но на заработок мы, в целом, не жаловались - что, в прочем, не мешало торговцам иногда поплакать, повыть друг другу в плечо за кружкой медоэля, жалуясь на то, как плохо идут дела. Иль-де-Вирелю определенно иногда требовалась драма, пускай и придуманная на пустом месте.

— Тебе знак - повесь объявление с датой, когда тенлисты будут в наличии, закупи побольше в следующий раз, бери плату за бронь уже сейчас - чтобы ты точно знал количество, которое ты продашь. А можно и ценник повыше сделать, чтобы и тебе еще выгоднее было. - продолжила я, неспешно перебирая листочки лунной шелухи, которой вскоре было суждено стать полуночным отваром - первоклассным снотворным, которое позволяло засыпать без сновидений.

Имитр оживился и подскочил на стуле, чуть не заехав лбом мне по носу - я ойкнула и инстинктивно отпрыгнула, чуть не смахнув всю лунную шелуху с прилавка - старенький высокий деревянный стул всхлипнул, мягкая зеленая подушка вторила ему пыльным "пуфф", шлёпнувшись на пол, а Имитр - залпом допив своё лунное молоко, прихватив с прилавка эликсир лунного рассвета и кинув мне 5 серебрянных дариев - вскрикнул "Бронь! Как же я не догадался! Спасибо, Айлин!" - и, взмахнув полами своего красного плаща - ш-шурх! - стрелой вылетел в дождь - лишь ловец ветра звякнул ему вслед мягким переливом трубочек, бубенчиков и звоночков, завершая эту замечательную утреннюю увертюру своей трелью.

"Вот балаганник, - улыбнулась я, вспоминая эту ситуацию, произошедшую на прошлой неделе. - Надо ему, что ли, побольше лунной пыльцы добавлять в эликсир, чтобы спокойнее был?"

Я натянула капюшон поглубже и припустила через Туманную площадь - центральную улицу Иль-де-Вирела, высоко поднимая подол своего длинного серого плаща, чтобы не задеть грязные лужи. Торш уже давно ускакал вперёд — его серебристая тень мелькнула у поворота, где, стекая в лужицы с черепичных крыш, пела свою незатейливую песнь дождевая вода.

Мы с Торшем этим ранним утром направлялись в травяную лавку - до обеда я сегодня пробуду за прилавком вместе с миридом, а далее - меня ждёт важное заседание Совета. Кажется, все движется к тому, что мне хотят поручить какое-то очень важное задание - судя по полученному утром тенеглассу от Ауриэль Тенцзар, главы Совета - в коротком сообщении она говорила о неотложности и архиважности этого дела.... Ладно, я буду решать проблемы по мере их поступления. Забивание головы тем, что пока еще не имеет значения - еще ни к чему хорошему не приводило. Отмахнувшись от назойливых мыслей, как от приставучих лесных пиккил - я бросила взгляд на Башню Совета, по совместительству - Башню Времени, желая узнать, который час.

Башня, которую ильдевирейцы звали просто Временной, вздымалась в центре Туманной площади, словно игла на циферблате огромных городских часов. Её тёплый камень отливал медью на солнце, а ночью - башня светилась мягким янтарным светом из сотен окон, будто дышала вместе с городом. Она была высока, да, но не холодна — не отталкивающая, а скорее величественно-приветливая, как старшая сестра, что всё видит, но не вмешивается без нужды.

Верхний ярус венчали Главные часы Иль-де-Вирела — огромный круглый циферблат с изящными тонкими стрелками, инкрустированными лунным стеклом - работа лучших мастеров Мехаэрии - ходит слух, что в их создании столетия назад принимал участие сам королевский инженер! Каждые полчаса часы звенели лёгкой переливчатой мелодией, как ловец ветра, а каждый час — раздавался гордый часовой бой. Это был не просто звук— он был чарой, сквозь которую маги чувствовали ход дня, как пульс времени. На Туманной площади, каждый раз, когда часы начинали своё "бом-м-м-м" люди всегда замолкали, прислушивались, будто бы сверяли судьбу по их звучанию. Даже уютными вечерами, когда наша компания - я, Ирис и Эльса, собирались на тёплой веранде книжно-чайной лавки мирида Лавра для того, чтобы перемыть косточки недругам, да пропустить пару пинт пепельного грога - в момент, когда часы заводили свою благородную песнь - мы замолкали, наслаждаясь этим крайне благоговейным моментом, отдавая дань уважения Шардену и Иль-де-Вирелю, а также - почести павшим при восстании Тихого Круга.

Диверсия, в которой я уцелела лишь с помощью благословления богини Этерны и благодаря поручительству Магистра Теней. Это случилось пять лет назад, и восстание стало последним событием, которое потрясло весь Шарден - более не было ни одного столько громкого случая - в целом наше государство, а в особенности столица - Иль-де-Вирел, были очень безопасными. Маги Тени были практически все уничтожены - точно неизвестно, остались ли уцелевшие (кроме меня) любимцы Этерны.

Чем были опасны Маги Тени? В Шардене у всех есть доступ к Общей магии — это как основа, на которой строится всё остальное. Общая магия — это поток, из которого можно черпать силы. Кто-то сильнее чувствует воду, кто-то — склонен исцелять, кто-то — зачаровывать. Вот почему в Шарденской академии так важно сначала пройти церемонию Обретения Отклика — она показывает, к чему у мага склонность, чтобы не тратить годы на ту стихию, бог или богиня которой не благосклонны к магу. Основные направления, которые развивают в Академии, и в целом существующие в Шардене, были следующими: отклик бога Вейлана — вода, пламя, ветер, земля - все стихии. Всё, что можно представить и почувствовать кожей. Очень наглядная магия - самое популярное боевое направление, стихийники очень ценились в Карал Вельторн - альма-матер лигатов, стражей и военных - и, конечно, стихийникам всегда были рады в армии Шардена. Отклик бога Ферона — алхимия, зачарование предметов, работа с механизмами. Тут важна точность, как в черчении - в бою эту магию тоже можно было использовать, но только благодаря зачарованию каких-либо предметов, оружия. Отклик богини Мирас - исцеление, лечение, воздействие на восприятие, создание иллюзий, работа со сном, с телом, кровью, внутренними ритмами. Требует терпения и чуткости. Не у всех хватает устойчивости. Были и боевые маги Мираса - встречались редко - в основном они оставались при целительстве – но, если вдруг на поле боя повстречаешь мага Мираса - лучше обойти его по широкой дуге - нашлёт таких иллюзий, что сам себя убьешь, лишь бы поскорее избавиться от наваждения.

А теперь — самое интересное. Магия Тени. Это не «ещё один бог». Да, действительно, магам Тени покровительствовала богиня Этерна - которая создавала своими тонкими пальцами хитросплетения теней и людских судеб. Тень - это… особенность восприятия, очень редкая склонность. Самая сильная, страшная боевая магия, которая могла сжечь человека - и носителя магии при неосторожном использовании - изнутри. Страшная, леденящая кровь в жилах, боевая магия, благодаря которой можно было мгновенно убить человека или даже нескольких. Маги Тени были сильны, опасны и умели скрываться в тенях, что делало встречу с ними, зачастую, очень неожиданной. Она не даётся врождённо в чистом виде, но проявляется, как только человек сталкивается с Тенью — часто - в момент сильного потрясения, утраты, или даже случайного контакта с древним артефактом или существом. Этерна откликнулась мне в момент, когда я лицезрела смерть моих родителей - я очень смутно, плохо помню события той ночи - лишь знаю, что тогда я совершила своё первое убийство - даже без использования лука и стрел. Тень боятся - и правильно делают.

Когда-то Шарден потерял сотни магов, пытавшихся легкомысленно, без контроля наставников, покорить эту магию. Сильнейшие умы разрывались пополам, сгорали, исчезали в петлях времени, теряли разум, падали замертво в одно мгновение. Потому что Тень — не инструмент. Она — диалог с хитрой Этерной. А многие хотели приказывать магии, не слушая её. Совет объявил магию Тени запретной - во избежание еще большего количества смертей. Так появился Тихий Круг. Не школа — скорее, монастырь на краю бездны. И Магистр Теней, Пятый Лик Совета Шардена, гвардиан Карал Вельторна — господин Эврен Хаэль, единственный, кто не просто подчинил себе Магию Тени, но выжил и остался собой, став лучшим среди тех, кому отклинулась сама Этерна; с позволения Совета и доброй воли Ауриэль Тенцзар - построил путь для таких, как Айлин - детей, которые столкнулись с Тенью. Путь, вымощенный молчанием, страхом и тайнами. В Тихий Круг брали тех, кто уже слышал, кто не боялся темноты, кто пережил боль — и всё ещё хотел знать больше. Правда, дело Эврена оказалось, безусловно, благородным, но неблагодарным, закончившись страшнейшей теневой бойней.

Тряхнув головой и отбросив нахлынувшие воспоминания, я вернула взляд на площадь - окна самой Временной башни были вытянутыми, арочными, с витражами, отражающими мягкий свет от светильников, питаемых старой магией. Вечерами она становилась маяком: её окна тепло светились, рисуя на мостовых рябь огня, и каждый путник Шардена знал — пока горит свет в Башне Времени, город жив, Совет на месте, и мир пока ещё не сломан. В самом верху — Зал Семерых, круглый, светлый, где окна смотрели на все стороны света, а потолок был из стекла, сквозь которое днём струился солнечный свет, а ночью — лунный. Мне очень нравились вечерние заседания Совета - когда мне доводилось там присутствовать, конечно - зал освещался множеством волшебных фонарей, создавая таинственный полумрак, а синие сумерки, льющиеся через стеклянный потолок, добавляли особой сокровенности происходящему.

Городские часы заботливо подсказали - девять утра, в запасе оставалось еще примерно полчаса до первого клиента, а если даже я задержусь - Торш точно не расстроится, если я прихвачу ему кристальных булочек. Мысль о булочках моментально вызвала прилив дофамина, и я, отвлекшись от созерцания великолепных часов и страшно грандиозной башни Совета, свернула на восточную часть Туманной площади. Там, практически как и всегда, моей первой остановкой на сегодня стала неизменная, любимая всеми ильдеверийцами Лавка у Лавра, книжно-чайная, спрятанная между двумя переплетёнными магическими книгами. Именно такими казались её двери, если смотреть под определённым углом: старая игра иллюзии для тех, кто умел их видеть.

Я встряхнула тенлист - Имитр, в прошлый четверг, после нашей беседы, запыхавшись, принес мне один завалявшийся экземпляр в благодарность за совет. На брони тенлистов он в тот день заработал практически столько же, сколько от проданной сотни изобретений! Да, мириды умны и расчетливы, но даже им иногда необходим взгляд и помощь со стороны.

Зонтик, чихнув дождевой водой, аккуратно сложился в небольшой футляр - как продуманно! - меня всегда восхищают такие детали в изобретениях и артефактах. Я потопталась на каменном пороге лавки, сбивая грязь с ботинок, и толкнула входную дверь плечом. Маленький колокольчик над входом лениво звякнул, оповещая об очередном ильдевирейце, который жаждет порадовать себя и близких вкусненьким этим промозглым осенним утром. Аромат лавки моментально обнял меня - тёплым амбре мёда, мятного чая, ароматного кофе и старинных книг. Я улыбнулась, протискиваясь через ряды уютных маленьких столиков и подходя к чайной стойке - дерево скрипело под ногами, тут и там раздавались непонятные шорохи, вздохи - лавка Лавра, будто живое существо, всегда была рада гостям и будто охала "ну что же ты, моя дорогая, в такую погоду и без горячего чая!"

За стойкой, как и всегда, был сам Лавр — упитанный, ухоженный мирид, всегда одетый с иголочки. На нем сегодня был откровенно щегольский кожаный цилиндр коричневого цвета, украшенный серыми перьями в тон его лоснящейся шерсти - довершал образ объемный плащ оттенка молочного шоколада и роскошная шелковая рубашка, вышитая миниатюрными чайными чашками. Поговаривали, что Лавр приехал к нам из далёкой-далёкой страны, о которой почти ничего не известно, кроме того, что там очень ценится крепкий чай с бергамотом, который подаётся почему-то строго в 17:00. Сам Лавр о своем происхождении никогда не распространяется, хотя мы с Ирисом спрашивали его много-много раз за чашкой медоэля, когда мирид мог уделить нам немного свободного времени.

— Здравствуй, Лавр! - поприветствовала я, стягивая капюшон. - Чай из плачущей мяты, медоэль и две кристальные булочки.

— Айлин, душа моя, - пробасил Лавр, добродушно улыбаясь в усы. - хоть он и выглядел высокомерным, на самом деле - чайный мастер был очень приятным миридом. - Медоэль для Торша? - поинтересовался он, отворачиваясь от меня и что-то определенно колдуя - иначе я не могла объяснить столь потрясный вкус его напитков - над чайничками, колбочками, травами и приправами.

— Да, - я согласно кивнула, рассматривая чайную стойку - тут и там стояли баночки с чаем, изящные хрустальные сахарницы с тончайшими золотыми щипчиками; и, конечно, маленькие магические фонари - о, лавка утопала в них! Тут и там они освещали пространство мягким светом, создавая неповторимую атмосферу, которая согревала и обнимала каждого посетителя - так и хотелось бросить все, упасть на диванчик у витражного окна, смотреть на камин и пить, пить невероятный мятный чай, ни о чем не думая, оставив заботы за дверью заведения.

Лавр важно кивнул и бросил в медоэль щепотку корицы с сахаром - до сих пор не понимаю, как ему удавалось сохранять в памяти все предпочтения своих клиентов. Торш безумно обожал в этом мире несколько вещей - медоэль, просто мёд, кристальные булочки и корицу. Думаю, если бы я не настаивала на том, что нужно питаться правильно - он бы ел только булочки да мёд. Но ради кристальных булочек и я, честно, была порой готова продать душу - Лавр делал их просто потрясающими - воздушное, ароматное ванильное тесто, пропитанное маслом мирианских орешников, присыпанное сверху сахаром из Миридора - хрустящие кристаллики инея; а завершающей нотой этого сладкого безумия были карамелизированные кусочки мёда - эти булочки обязательно надо было есть подогретыми, и их сладкий, орехово-ванильный вкус, хрустящее тесто - этот тандем сводил с ума. Некоторым ильдевирельцам можно было давать взятки кристальными булочками, и я входила в их число.

— Для тебя и Торша, - отвлек от размышлений Лавр, поставив на стойку два бумажных стаканчика, связанных между собой виноградной лозой для удобства носки. Следом - протянул мне плотный бумажный пакет, из которого уже тянуло сладким дымком булочек и терпкостью корицы. Одна из булочек была щедро ею усыпана - специально для Торша.

Я душевно поблагодарила Лавра, пожелав ему хорошего дня, бросила шесть дариев в деревянную чашу на стойке - ш-шурх! - смел их Лавр лапой — и вновь вышла в дождь, предварительно раскрыв тенлист и сильно пожалев, что у меня нет третьей руки.

"Пеплотравы" — теперь - мой собственный маленький мир, который столетия выстраивала моя семья Мирст — ждал меня на узкой улочке Скрипящих Фонарей, расположенной неподалеку от Туманной площади. Буквально двести метров от чайно-книжной лавки Лавра - и вот она тут как тут - старинная тёмно-зелёная входная дверь, приветливая панорамная витрина, над которой разросся густой зеленый плющ, выбившийся из-под контроля: точно как всё в моей жизни. Табличка над дверью гласила: "Пеплотравы. Травы, эликсиры, настои на заказ и в наличии."

Торш, как истинная ранняя пташка - уже трудился внутри - разглядела я через струйки дождя на оконной раме. Я кое-как помахала ему снаружи, привлекая его внимание через окно - всё-таки держать тенлист, а еще - пакетик с булочками и два напитка - дело непростое. Торш навострил уши, распушил хвост, заметив пакет в моей руке - и рысью побежал открывать дверь. Я улыбнулась и, неловко пытаясь отряхнуть капли дождя с плаща - бесполезное занятие, все равно накапало на деревянный пол - вошла в лавку.

— Я и думаю, куда ты пропала, - Торш освободил меня от приятной ноши, поставив ее на подоконник - деревянный, длинный, широкий, с кучей разномастных подушек. Из окна открывался прекрасный вид на дождливую улицу Скрипщих Фонарей и переулок Туманной Трели - на первой были ремесленные и торговые лавки, а в переулке - таверны, совсем крохотные магазинчики, да уютные кафе, куда мы иногда забегали, если вдруг у Лавра была полная посадка.

— Кристальная булочка с корицей - твоя, — сказала я Стражу своей Нити, потрепав его по серым ушам и вешая - на самом деле - практически сухой, благодаря тенлисту, плащ - на крючок у двери, где пониже располагался такой же крючок для любимого зелёного одеяния Торша. Наша история с Торшем - весьма необычна и в своё время заставила прослезиться многих, особенно в Тихом Круге, но о ней я расскажу позже.

Торш что-то довольно пробурчал и уселся на подоконник, распаковывая булочку и переливая медоэль из стаканчика в свою любимую кружку с листочками. "Ignira," - прошептала я, и лавка озарилась светом сотни магических фонариков, свечей, ламп, отгоняя сумрак пасмурной погоды.

Мирид уже давно повесил свой обожаемый зеленый плащ и остался в таком же зеленом костюмчике - мягкий бархатный жилет и уютные шерстяные штаны. На поясе Торш всегда носил баночку мёда и мешочек с сушеными ягодками из Мехаэрии - вдруг голод где-то настигнет его, а он не подготовился. Глаза Торша светились добротой и любопытством в полумраке лавки огненно-рыжим янтарем, а темно-серая шёрстка поблескивала, ловя на себе блики сотни магических фонарей и свечей, рассставленых в лавке повсюду. Мягкие кисточки на ушах мирида подрагивали от нетерпения, пока он распаковывал свою кристальную булочку с корицей.

Многие путники, приезжающие в Иль-де-Вирель, почему-то считают что медоэль - хмельной напиток, но на самом деле это - уникальный рецепт Лавра - очень крепкий чай с бергамотом, смешанный с первоклассным мёдом в пропорции один к одному. Возможно, есть еще какой-то секрет - не удивлюсь, если Лавр все-таки применяет (существующую ли на самом деле?) миридскую магию к напиткам - но - я сильно не интересовалась - бестолку, сколько раз пробовала, такой же медоэль или хотя бы похожий - приготовить не получается.

Оставив Торшу завтрак - я начала привычные утренние хлопоты: да, мирид сегодня пришел раньше и скрупулезно подготовил все к приходу первых посетителей, но я, хоть и доверяла своему мириду на все сто - придирчиво провела пальцем над стендом с настоями, проверяя их энергетический фон (не испортилось ли чего?), неспешно сложила свежие травяные сборы в глиняные баночки, развесила несколько новых, собранных накануне, связок трав - осенью пользуется бешеным спросом синегривка, которая укрепляет иммунитет, отгоняет хандру и активно используется в настоях от «серой тоски» — состояния, что приходит к магам при убывающем солнце. Всё было правильно, как обычно — но всё казалось странно натянутым. Будто сама магия в воздухе знала: что-то сегодня изменится.

Потрескивание свечи в одном из настенных фонарей казалось чересчур громким. Воздух в лавке был тёплым и терпким от запахов — сушёного шиповника, синегривки, лунной шелухи, чуть дымных листьев ясенца. За витражным стеклом, чьи рисунки были размыты дождевыми каплями, мир оставался где-то по ту сторону стеклянного мерцания, затуманенный, неспешный. А внутри — всё текло по давно заведённому ритуалу. Почти.

Я взяла свой чай из плачущей мяты, бросила в него щепотку сушеной клубники - пусть весёлые красные ягодки напомнят о лете - и прошлась вдоль полок, впитывая взглядом родные очертания и вдыхая ароматы лавки полной грудью. Мой маленький порядок. Моё укрытие. Мой мир. Моя упрямая вера в то, что даже в эпоху перемен можно сохранить тепло — если беречь его в ладонях, как последнюю искру.

— Кто первым пришёл? — бросила я через плечо Торшу, услышав бодрое "дзынь-дилинь" - "деньги, деньги!"- в моём восприятии - от ловца ветра над дверью. Мирид оторвался от булочки и, вытерев рот лапой от кристалликов мёда, вежливо кивнул в сторону двери, на пороге которой топтался первый клиент — юная студентка из Шарденской академии, судя по аккуратности и прилежности формы - ещё совсем зелёная. Зашла робко, будто в храм. Впрочем, для кого-то "Пеплотравы" и есть — храм. Места, где варят зелья, где хранят травы и слухи, всегда были на границе сакрального.

— Полуночный отвар, — пробормотала она. — Мне сказали, у вас лучший в Иль-де-Виреле.

Я кивнула. Её голос дрожал, но она всё ещё пыталась держаться — как будто сон без сновидений мог быть выходом, мог стереть то, что гнездилось в её взгляде. Тени плотно поселились под её глазами, дрожь в руках выдавала чрезмерный недосып - видимо, студентку часто мучали кошмары - или я драматизирую, как Имитр, и всему виной - приближающиеся экзамены.

— Последний готовый отвар ушел вчера, - вздохнула я, обернувшись и кинув взгляд на полки с зельями. - Подождёте буквально двадцать минут? Я сварю для вас.

Юная адептка заторможенно кивнула и заорзиралась, неловко переминаясь с ноги на ногу - видимо, в раздумьях, где бы скоротать время ожидания. Торш, уже наполовину доевший свою булочку, ловко соскочил с подоконника.

— Мисс, можете присесть, — сказал он вежливо, указывая на темно-зелёный, накрытый вязаным пледом, диван у окна в пол. — Тут, говорят, у нас самый уютный уголок в Шардене.

Гостья неловко уселась, сжав пальцы, будто боясь оставить пятна на мягкой обивке. А я уже стояла у варочного стола — длинного, тёплого от многолетнего использования магии, с тонкой латунной инкрустацией по краям. На стенах над ним висели аккуратно связанные пучки трав: полынь, сухоцветы, душица, мирион, синегривка, лунная шелуха и редкая трава тишины — все промаркированы, аккуратно связаны лентами разного цвета. Весь воздух лавки был насыщен ароматами — пряными, смолистыми, терпкими. Магия тут не витала — она жила здесь, но дремала, уютно свернувшись под прилавком и на полках, между стеклянными банками и глиняными ступками. Свет от свечей, фонариков и лампад касался всех поверхностей мягкой золотой дымкой, словно утренний туман, застывший в янтаре.

Я зажгла пламя над котелком — произнесла негромко, почти выдохом - "Ignira", - и в воздухе вспыхнула тёплая золотая искра, перешедшая в ровное, мягкое пламя, зажегшееся под медным котелком м на треноге. Торш, не вмешиваясь, смотрел издалека, со своего персонального наблюдательного пункта - подоконника, заваленного подушками — знал, что этот отвар требовал тишины и точности. Я начала с мираллы — её листья хранились в чёрной жестяной коробочке, обтянутой тканью. Листья были хрупкими, ломкими, с синим отливом. Я опустила щепоть в воду и дождалась, пока она начнёт медленно темнеть. Следом — пыльца элендры. Её я насыпала с особой осторожностью — слишком много, и отвар получится не снотворным, а парализующим - а если вдруг у травницы случайно дрогнет рука - так и вообще - смертельным. А слишком мало — и сон не наступит вовсе. Я выдохнула и едва коснулась пальцами стеклянного флакона - убийство студентки в мои планы сегодня точно не входило.

Тень лунного мха — завершающий ингредиент. Она выглядела, как клочок тумана, застрявший в траве. Чтобы его активировать, я прошептала: "Somnaria", - заклинание призыва сна - и мох осел на поверхности настоя, будто лёгкая вуаль, растворяясь, шепча что-то на языке, которого я не знала, но всегда чувствовала сердцем.

Пока настой остывал, я накрыла котелок тканью и обернулась. Адептка уже немного расслабилась. В руках она вертела один из старых фолиантов с полки Торша — «Травы при нарушениях сна». Он, хитрюга, будто знал, какую именно книгу дать ей. Я вытерла руки о льняное полотенце, повесила его на крючок и подошла к стойке, доставая маленький флакон из матового стекла — именно в такие мы обычно разливали «Полуночный отвар». В его стекле всегда было отражение — будто в нём спал чей-то чужой сон. Осталось только дождаться, пока магия уляжется. Буквально пара минут - и отвар уже был запечатан сургучом.

— Готово, — тихо сказала я, передавая флакон девушке, которая уже успела прочитать несколько страниц из книги Торша, и теперь резко вернулась к реальности, услышав мой голос - будто вынырнула из тёплой воды. Её пальцы дрожали, когда она принимала настой, и я прикоснулась к её запястью — совсем легко, не навязываясь. — Всё в порядке, он вам поможет.

Она кивнула, не поднимая взгляда.

— Пить по три капли на ночь, разбавляя в горячем молоке или воде с мёдом, — сказала я. — Но - не более семи ночей подряд. Если начнут сниться сны, которые… слишком живые, — сделала паузу, — возвращайтесь сразу. Увеличу дозировку.

Девушка вытянула из внутреннего кармана промокшей накидки несколько серебряных дариев и положила их на прилавок.

— Оставьте. — Я жестом отодвинула две монеты назад. — Студентам скидка, особенно в сезон надвигающихся экзаменов.

Она впервые улыбнулась — натянуто, но искренне, — и, спешно рассыпаясь в словах благодарности, прижимая флакон к груди, как самое дорогое - выскочила в дождь, натянув капюшон. Торш пробурчал что-то одобрительное с подоконника, оценив мой жест со скидкой, и вернулся к своему медоэлю, подхватывая кружку с листочками. Ловко отправил книгу на место - небольшой стеллаж рядом с подоконником, заваленным подушками - этот стеллаж принадлежал персонально Торшу - он всегда знал, какую книгу подсунуть мне или гостю, который не может определиться, чего ему хочется. Та еще акула бизнеса - просто методы у него свои, ненавязчивые и особенные.

Я кинула взгляд на настенные часы - старинные, серебряные, с ажурными стрелками - до заседания Совета внезапно оставалось меньше часа. Я спешно переоделась - в лавке всегда хранился сменный комплект одежды, более парадный - так как на заседание могли вызвать срочно: надела сухой тёмно-синий плащ с вышитыми серебром краями — цвет Тихого Круга, хоть сам Круг и перестал существовать - всё-таки, я его бывшая воспитанница. Волосы собрала в тугую косу, вплетя в неё шнур с обсидиановой бусиной — знаком, что я не просто ведьма, а Хранительница Тени. Серебрянные татуировки на руках и груди приятно обдало теплом от касания с обсидианом. Палец приятно охладил тяжелый металл— кольцо с печатью, дававшее мне право голоса в Совете, пусть пока временное и до сих пор - не совсем уверенное. Заседание собиралось по таинственному, но какому-то определенно очень важному поводу - раз вызвали даже меня. Раздав Торшу указания, я вышла из лавки - дождь уже стих и идти было намного приятнее - было прохладно, но тенлист мне не понадобился.

Совет собирался в Зале Семерых — высокой округлой комнате на вершине Временной Башни, в самом сердце Иль-де-Вирела. Я поднялась по винтовой лестнице, шагая в унисон с гулким звоном шагов других обитателей башни, невидимых в данный момент. Стража у Зала Совета услужливо кивнула мне, распахивая тяжелые, высоченные дубовые двери - каждый раз я чувствовала себя принцессой, проходя через них - древние двери закрылись за моей фигурой с величественным скрипом старинного дерева. Внутри зал был окутан свечным полумраком - несмотря на обеденное время, было немного сумрачно из-за отсутствия солнца - плящущими языками пламени на стенах и небольшим напряжением, прямо-таки царившим в воздухе. Стены покрывали старинные фрески: стилизованные изображения великих магов, богов и прообразов их магических откликов. Над всем — барельеф Ткани Снов - зачарованный, магический, похожий на звездноё небо - его нити тянулись по потолку, переплетаясь над головами присутствующих.

Во главе круглого стола — элериарх Шардена, Примарх Иль-де-Вирела, Председательница Совета Семерых, Первый Лик Совета, госпожа Ауриэль Тенцзар. Женщина неопределенного возраста с лицом, отточенным, как клинок, и серыми, сухими глазами, в которых плескалась уверенная власть, опыт прожитых лет и боги знают что еще. Я боялась эту женщину - она могла быть добра и мила с человеком, а через секунду - всадить ему клинок в сердце. На ней — неизменный темно-красный плащ Совета, и строгое серое платье - без излишеств, но с идеальной посадкой - от лучших швейных мастериц Шардена. Светлые волосы убраны в высокий, идеальный пучок, кричащий о высокой должности, чопорности и безупречности своей обладательницы. И - разумеется, ожерелье из магической стали, заключавшее в себе печать Совета - она не привлекала внимания своей яркостью, не требовала ни хвастливого величия, ни тяжелой золочёности. Это было нечто гораздо более изысканное — неформальная, почти невидимая власть, скрытая за символом, который ощущался не через внешние детали, а через внутреннее восприятие. Глаз, выгравированный на металле, казался живым — его зрачок, словно бездонное зеркало, поглощал всё вокруг, но не показывал ничего. Он смотрел не только на меня, но и в меня, проникал через оболочку, открывая то, что скрыто. Этот глаз был мудр, но и опасен, как всякая сила, что видит истину.

Его окружал круг — тонкий, почти незаметный, но строгий и целостный, как сама магия. Это был символ завершённости, олицетворение единства и невидимой защиты. Он не стеснялся своей простоты, в этой минималистичной форме заключалась сила. Круг — как та невидимая сеть, что пронизывает мир, соединяя все его части в единую ткань, и в то же время способная в нужный момент удержать хаос, прежде чем он разорвёт всё вокруг. Вдоль контура глаза в серебристом свете проступали тонкие линии, как магические потоки, невидимые, но ощутимые, тихо свернувшиеся в круге, как светлая нить, что переплетает судьбы.Он не был зловещим, но в его присутствии ощущалась некая тяжесть, тень, что висела на воздухе. Ведь, как известно, глаза видят не только то, что есть, но и то, что скрыто за пеленой.

— Госпожа Мирст, — кивнула она, когда двери за мной затворились. — присаживайтесь. Остальные уже собрались.

Я окинула взглядом Зал Совета - пространство было залито мягким, рассеянным, сумрачным светом пасмурного дня, исходящим от огромных витражных окон, устремляющихся к небу. Эти окна не просто пропускают свет, они впускают в зал жизнь города: из них видна Туманная площадь, всегда полная людей, шумящих и переживающих судьбы, что решаются здесь. Основной элемент зала — огромный круглый стол, вырезанный из тёмного дуба, обрамлённый серебристо-золотыми вставками. Это место для Семи и Асессоров, места для каждого члена Совета — Хранителя Законов, Покровителя Здравия, Стража Казны, Магистра Торговли, Мастера Образования, Рихтаржа Иль-де-Вирела и - куда же без него - Магистра Теней. Каждое кресло с высокой спинкой, украшено сложной резьбой. В центре зала — камин, разжигаемый исключительно в холодные месяцы, его жар согревает пространство и добавляет мягкости в тени, которые так часто ластятся по этим стенам. Сегодня камин разожгли и он уютно потрескивал, поедая брёвна - это определенно добавляло камерности происходящему. Всё внутри зала — от его убранства до хрупкой, почти невидимой энергии, витавшей в воздухе — пронизано величием. Здесь не стоит спешить. Время словно растягивается в ожидании решений, каждое слово звучит как грозовая туча, нависшая над будущим.

Я окинула взглядом красные плащи за круглым столом:

По правую руку от Ауриэль, с идеально прямой спиной, восседал Лаэрк Рейлтан — Хранитель Законов и Войны, префект Карал Вельторна, Второй Лик Совета. Лицо Лаэрка словно вырезано из обветренного гранита, без излишеств, только то, что нужно для жизни и существования: прямой острый нос, жёсткий подбородок, широкие скулы. Его кожа — землистого оттенка, черныё волосы с сединой, пробившейся не только в висках, но и в бровях, что делало его взгляд ещё суровее. Глаза — тёмные, почти чёрные, будто два высохших угля, но с живой искрой внутри. Голос Лаэрка был звучащим, как сухие страницы Свода Законов Шардена. Он верил в порядок больше, чем в правду. Курирует стражу, тактику и оборону, армию Шардена, является префектом Карал Вельторна - учебного бастиона и штаба стратегической подготовки лигатов, городской стражи Шардена.

По левую руку от Ауриэль - Вараст Дархан — Сенешаль Элериарха Шардена, Мастер Образования, ректор Шарденской академии, Третий Лик Совета - массивный, с лицом, пересечённым старыми шрамами. Не терпел слабости, говорил редко, но метко. Был скрытным, имел не запоминающуюся внешность - но благодаря ему и его хватке в образовании - академии Шардена вышли на новый уровень, подготавливая невероятно способных магов - студентам было тяжело учиться, но после обучения - выпускников Шарденской академии расхватывали, как горячие пирожки, предлагая им самые высокие посты по всему Шардену.

Рядом с Варастом - Майэ Секали — Рихтарж Иль-де-Вериля, Четвертый Лик Совета, статная, элегантная, роскошная женщина с кожей цвета кофе и голосом, похожим на стелющийся бархат. Поддерживала порядок и занималась благоустройством города - на её хрупких плечах лежала ответственность за чистоту, красоту, стиль Иль-де-Вирела, а также - все забавы, развлечения и искусства - театры, салоны, таверны находились под её покровительством. Сама она выглядела всегда как живое воплощение слова "изящество" - идеальная укладка, макияж, наряд (не всегда уместный на заседании - даже сейчас под её красным плащом виднелось неприличное декольте) - мага, которому бы эта должность подходила лучше, чем Майэ - просто не сыскать.

С Майэ тихо переговаривалась Хельта Льоренс — Страж Казны, Шестой Лик Совета, Магистр торговли и дипломатических соглашений Шардена - отвечающая за государственную казну Шардена, провизию, дипломатические визиты и решение неудобных вопросов между государствами - тонкая, худая, элегантная блондинка - холодная, как утренняя изморозь. Её улыбка никогда не доходила до глаз. Вечно с записями, одержима числами. Хитра, но не злонамерена. Из-за своих широко посаженных глаз и массивной челюсти - похожа на лошадь. Очень противную, дипломатичную, помешанную на деньгах и расчётах, но всё-таки - лошадь. Несколько лет назад мы с ней немного повздорили - и с того момента я не питала к блондинке особой симпатии.

Нейтрально улыбнулась мне Тиселла Верейн, Покровитель Здравия, Седьмой Лик Совета — женщина с копной каштановых волос, ясным взглядом и строгим лицом, будто вырезанным из фарфора. Всегда в тёмно-синем одеянии с серебряной вышивкой и заколкой с эмблемой чаши, обвитой змеями. Руководит больницами, целителями и контролем над лечебными зельями в Шардене - в том числе и моими - приходит проверять качество отваров в "Пеплотравы" с завидной регулярностью. Говорит редко, но точно; уважаема за знания и холодную компетентность. Считает магию Тени непредсказуемой и относится ко мне с настороженным уважением - как и я к ней. Никогда не знаешь, что ожидать от целительницы, которая разбирается в ядах еще лучше, чем я.

И, наконец, мне кивнуло главное зло - Эврен Хаэль, Магистр Теней, гвардиан Карал Вельторна, Пятый Лик Совета - во всем чёрном - не считая красного плаща - высокий, сильный, с телом воина, закалённого не только мечом, но и Тенью. Чёрные волосы до плеч собраны в низкий хвост, лицо суровое, с резкими скулами и прямым, точёным носом. Глаза — стальные, цепкие, в них всегда что-то затаённое. Никогда не узнаешь, что на самом деле у него на уме. Движется плавно, как хищник в полутьме, говорит нечасто, но когда вступает в диалог — голос ложится, как бархат с лезвием внутри. За его плечами - обучение в Карал Вельторне, несколько лет службы в армии Шардена, где ему удалось занять пост гвардиана и заслужить безусловное уважение всех лигатов Шардена, а после - благодаря своему высокому уровню Магии Тени - получил приглашение на должность в Совете и инициировал основание Тихого Круга. Правда, восстание ему не удалось предотвратить - но удалось уцелеть - жаль, что страшной ценой убийства своих друзей и учеников. Смутное было время. Эврен следит за всеми проявлениями Тени в Шардене, ведёт скрытые дела Совета, контролирует нестабильных магов, в том числе и меня — его подопечную.

Помимо семерых красных плащей, за столом расположились:

Литарион — хронист-летописец, молодой маг, с чернилами на пальцах и вечной книгой, чья толщина могла побороться с объёмом Свода Законов Шардена. Иногда казалось, что он уже записывает мои слова до того, как я их сказала. Литариону поручалось вести записи всех заседаний Совета, конспектировать все принятые решения и сомнения красных плащей. Лицо его было будто вырезанным из пергамента и покрытым тонкой пылью чернил. Кожа бледная, как лунный свет, под глазами — синева от недосыпа. Волосы — пепельные, чуть вьющиеся, постоянно падают на глаза. Глаза же — серо-зелёные, глубокие, словно всегда читают не человека, а то, что внутри. Говорит тихо, сдержанно, но память — цепкая, взгляд — внимательный, словно он уже знает, чем всё закончится.

Игриво, с ухмылкой, подмигнул мне подведенным глазом Ирис Талькар, вальяжно развалившийся на древнем стуле — бывший вор, разведчик и шпион Совета, лучший знаток улиц, заговоров, замыслов, краж - хоть криминала в Шардене почти не было - я уверена, что к немалому количеству арестов негодяев лигатами - Ирис нормально так приложил свою руку, унизанную кольцами. Обладатель длинных волос почти до лопаток, темнобровый, нахальный и страшно остроумный наглец, невероятно простой в своих манерах. Карие глаза, хитрая улыбка - рядом с ним всегда присутствовали двое: вечное чувство лёгкой опасности и витающий в воздухе флёр саркастичного юмора. Он, звякнув сотней цепочек на своей шее (и ничуть не переживая об уместности аксессуаров) - похлопал ладонью, пальцы которой были украшены, наверное, двадцатью кольцами всех видов, форм и размеров, по стулу рядом с собой - я тихо поспешила присесть рядом, шепотом поприветствовав друга. Однажды Ирис спас сына Вараста Дархана от нападения теневого мага сразу после восстания Тихого Круга - и с тех пор работает на Совет, выполняя то, что другим поручать очень неудобно и незаконно - Ауриэль посчитала, что Совету нужен такой человек здесь, а не в тюрьме Ауланнар, откуда не возвращаются. Мой закадычный друг, не боится звать меня ведьмой, но я знаю, что этот прохвост всегда будет первым, кто встанет рядом на мою защиту. Владел откликом Вейлана - был силен в ветре и пламени.

Напротив - через стол - как удачно! - сидела Эльса Верин, которая кокетливо улыбнулась мне, поиграв идеальными рыжими бровями — настоящая красотка. Служительница при Магистрате Внутренней Безопасности - ответвлении Совета - ведающая связью с горожанами и сбором слухов. По сути — полуофициальный голос улиц: наблюдает, записывает, доносит. Тонкая, быстрая, остроумная, не лезущая за словом в карман, но всегда в тени разговоров - та самая стена, у которой есть уши. Всегда с безупречной укладкой - ярко-медная грива лежала волосок к волоску, в невероятной красоты волне. Хитрые, подведенные черными стрелами, глаза цвета светлой листвы, обрамлённые густыми ресницами. Лёгкая, пружинящая походка. Всегда в красном и чертовски сексуальна - даже сейчас тёмно-зеленую рубашку подруга подчеркнула обтягивающим красным корсетом. Ботинки и помада - в тон корсету - она хороша, она знала об этом и пользовалась этим. Эльса знает, где у кого болит, что скрывают лавочники и кто в какой подвал уносит магические реликвии. Моя вторая закадычная подруга - наравне с Ирисом - служба в Совете свела нас, словно сама богиня судьбы со смехом Эринта переплела наши нити, завязав их в морской узел.

Эльса попала в Совет не потому, что её звали — а потому что её уже невозможно было игнорировать. Всё началось с небольшого скандала. Официально — неразбериха, "человеческий фактор" в налоговых отчётах. Неофициально — цепочка лавок на улице Скрипящих Фонарей годами вела двойные книги, нормально так привирая о своих реальных доходах, следовательно - уклоняясь от части уплаты налогов. И именно Эльса — служащая тогда ещё простым лигатом Иль-де-Вирела — нашла несостыковку, заговорила, когда остальные предпочли бы молчать. Не просто обвинила — связала ниточки, приложила схемы, привела свидетелей, опросила реальных покупателей. И, главное — не поддалась ни на золото, ни на угрозы торговцев. Совет в ярости закрыл лавки виновых, а Хельта Льоренс была тогда несколько месяцев в опале госпожи Ауриэль за столь грубую ошибку и неосмотрительность. Вместо того, чтобы сухо поблагодарить Эльсу за заслуги перед Иль-де-Вирелом, Совет её поглотил — в надежде направить острый язык в еще более полезное русло. Глупо было растрачивать талант Эльсы на простую службу лигатом, гоняющих по улицам хулиганящих студентов да пьянчуг. Так она стала Служительницей при Магистрате Внутренней Безопасности, заняв место, где нужно было быть ушами и глазами — и языком, когда требовалось сообщить что-то "от имени Совета", не пачкая его руки. Эльса - любимица богини Мирас и виртуозно владеет иллюзиями - целительство ей давалось не очень хорошо, но насморк вылечить Эльса точно могла.

— Объявляю Совет открытым. Сегодня я срочно вызвала всех вас, — привлекая общее внимание и заставляя все переговоры утихнуть, начала речь Ауриэль, — потому что Тень, к нашему великому сожалению, снова дала о себе знать.

Что? Я кожей почувствовала, как в воздухе что-то незримо дрогнуло - все присутствующие замерли, будто время на мгновение остановилось, и сердце моё — вместе с ним. Ауриэль наклонилась вперёд, к круглому столу, скрестив пальцы поверх сложенных бумаг, и глаза её — светло-серые, сухие, как зимний лёд — остановились на мне. Я поёжилась - и новость не радовала, и взгляд у Ауриэль был такой, словно она знает все мои тайны - вплоть до украденной из лавки кристальной булочки двенадцать лет назад.

— По вчерашнему донесению Магистра Теней, отслеживающего все изменения Тени - господина Эврена Хаэля, нашего Пятого Лика - лавка редкостей в районе Северных древностей пострадала. Была под охраной, хоть и...достаточно формальной. Там хранили артефакт временно – с помощью миридов и наших теневых магов - мы хотели создать Сферу Отклика с таким же действием, но без Магии Тени - до этого она хранилась в Шарденской академии. Потребность в создании другого артефакта возникла после того, как одному студенту - впервые за десять лет - после взаимодействия со Сферой откликнулась Этерна. Мы приняли решение не обучать юнца Магии Тени - это слишком опасно, и сейчас - остаётся только надеяться, что он не начнёт делать это самостоятельно. Я думаю, вы все знаете Сферу - древний теневой артефакт, нестабильного свойства, который определял, кто из богов откликнулся тому или иному студенту, а также - присутствовал на всех пропускных пунктах для контроля откликов прибывающих в город магов. Сфера реагирует на внешние воздействия, изменяя форму и интенсивность магического излучения в зависимости от того, в чьих руках она находится. Это может быть опасным, поскольку в руках сильного теневого мага она может создавать магические аномалии или даже вызывать неконтролируемые изменения в пространственно-временном континууме, если не контролировать её энергию при попадании не в те руки. А она - попала не в те руки.

По залу прокатился беспокойный ропот. Я знала и видела Сферу - и в обычной жизни, правда, стража всегда кривила морду, увидев серебряные искры Тени в вихре Сферы, когда я касалась её прохладной поверности. Учёные маги Совета приглашали меня и Магистра Теней взглянуть именно на ныне украденный артефакт, изучить отпечаток магии, чтобы дать совет, как возможно было сделать что-то похожее без воззвания к Этерне. Теневые артефакты, попавшие к злонамеренным магам, были очень и очень опасны, но случаев кражи не было уже очень много лет, поэтому - порой к их охране относились спустя рукава - все привыкли, что в Иль-де-Виреле безопасно - тем более, все теневые маги (кроме меня и Магистра Теней) были уничтожены пять лет назад. Глупейшая ошибка человечности, доверия миру, идиотский "человеческий фактор", которым часто прикрывали откровенную безалаберность и пренебрежение должностными обязанностями.

— Пострадавших нет? — уточнила я, чувствуя, как нехорошее предчувствие ворочается в груди, царапая нутро своими огромными, острыми кинжалами-когтями - "бойся, бойся, Айлин" - шептало оно.

— Только витрины. И здравый смысл, если верить донесению Ириса. — Ауриэль отпустила кривую, почти незаметную усмешку одними губами, не затрагивая глаза. — Магия в воздухе... неясная. Если кражу совершил кто-то из бывших учеников Круга - это очень опрометчивый поступок, ведь магию тени легко считать - у каждой есть уникальный отпечаток. Но всё равно - мы не можем позволить, чтобы такие вещи попадали в чужие руки.

Лаэрк Рейлтан сощурился и пробасил:

— Вы хотите сказать, её украли прямо из-под носа Совета? И никто не заметил? Лигаты? Стража Иль-де-Вирела? Теневые маги не ощутили всплеска силы Этерны?

— Мы не следим за тем, что... считалось мёртвым, — пискляво, с мерзкой усмешкой вставила Хельта-лошадь-Льоренс. — Мы перестали бояться Тени после того, как почти весь Круг был...ликвидирован. Жаль, но именно это и стало слабостью Совета, глупейшим просчётом. Мы считали, что все теневые маги, кроме дражайшего магистра Хаэля и милой госпожи Мистр - мертвы. Мальчишка из академии - не в счёт. Но вы уверены, что нам не придется потом разбираться с ним? Что он не доставит нам проблем и не станет угрозой - не слишком ли опрометчиво будет думать, что неопытный маг просто проигнорирует такую силу в своих руках?

Госпожа элериарх кивнула Льоренс и обратилась к Лаэрку.

— Да, господин Рейлтан, я признаю свою...ошибку. - бесцветным голосом произнесла Ауриэль, повернувшись к нему лицом. — Не обеспечить хранению столь важного артефакта Стражу Совета - то действительно полностью моя вина - маги Тихого Круга не давали знать о себе более пяти лет, мы были уверены, что они все давно кормят в земле червей. Или гниют во временных петлях Тени. Лаэрк, в городе, благодаря лигатам и вашей работе - полностью безопасно. Было до этого момента. - прищурилась Первый Лик Совета и в голосе её тотчас зазвучали стальные нотки. - Но о том, почему Северные древности не патрулировались в тот день, мы с вами побеседуем...отдельно. Как и о том, что делать с мальчишкой. - отчеканила элериах.

Лаэрк по-военному кивнул, не выказав боле никаких эмоций. Я сдержалась, чтобы не поперхнуться, и лишь вытаращила глаза, глядя на Эльсу напротив меня - та сидела с глазами точно такого же размера. Определенно - наши глаза сейчас стремились стать похожими на чайные блюдечки из лавки Лавра - мои блюдца - светло-серые, перламутровые; блюдца Эльсы - цвета весенней, свежей травы - потому что Элериах Шардена, Примарх Иль-де-Вирела, Председательница Совета Семерых, госпожа Ауриэль Тенцзар никогда вот так, открыто, на заседании Совета, среди красных плащей и Асессоров (тех, кто присутствовал на Заседаниях, состоял в ответвлениях Совета или выполнял задания по поручениям Совета, имел право голоса, но менее весомое, чем у красных плащей - в данный момент - я, Ирис и Эльса) никогда не признавала своих ошибок и уж тем более - не извинялась.

Ирис, наш общий друг, не разделив (или не заметив) нашего замешательства, разрядил гнетущую обстановку - громогласно хохотнул, хлопнув ладонью по столу - жалобно пискнули два десятка серебряных колец на его пальцах - магический стол, кажется, закипел от такого безалаберного отношения к себе, реликвии Шардена. Клянусь, если бы столешницы умели разговаривать - дуб бы тут же задохнулся от гнева и завопил - "что вы себе позволяете, экий нахал! уважайте Шарден и его наследие, вы, гнусный свин!" - прямо послышалось мне из небольшой трещины на столе. — Ну наконец-то, движуха! Я уж думал, что здесь только бумаги перекладывают. Разрешите мне принять участие, госпожа Тенцзар. Кто как не я проберётся в подвал, куда даже крыс не зовут? Северные древности - это как раз такое местечко. Разруха, пьянчуги, бордели - всё, как я люблю.

Пауза. Густая, как смола - можно было услышать взмахи ресниц семерых красных плащей. Где-то, кажется, застрекотал сверчок - в октябре? Святая Этерна. Я затаила дыхание и боковым зрением посмотрела на друга, ожидая развязки - не выгонит ли его прямо сейчас с заседания госпожа элериарх? Или её терпение лопнет и Ауриэль сошлёт его в Ауланнар?

— Господин Талькар, - вкрадчиво прознесла Тенцзар, медленно переводя с Рейлтана на Ириса свой взгляд. - Если бы я хотела послать вороватого шута и хама в подвал - взамен него я бы пригласила на заседание крысу из Северных Древностей. Она хотя бы не разбрасывается неосторожными, неуместными словами на заседании Совета.

Эльса тихо прыснула в кулак, замаскировав это под кашель и переглянувшись со мной - я подметила, что глаза уже вернулись к нормальному размеру; а Ирис примирительно поднял руки и шутливо поклонился, с честью приняв поражение в этом противостоянии - ему явно все еще хотелось жить, а не гнить в Ауланнаре. Но подлец тихо, так, что услышала только я - пробормотал, опасно, на грани всех мыслимых приличий, приблизившись к моему уху - "я бы плиглясила на засетание клысу". Придурок! Я еле сдержала хохот, но тихо шепнула ему ой-какое-нелестное оскорбление в ответ, тоже так, чтобы услышал только он. Ирис сощурился и ощутимо пнул меня под столом металлическим носком своего ботинка. Почему именно на самых важных заседаниях, встречах - такие глупые, детские вещи кажутся самыми смешными в мире?

— Итак, - как ни в чем не бывало, продолжила элериарх. - Мы подозреваем, что действовал кто-то из тех, кто раньше учился или преподавал в Тихом Круге. Кто умеет чувствовать тень — но больше не связан с Советом. Кто-то, кто всё-таки ускользнул из-под наблюдения. Кто-то, кого мы считали мёртвым - и он либо всегда был в Иль-де-Виреле, либо как-то смог обмануть - в возможности чего я очень сильно сомневаюсь -стражу и городскую Сферу Отклика, которая контролирует всех приезжих гостей Иль-де-Вирела на предмет того, отклик какого бога или богини получил маг.

Вараст Дархан, как всегда, был сух и язвителен:

— Удобно, что никто, кроме двоих теневых магов, не способен почувствовать эти отпечатки магии.

— А вы попробуйте, вдруг Тень вам откликнется? — прошипела я, даже не подумав над разумностью ответа. — Но, боюсь, вас магия сожжёт раньше, чем вы успеете сказать «совет».

Сенешаль стушевался, но некрасиво побагровел от ярости до самых кончиков ушей. По Залу тихой волной поднялся беспокойный шёпот красных плащей. Лишь Лаэрк Рейлтан, шумно выдохнув, потёр ладонью лицо - очередная проблема свалилась тяжелым грузом на его плечи. Ауриэль проигнорировала колкость Вараста и снова перевела взгляд на меня - да я сегодня, очевидно, местная знаменитость! - в этом взгляде элериарха не было эмоций — только необходимость, необходимость использовать меня как инструмент. В очередной раз.

— Госпожа Мирст почувствует, если Сфера всё ещё активна, цела и сможет отследить артефакт. Либо, возможно, кто-то из вас двоих узнает отпечаток магии вора. Пусть и магистром Теней является господин Хаэль, - она кивнула Эврену, который коротко ответил ей тем же, - я не буду отрицать что у Асессора Айлин самый высокий уровень чувствительности к Магии Тени. Мирст и Хаэль отправятся в Северные древности. Магистр знает тех, кто гипотетически мог это сделать - это мог быть кто-то из уцелевших учеников или наставников. И, конечно, Эврен все еще куратор и поручитель Айлин, хотите вы того или нет, нравится вам это или нет. Отправляетесь сразу после заседания. Если понадобится - возьмите с собой Талькара. Мирст, Хаэль, вопросы?

"Нет, госпожа элериарх," - в унисон ответили мы с Эвреном, кинув друг на друга короткие взгляды. Порой он был невыносим - мы работаем в паре уже пять лет - вернее, он - мой надзиратель, тюремщик и сторожевой пёс вот уже пять лет. Я попала в Совет сразу после восстания Тихого Круга, основателем которого был Эврен. Во-первых - он сумел доказать элериарху Ауриэль и Хранителю Законов и Войны Рейлтану, который считал это восстание своим личным упущением - свою непричастность к заговору и диверсии, а во-вторых - лично поручился за меня, как за самую сильную ведьму Круга, оставшуюся в живых. Он смог уговорить Совет сохранить мне жизнь, надавив на то, что я могу приносить пользу Совету в расследовании преступлений, где была задействована теневая магия - ведь мой уровень был практически равен уровню самого Магистра, а чувствительность к Магии Теней - даже больше, чем у него самого. Я, конечно же, ему благодарна за спасение жизни - но иногда он бесил меня так, что мои серебряные татуировки, нанесенные Тихим Кругом от груди до кончиков пальцев - раскалялись. Например, сцена, которая произошла пять лет назад, практически сразу после того, как меня приняли в Асессоры Совета:

Внутри Временной башни, пять лет назад. Зал Семерых. Поздний вечер.

— ...исходя из показаний магического дозора, всплеск произошёл на стыке каналов, в районе Старого моста, — вещал Лаэрк Рейлтан, и голос его тёк, как вязкий мед, что уже успел засахариться. Заседание шло уже невозможно долго, скучно и уныло - но, конечно, это было лучше, чем кормить собой червей в земле. Я сидела рядом с Эвреном - моим куратором и поручителем - и слушала нудные речи, уставившись в витражные окна, за которыми медленно тонул закат, окрашивая стекла алым. На руке у меня дрожало серебро - магия пульсировала с тревожной ритмичностью. Я была еще непрофессиональна, и не умела сдерживать свои силы - порой магия очень показательно давала о себе знать, позволяя читать мое истинное состояние как открытую книгу. Но в Совете мне не дано было право голоса, я была Асессором, но все понимали - я присутствовала здесь формально, лишь для того, чтобы я была под присмотром Эврена и никого не убила - но... ведь доверие можно завоевать правыми речами?

— Простите, — я, неловко проехавшись стулом по полу, поднялась с места, не дождавшись, пока меня попросят - да и не попросили бы, на самом деле. — Но вы все либо не видите очевидного, либо очень удобно делаете вид, что не видите.

Тишина зазвенела. Все головы мигом повернулись ко мне. Госпожа элериах, Ауриэль Тенцзар, приоткрыла рот в немом удивлении - непозволительная демонстрация истинных эмоций! А Эврен - кажется, он закипел - до этой секунды он казался каменной фигурой, даже не шелохнулся за два часа заседания - но я услышала, как он шумно выдохнул через ноздри.

Наверное, я выглядела дико смешно и нелепо - пятнадцатилетний нескладный подросток - растрепанные пепельные волосы, ярко-красные, заплаканные от скорби по друзьям, глаза. Старое платье Тихого Круга, запятнанное и заштопанное - у меня было много хорошей одежды, но это платье было безумно мне дорого - единственное, что я унесла из Круга (кроме Торша). Неопытный теневой маг, пытающийся чему-то научить красные плащи, которые заседали тут десятками лет - но тогда меня это не волновало. Глупая девчонка, не понимающая, что её доверие действительно предали, и до сих пор старающаяся верить в то, что мир очень прост и все могут просто жить в согласии и равноправии. Я, как будто не замечая замешательства Совета, продолжила, игнорируя назревающую дыру с правой стороны моего лица - это взглядом её буравит куратор:

— Вчерашний всплеск совпал по структуре с тем, что случился два года назад в Тихом саду. Тогда никто не поверил, что это был контролируемый вызов Тени. Сейчас — та же амплитуда, тот же резонанс. Если бы вы хотя бы раз открыли архивы Круга...

— Эти архивы с недавних пор запрещены, — зашипев, холодно оборвала её Хельта Льоренс— И ты прекрасно знаешь это, девочка. Это знаю даже я, Страж Казны, как это не знать тебе, воспитаннице Тихого Круга?

— Представьте себе! Магия Тени запретами не управляется, — выпалила я, парируя. — Она просто происходит! Происходит бесконтрольно - особенно сейчас, когда вы перебили всех теневых магов. Этерна в бешенстве! Так может, стоит стать союзниками с ней, а не врагами?!

Одновременно с возмущенным аханьем Хельты, больше похожим на змеиное шипение - густое полотно тишины разорвал звук скрипнувшего стула - в этот момент Эврен поднялся, нависнув огромной обсидиановой глыбой надо мной. Он не сказал ни слова - просто бесцеремонно схватил меня за локоть, прошёл через Зал — быстро, бесшумно, как хищник, поймавший свою добычу, и выволок в коридор — прямо под изумлённые взгляды всего Совета и остальных присутствующих Асессоров - совсем еще зеленых Ириса и Эльсу. Хлопнули массивные дубовые двери Зала, отрезая пути к отсуплению. Стражники по бокам от дверей недоумённо воззрились на наш дуэт, переглянувшись.

— ЧТО. ТЫ. ТВОРИШЬ?! — прорычал он, резко толкая меня к стене, аккурат рядом с каменным барельефом. Еще чуть-чуть - и он бы орал на труп - барельеф был острым. Его рука — холодная, сильная — больно пригвоздила меня к вертикальной поверхности. Куратор смотрел мне в глаза, и во взгляде его была отнюдь не похвала за смелость, честность - как я надеялась - а самый настоящий гнев Вельмонта, не меньше - а на эмоции он был очень скуп.

— Убери руку! Я говорю то, что никто не хочет говорить, — пробурчала я, пытаясь вырваться из железной хватки своего тюремщика. — Разве ты не видишь, что...

— МИРСТ! Тебе приказано, приказано мною, молчать, пока ты — долбаный Асессор, а не советник! — перебил он, теперь хватая меня за плечи двумя руками - стена впилась в лопатки, глаза стремились вылезти из орбит от боли. — Что сложного - посидеть три часа и просто помолчать?! Ты нарушаешь протокол, благодаря которому ты здесь, за соблюдение тобой правил которого я отвечаю головой! Ты здесь - только благодаря моей доброте и нежеланию губить твой талант, а ты - подрываешь моё доверие. Ты — до сих пор угроза в глазах Совета. И ты предлагаешь снова открыться магии Тени? Когда мой же Тихий Круг месяц назад устроил восстание и едва не перебил Совет, а вместе с ним - и весь Иль-де-Вирел?! Ты понимаешь, насколько шаткое и мое, и твое положение, тупая ты дура?! - громогласные, брошенные, как пощечина, возгласы куратора эхом отражались от стен коридора - "дура, дура, дура..." - вторило его голосом само здание Совета.

Умом я понимала, что он был прав. Чертовски прав - я дура и не понимала очевидного. Но мне было так больно и обидно от того, что вся моя привычная жизнь в один миг была разрушена, и теперь я обязана расплачиваться за то, что жива, тем, что сижу и любезничаю на идиотских заседаниях без права голоса. Я обязана слушать, как красные плащи отрицают необходимость изучения Магии Тени, как они перешептываются о моих серебряных татуировках, как опасаются смотреть мне в глаза - а уж о первой встрече с Советом я и вспоминать не хочу - госпоже Тенцзар пришлось тогда завершить заседание раньше времени, потому что все, кроме неё и Эврена были несогласны с их совместным решением.

Теперь я обязана слушать, как моих дорогих наставников, друзей - которые поголовно теперь были мертвы - называют изменниками, диверсантами, подлецами. Иногда я думала, что лучше бы я умерла вместе с ними - пусть меня бы вовлекли в заговор, пусть я бы тоже совершила государственную измену. Назойливая мысль с того самого дня плотно сидела в моей голове - я виновата, виновата в том, что я жива - а они нет. Я виновата в том, что мне повезло, что мне сохранили жизнь... моя дорогая подруга Лиарен, добрая хозяйка Веда, наставник Райс - все были мертвы. Я позорно икнула, сдерживая очередные рыдания - но предательская, одинокая слеза всё-таки капнула на руку куратора, которая все еще прижимала меня к стене.

— Я не боюсь их. — одним выходом произнесла я, боясь разреветься, если произнесу больше четырёх слов.

Что-то неизвестное в его взгляде дернулось. На миг - и сразу пропало. Осталась только та сдержанная ярость, которая, казалось, питала его с детства, и в целом - обеспечивала жизнедеятельность всего его организма, была топливом, разжигая в нём непонятную ненависть ко мне день за днём. Это был холодный, колкий, пугающий, строгий взгляд. Так смотрели архонтеры лигатов на преступников - беспощадно, презрительно, с полным безразличием относясь к их дальнейшей судьбе. Он приблизился вплотную к моему лицу - ноздри щекотнул терпкий, острый, яркий аромат пепла и тиса. Я нутром почувствовала, как тень за его спиной шевельнулась, будто живая - в целом, с его уровнем магии Тени - это было не исключено. Я вжалась в уже родную стену еще плотнее, от греха подальше, игнорируя саднящие лопатки.

— Если. Ты. Произнесешь. Ещё. Слово. Которое. Заставит. Совет. Или. Меня. Усомниться. В. Тебе, — по-военному отчеканил магистр, медленно, делая четкие паузы после каждого слова. — Ещё хоть одно слово, хоть один намёк, Айлин, и не Совет отдаст приказ о твоей казни - а я лично тебя задушу. Не потому, что ты опасна. А потому, что ты портишь мою репутацию, которую я выстраивал годами, выгрызал зубами, завоёвывал кровью и убийствами недругов уже тогда, когда тебя еще даже в планах не было. И я не позволю такой глупой идиотке, как ты - пошатнуть моё положение. Не заставляй меня жалеть о моём решении сохранить тебе жизнь.

Я потупила глаза - татуировки на теле обжигали, он меня злил, хотелось кинуться ему в лицо, хотелось призвать Тень, чтобы - если не убить, хотя бы вмазать ему как следует - но он был прав. Был прав, как и всегда - и я сдавленно кивнула, незаметно утирая и без того красные глаза краем потрёпанного рукава. Магистр Теней, Пятый Лик Совета смотрел на меня ещё секунду - я подняла взгляд, встретившись с ним глазами - гнев в его темных зеркалах души поутих, тени спрятались - в коридоре резко посветлело, хоть и без того был поздний вечер. Потом мужчина резко отступил, пропуская меня к дубовым дверям.

— Возвращайся в Зал. И держи рот на замке, будь так добра.

Я вернулась. И не сказала больше ни слова в тот вечер.

Эврен

Эврен стоял спиной к стене с барельефом, где еще пару минут назад он едва не придушил свою подопечную. Магистр разжал пальцы — только теперь заметил, что в ладони осталась капля крови. Не девчонки — своя. Сжал кулак слишком сильно. Не в первый раз - и, скорее всего, не в последний. Он не мог объяснить, почему эта малолетняя ведьма так действовала ему на нервы. Может, потому что говорила слишком честно, открыто, наивно и не понимала, до чего её может это довести. Может, потому что напоминала ему, каким он когда-то был, до обетов, до рангов, до той ночи, когда он впервые увидел, как его же Тень сжигает человека изнутри - крик умирающего до сих пор стоял в ушах при воспоминании о том ужасе. Она просто не понимает, о чём она толкует и в чём она пытается убедить красных плащей. А еще - она, безусловно, наглела - подставляя своего куратора перед Советом - определенно хотелось её убить - сразу стало бы проще жить.

— Идиотка, — выдохнул он, потирая ладонями лицо. — безбашенная идиотка.

Он поправил складки мантии, пригладил волосы, и только затем вернулся в Зал, как будто ничего не случилось.

Глава 2. Товар дня - неприятности

Северные Древности начинались внезапно, как шрам за искусно вышитым воротом. Один поворот — и белизна иль-де-вирельских фасадов, щедро умытых светом, обрывалась, будто её вычеркнули с улиц города. Камни на мостовой становились шершавыми, как обрывки чужих воспоминаний, окна — заколоченными, перекрытыми ставнями, а вместо яркого света фонарей — лишь жалкая, тусклая пародия на свет. Время близилось к вечеру - синие сумерки медленно, но верно сгущались, скрывая под своим пологом силуэты нашего трио.

Это место не вписывалось в остальную ткань города, и всё же продолжало на ней жить, как паразит — или как забытый бог. Я слышала, как его называли: помойное кладбище, район утечек, портовый палимпсест. Я нарекла его иначе — место, откуда проще уйти, чем исправлять его. Когда Совет лет двадцать назад принялся за капитальную реконструкцию Иль-де-Вирела, деньги текли, как весенние реки: новые арки, мраморные лестницы, площади, что сияли белизной даже в дождь. Но до Древностей руки не дошли — или не захотели дойти. Там были дома с историей — да такой мерзкой, которую всем было удобнее не разворачивать. Многие постройки принадлежали старым семьям: древним, упрямым, а иногда - и политически опасным. Кто-то жил там по-прежнему — среди призраков былого величия и ржавчины. Кто-то давно уехал, но оставил за собой печати, проклятия, заклятия — которые не отменишь ни золотом, ни голосованием. Магистр Теней, Эврен, шагал со мной рядом молча, но я знала — он чует, как и я: под нашими ногами шепчет спрятанный ото всех пласт Шардена - забытые клятвы, старые, тайные алхимические погреба, обрывки сетей, по которым неспешно, посмеиваясь, скользила Тень.

— Почему они просто не снесли этот район? — спросил Ирис, качая головой и пиная металлическим носком ботинка с пути что-то очень неэстетичное и дурно-пахнущее. Я не ответила сразу — Эврен тоже промолчал. Этот баран открыто недолюбливал Талькара, считая его слишком назойливым и порой лезущим не в своё дело — это был еще один из бесконечных предметов споров между мной и куратором. Я считала — а чего надо было ещё ожидать от бывшего вора? Галантности и манер, достойных элериарха? А Хаэль всегда закатывал глаза и пытался доказать мне, что раз этот прохвост получил звание Асессора Совета — он должен ему соответстовать. Один раз он меня так взбесил своими нравоучениями насчёт моего друга, что я бросила в эту теневую рожу свою толстую записную книгу, в которой делала пометки во время заседаний Совета — та, совершив крутой вираж — прилетела ему острым углом прямо в лоб, оставляя дивной красоты алую царапину. Мы потом месяц не разговаривали — один из лучших месяцев прошлого года.

Ветер, пахнущий прелыми перьями, нечистотами и медью, потянул меня за капюшон - я вспомнила, что нужно ответить Ирису:

— Потому что боятся, что с обломками выйдет наружу то, что... или кого... они спрятали. Тайны Совета и Шардена — неисповедимы. И я бы не стала в них лезть. — я повернула голову вбок, посмотрев снизу-вверх на великий-Пятый-Лик-Совета — Магистр Теней, не смотря на нас, чеканил шаг рядом. Невысокие каблуки его ботинок стучали военным маршем. То были шаги не просто одного из Семи - это был шаг великого Мага Тени, преисполненный тихой самоуверенности и скрытой угрозы. Его молчание раздражало — не потому что было пустым, а потому что в нём чувствовалась власть. Такая, что не кричит, не требует, не угрожает. Просто есть. Я неосознанно сжала кулаки — потому что рядом с ним всегда тесно, даже если между нами три шага. Иногда мне казалось, что он слушает не мои слова, а то, чего я не говорю. И от этого хотелось кричать - он знал, как на меня давить. И даже когда молчал — всё равно давил.

Ирис щёлкнул пальцами, заставляя уличный фонарь мигнуть, будто в насмешку.

— Звучит, как начало байки. Только без счастливого конца, — буркнул он, вытаскивая из-за лацкана плаща кинжал, не совсем ради угрозы, скорее — как привычку. Друг безумно любил своё оружие - это действительно был потрясающий красоты клинок. Даже меня он завораживал, хотя я питала тёплые чувства только к своему луку; и в целом — предпочитала дальний бой ближнему. Вместо обычной гарды отполированное до блеска стальное лезвие кинжала венчала роскошная, отлитая лучшим кузнецом Шардена, бронзовая, нагая дева, инкрустированная сапфирами цвета ночного неба в самых...интересных местах. Не знаю наверняка, доводилось ли этой красотке убивать людей - но судя по тому, что Ирис любил беседовать со своей подопечной, не выходил без неё из дома и даже дал ей имя - Селин - думаю, она определенно уже пробовала кровь врагов на вкус.

— Ты думаешь, они просто забыли про эти улицы? Очень оптимистичное мышление, я бы сказала — радужное. — усмехнувшись, я бросила взгляд на заколоченное окно, где шевельнулась тень, слишком густая, чтобы быть просто ветром или мороком - и спешно отвела глаза. В Древностях лучше делать вид, что ты ничего не видел.

— Нет, — хохотнул Ирис, забавляясь с клинком. — я думаю, они специально забыли. Как забывают имя мертвого любовника.

Переулок резко свернул на улицу Серебряной Кости — чертовски поэтично! А главное, с каким намёком и уважением к серебру теневых татуировок! — будто сам уводил нас прочь от глаз обитателей Древностей. Дома сгрудились ближе, как свидетели заговора, и воздух стал вязким — тягучим от старой магии, заклинаний и утечек. Здесь пахло медью, смолой и боги знают, чем еще. И в этом запахе — Тень - её прохладное дуновение не спутаешь ни с чем, почувствовав даже один раз в жизни. Эврен остановился первым — резко, как будто аварийная остановка магпоезда — я едва не врезалась в черную глыбу его спины и тихо ругнулась, в последний момент весьма успешно отшатнувшись назад.

— Здесь, — Магистр Теней кивнул на грязные окна лавки, из которой, судя по всему, и произошла кража.

— Ну-ну... нас вообще ждут, теневик? — насмешливо спросил Ирис, присвистнув и осмотрев лавку «Мотыль и Черниль».

Северные древности - это место, где камни мостовых ещё хранят запах лошадиного пота и прогорклого вина, а фасады домов - лежат будто маски на лицах трупов. Район затаился на отшибе, самой окраине Иль-де-Вирела, за целой сетью полуразваленных арок, под чёрными тенями шпилей, как человек, который слишком много видел и теперь притворяется мёртвым, чтобы его оставили в покое. Здания здесь — старинные, с лепниной, облупленной, как высохшая кровь на кожаном плаще. Местные маляры замазывают трещины, но краска облезает уже к следующему дождю. Вроде бы более-менее чисто, вроде прилично — но стоит присмотреться, и замечаешь: древесная гниль под лаком, трещины как будто уже не на стенах, а в самом воздухе — настолько здесь было неуютно. По улицам неспешно прогуливались женщины в достаточно откровенных нарядах из тусклого шёлка — и неприятного вида мужчины с глазами, знающими цену молчанию. Здесь полно борделей, завуалированных под «чайные комнаты» и «заведения для гурманов». Всё... относительно легально, но каждый понимает, что на деле — это мягкая яма, в которую падают те, кто слишком устал от жизни — или наоборот, пресытился ею и ищет новых впечатлений. Дворы в Северных Древностях всегда тёмные. Даже днём сюда не попадает свет — будто само солнце воротит от них свои лучи. На севере района, нависая над крышами маленьких неказистых зданий — маячит полуразрушенный амфитеатр, где теперь ночуют бродяги и тусуется всякий магический сброд. Вечером здесь пахнет палёным ладаном, горячей пылью и чем-то кисло-сладким, будто сгнившие фрукты... или что похуже.

Но есть в этом всём и нечто притягательное — особая патина упадка, бархатная, желанная, как голос дорогой любовницы. В здешних переулках всё ещё можно найти редкие лавки, а в них - алхимические трактаты с живыми формулами на полях, странные кости в шкатулках, непонятные разуму вещицы и артефакты… И, конечно, самую знаменитую достопримечательность Древностей - лавку редкостей «Мотыль и Черниль», что уже давно умело балансирует на грани между знанием и безумием. Лавку держали двое - маг Мотыль и его мирид Черниль. Этот дуэт был воистину гениальным - она изобретатели - Мотыль был родом из Мехаэрии, и искусно владел своим откликом Ферона на высочайшем уровне - периодически изобретая для Совета и Иль-де-Вирела "что-нибудь этакое". Мотыль был немного не от мира сего, но определенно поцелованным самими богами - и служил доверенным лицом Совета, а именно - лично госпожи элериарха. Именно поэтому ему и было поручено дело по созданию подобия Сферы Отклика — более Ауриэль никому не могла доверить столь важный процесс.

Черниль же — был изобретателем-подмастерьем Мотыля, но, как и всякий уважающий себя мирид, служащий торговцу - помогал своему магу в организации документации, счетах и прочей бумажной волоките, которая творческим людям определенно была чужда. К чему забивать голову наискучнейшими бумажками, если вместо этого можно изобретать, чудить и вытворять? И лучшие умы Иль-де-Вирела до сегодняшего заседания Совета думали, что их приближенных точно не станут искать в такой глуши, как Северные Древности.

Лавка "Мотыль и Черниль" была закрыта. Нет, не так, как закрывают на обед или переучёт - дверь была оплетена тонкими нитями фероновой вязи — один Ферон разберет, что будет, если коснуться её без дозволения хозяев — я бы ни за какое количество кристальных булочек не рискнула. На дверном стекле мерцал символ доступа — серебряная спираль, означавшая, что ждут лишь тех, кто знает, как постучать. Или кого впустят по велению хозяев. Или — разумеется, все двери всегда услужливо открывались перед Ликами Совета - "проходите-проходите, ваша млсть, чес-н-н слово, всё законно".

— Элегантно, — пробормотала я, рассматривая затейливую вязь. В прошлый визит в лавку дверь была просто открыта. — Что делать, о великий Пятый-Лик-Совета?

— Подумай головой, пепельница. — буркнул Эврен, бросив на меня недовольный взгляд; а затем — едва коснулся серебряной спирали своим кольцом-печаткой со знаком Совета. Такие кольца носили все Лики Совета - Асессоры такой чести, разумеется, не удостаивались. Тяжелые, серебряные кольца из литого серебра с эмблемой Совета. На внешней стороне кольца тускло поблёскивал выгравированный символ — не сразу бросающийся в глаза, но — чем дольше на него смотришь, тем труднее отвести взгляд. В центре — око, почти абстрактное, с зрачком, вырезанным так, что он казался утопленным в металле. Не отражающий свет, а вбирающий его, будто маленькая пустота. Этот зрачок не смотрел — впивался, просвечивал сквозь плоти и маски, и в его присутствии трудно было не почувствовать себя обнажённым до самой сути. Око вписано в кольцо, как в щит: тонкий круг из светлого металла, почти лишённый украшений. Но за этой простотой скрывалась строгость древней печати — символ целостности, порядка и власти, что стоит во главе всего. Печать не угрожала — но от неё веяло тяжестью как от того, кто слишком много видел и знал. Не просто взгляд, а присутствие, способное напомнить тебе, что никакая ложь не скроется навеки.

Нити с двери услужливо и мягко расплелись, как бутон в обратную сторону. Дверь отворилась и нас втянуло в полумрак, ярко пахнущий лаком и жаром медных механизмов. Внутри было тихо. Но это было не той тишиной, что рождается из отсутствия звуков - а тишиной... неприятной. Как перед бурей, когда лес замолкал, а его обитатели прятались по норкам в ожидании чего-то страшного. Полки тянулись до потолка, плотно уставленные артефактами: неизвестного рода зелья в кристаллических ампулах, компасы, что мерцали при взгляде на север, непонятные кольца с движущимися знаками (кажется, тоже что-то типа указателя пути), стеклянные шары с заточенными внутри... чем? кем? В лавке было темно, душно и невероятно тесно. Пространство будто нависло над нашей троицей, намереваясь сожрать и проглотить. Я поежилась от неуютности места, отодвигаясь от мужчин - мол, негоже приличной деве стоять столь близко. Шучу, я просто на службе — надо держать лицо, не подумайте там, что мне палец в рот не клади. Еще как клади - могу и откусить. И не только палец.

— Вы опоздали, — отозвался тихий голос. — На два часа и тридцать восемь минут. Мы уже давно заварили чай — надеюсь, вы пьёте горькое?

Мотыль, хозяин лавки, вышел из-за ширмы. Выглядел он, как всегда, чертовски очаровательно — и при этом умудрился запачкать халат машинным маслом. Высокий, угловатый, в тёмно-бордовом халате с золотыми узорами и расстёгнутым воротом, из-под которого выглядывали ожоги — следы неприятной истории, когда маг чуть не погиб, в очередной раз создавая шедевр артефактной магии. Седые волосы, уложенные в неестественно строгий узел, оттеняли глаза: серые, блестящие, хитрые и слегка безумные.

— Мы ожидали вас раньше, Магистр, — он кивнул Эврену. — И, разумеется, госпожа Асессор. Айлин Мирст. Серебряные метки — заметки самой Тени, настоящая честь. Впечатляет.

Я чуть прищурилась в ответ, склоняя голову набок. Когда такие, как Мотыль, начинают разговор с комплимента — значит, они хотят, чтобы я была у них в долгу. Или я уже в долгу - просто я ещё не заметила. Торговец определённо не из тех, кто раскидывается добрыми словами. Он смотрел наигранно невинно, слишком невинно для того чтобы это было честно. Прямо-таки святой в лавке с порохом. И нет, я не питала иллюзий: Мотыль был не гением — гении хотя бы оставляют инструкции. Он — ходячая катастрофа с мозгами, которые Совет держал под замком. А теперь его лавка — в центре расследования. Прелестно. Осталось только, чтобы один из его умных чайников заговорил в защиту. Но - его допросом займутся лигаты. Наша задача - изучить теневые отпечатки и саму лавку, не более.

— А вы, господин?... - наклонил голову Мотыль, с интересом рассматривая Ириса.

Тот в ответ отвесил чрезвычайно глубокий поклон — боги, вот позер, прямо не хватало реверанса — и представился:

— Что вы, млорд, какой я вам господин. Ирис Талькар, — протянул он руку для рукопожатия, которую Мотыль охотно принял. — Асессор Совета, прибыл с нашей мини-теневой делегацией. На наших друзьях Этерны лежит ответственность за магические отпечатки, а на мне — за исследование физического состояния вашей лавки. Авось где улика обронена, или клочок ткани оставлен, ниточка, пылинка, след... а я, знаете ли, Совету многих помог поймать да на чистую воду вывести. — хищно прищурился Талькар, невзначай отодвинув полы плаща для демонстрации любимого клинка.

Радость Ирису в глазах торговца... слегка поубавилась.

— Черниль! — позвал он, не оборачиваясь. Откуда-то из угла, вставая из-за кипы свитков, медленно поднялся второй обитатель лавки. Черниль. Маленький мирид, с мехом цвета выцветших чернил и огромными янтарными глазами. Одет Черниль был в строгий классический жилет, от которого веяло страшным бухгалтерским пафосом. Бойтесь, денежки, бойтесь, дарии, кнаты и фрасы - я вас всех посчитаю! — прямо-таки кричал весь его образ. Черниль держал в лапках пухлую папку, исписанную аккуратнейшим почерком. Хвост — бодрый, направленный вверх, пушистый, точный и выверенный, как восклицательный знак в конце высказывания. Вот такой восклицательный знак!

— Не наследите мне тут! — не здороваясь, зашипел Черниль, подходя и грозно глядя на наши грязные ботинки. — Мы буквально вчера провели генеральную уборку. — он нахмурил пушистые брови и вернулся к делу, оглядывая всех нас. — Хищение произошло сегодняшней ночью в третьем часу. Мы проснулись от шума, обнаружили кражу и сразу сообщили об этом лично госпоже элериарху. Удивительно, но проникновение произошло через задний люк — тоже опутанный в целях безопасности вязью. Она была видоизменена, видно, что кто-то заходил. Мы редко пользуемся задним входом и поэтому он всегда заперт на заклинание, войти могут только свои или по приглашению, но, по всей видимости...

Ирису не нужно было приглашения. Он всё-таки до сих пор был вором — из тех, кто мог взломать восемь замков с закрытыми глазами, и только потом спросить, зачем они вообще были нужны. Пока мы отвлечённо говорили с Мотылём и Чернилем - о том, где располагался артефакт, о причинах его нахождения в лавке, о том, сколько он пробыл в магазинчике, и, конечно, о том, кто знал о нахождении Сферы Отклика здесь; он скользнул вглубь лавки — как дым, как мысль, которую невозможно было поймать за хвост. Его глаза цепким взглядом скользили по деталям: неровно сдвинутые полки, крошечная трещина на витрине, едва заметный осколок стекла в углу, где, по идее, не должно было быть ничего хрупкого.

— Здесь был кто-то очень лёгкий, — пробормотал он себе под нос, присев у витрины. — Или... очень осторожный. Вроде не задел ничего, но вот эта пыль... — он провёл пальцем по полу. — Она не отсюда. Смотрите, здесь есть маленький камешек, — он показал на действительно крошечный кусочек камня, который будто выпал у кого-то из подошвы ботинок. — У вас были посетители после того, как вы обнаружили пропажу? И, говорите, генеральная уборка была вчера вечером?

Мирид и Мотыль отрицательно, синхронно покачали головами, уверив нас, что ночью они сразу отправили тенегласс прямиком в Совет и закрыли лавку. А Черниль начал упоенно вещать о том, как он вчера драил старое дерево полов, смахивал пыль пушистыми пипидастрами - и в целом пересказал всю свою уборку чуть ли не поминутно. Это не было супер-важной информацией, но мы вежливо его выслушали - вдруг всплывет важная деталь? Хоть допросы — не наша специфика, и торговцами займутся позже — любая крупинка информации могла быть чрезвычайно значима.

— Не исключено, что это подобие улики принес кто-то из нас на ботинках, вор. Мы буквально шли сюда по морской набережной. —презрительно фыркнул Эврен, прислонившись плечом к деревянной балке, возвышающейся посреди лавки.

— А вот и нет, — не оборачиваясь, отозвался Ирис, пропуская колкость Магистра мимо ушей и не переставая изучать пол. Он наклонился ниже, провёл ладонью по доскам, будто выслушивал их сердцебиение. — Эта пыль сухая, мелкая. Не с улицы. Там сегодня дождь прошёл, ты сам видел и наверняка промочил под ним свою ограниченную башку. С набережной мы бы принесли на ботинках грязь, соль… А это — как известь. Или… — он прищурился, рассматривая внимательнее. — Молотый камень. Что-то вроде того, что используют в подвалах старых хранилищ, чтобы осушить воздух.

Я встрепенулась и переглянулась с Эвреном. Он чуть заметно закатил глаза, но примирительно поднял руки и признал победу за Ирисом. "Твоя взяла, вор," - буркнул он, засунув руки в карманы пальто. Всё в нём, как всегда, было камнем, но глаза резко потемнели еще сильнее от внимания и сосредоточенности. Мы что-то нашли. Он, в отличие от Ириса, не комментировал вслух, но мысли его явно не были праздными. В голове у меня закрутились шестеренки, медленно, но верно складывая пазл из кражи Сферы Отклика, теневой магии, подвалах... старых хранилищах... Кто-то снял фероновую вязь, прошёлся через заднюю дверь и вернул всё обратно, но...

Черниль и Мотыль тихо переговаривались в углу лавки, расположившись за чайным столиком и здраво решив не мешать нам. Ирис еще раз осмотрел пыль, уточнил у Черниля еще раз, когда проводилась генеральная уборка — в сотый раз получив ответ, что вчера вечером — утвердительно кивнул. Значит, эта улика определенно появилась сегодня ночью, в момент кражи.

— Кто-то снял фероновую вязь, прошёл через заднюю дверь и вернул всё обратно, но... — озвучила я свою мысль и остановилась, чувствуя, как у мысли вдруг прорастает корень. — Но мы же можем её опросить. Вязь. — я повернулась к Магистру Теней, встречаясь взглядом с его черными глазами - тихая дуэль пепла и угля.

— Ты... хочешь вызвать отголосок? — Эврен удивленно поднял тёмную бровь. Но голос его отнюдь не звучал как запрет, скорее, как согласие, завуалированное сомнением - "а справишься ли ты, трава в капюшоне?". Трава в капюшоне — любимое обращение Магистра Теней ко мне в те моменты, когда я его раздражала — но еще не до той степени, чтобы меня придушить. Трава — потому что я всё-таки травница, а в капюшоне — потому что я очень любила прятаться под его серым покровом. А вот если у Хаэля возникало желание протянуть ладони к моей шее — тогда он по-военному коротко гаркал "МИРСТ!" — вот тогда стоило уносить ноги.

Я чуть помолчала, задумчиво осматривая лавку на предмет теневых следов — все тянулись от того места, где Ирис все еще любовался полом, к заднему выходу — там следы тени от артефакта были видны ярче всего.

— Если вдруг вязи касались, а её касались, чтобы открыть... мы можем попробовать посмотреть, кто и чем это сделал. — хмыкнула я. Затея сомнительная - так как не факт, что мы что-то внятное увидим и вообще — что мы что-то увидим, но сейчас — это единственное, что мы можем попробовать. И, конечно, это определенно лучше, чем ничего. Я поправила прядь пепельных волос, выбившуюся из косы, заправила её за ухо, разгладила полы плаща. Нервничаю. Что-то определённо не то, в самом воздухе витало ощущение важности происходящего — все моё нутро вопило о том, что это - определенно не рядовая кража.

— Только если не прошла полная ночь, — добавил Ирис, вставая с пола, отряхивая руки и прислушиваясь к нашему диалогу. — И, если заклинание не перебили другими магиями — эй, гении, к вам никто не заходил после пропажи? — кинул он в сторону чайного столика, обращаясь к притихшим хозяевам.

— Никак нет, — в унисон ответили Мотыль и Черниль, а Мотыль добавил: —После того, как обнаружилась пропажа, я решил не обновлять заклинания — только наложил вязь на входную дверь, чтобы посетители не зашли. А про задний вход вообще мало кто знает. Я, кажись, вообще никому о нём не рассказывал — нужды особой не было.

Эврен кивком поблагодарил торговцев за ответ и подошёл ближе к несчастной двери, к месту, где едва заметная серебристая вязь тонкой нитью обвивала деревянную раму двери. Прежний узор был нарушен, это было видно — поверхность ткани магии словно бы опала, как трава после чьего-то шага, — но остаточный узор всё ещё дышал в воздухе, как тепло над углями.

Я сосредоточенно заняла позицию рядом с Магистром — мы всегда действовали по одной схеме — он призывал Тень, используя заклинания Этерны, а я смотрела. Нет, не для того, чтобы просто посмотреть, как работает великий Пятый-Лик-Совета, как вы могли подумать: а для того, чтобы...увидеть. Парадоксально, но хоть мы и были с куратором схожи по уровню магии - у меня была намного больше чувствительность к ней, я видела и ощущала даже самые малейшие колебания Тени. Не знаю, возможно, мне помогали в этом серебряные теневые татуировки - ведь у Магистра их не было, а меня эти узоры согревали от шеи до кончиков пальцев.

Он протянул руку к вязи. Тотчас на кончике указательного пальца, увенчанного тяжёлым кольцом-печаткой со знаком Совета, загорелась мерцающая, серебристая тень.

— Tenebra vestigia, — выдохом произнёс он. Голос прозвучал приглушённо, совсем негромко, но мир вокруг моментально вздрогнул, как вода, в которую уронили камень. Серебристые орнаменты на моих руках едва заметно засветились, заботливо откликаясь, пытаясь прильнуть к призванной теневой магии. Из-под ладони Магистра расползлась тень — не мрак, а тусклый серебристый свет, будто сама ночь пролила каплю своего лунного марева. Воздух вокруг задрожал, стал плотным, как вода в глубоком колодце. Пространство чуть сместилось, размываясь — я напряженно всмотрелась, медленно приближая лицо к двери... и тут из складки пространства появился серебряный теневой вихрь — аккурат на месте примятой фероновой вязи на двери. Я задержала дыхание — как будто бы лишний выдох мог спугнуть магию Этерны! Представляю, как Этерна возмущённо шипит — о, ты дышишь! Какой ужас, ретируюсь!

Я, отбросив идиотскую, по-нервному смешную мысль, вгляделась еще сильнее в дымчатое изображение. Из мягко поблескивающего светлого серебра Тени медленно поднялся силуэт — чужая рука, прислоняющая к вязи кольцо... знакомое кольцо... это что?... эмблема...Совета? Я тупо поморгала несколько секунд — кровь в жилах мгновенно превратилась в лёд. Татуировки обдали меня холодом, температура в лавке словно вмиг упала на несколько градусов. Ладони неприятно вспотели — а затылок под густой косой серых волос моментально взмок противной прохладой. Прах. Пеплов прах. Прахов пепел. Нет, это бредни какие-то. У меня га...

— Пепел, скажи мне, что я потерял хватку в Тени и вижу полную чушь. Скажи, что у меня галлюцинация, мне ведь кажется? — негромко спросил Эврен, тоже приближаясь к вихрю — и в его голосе было больше холода, чем обычно. Я бы сказала - самый северный и старый айсберг мира был бы определенно теплее, чем тон Хаэля прямо сейчас.

Мой рот бестолково открылся для ответа и сразу закрылся. Я проигнорировала Магистра и напрягла зрение еще сильнее — может, я всё-таки ошибаюсь? Может, недосып дал о себе знать? Может, я сошла с ума? Но нет - теневая рука неумолимо, раз за разом повторяла одно и тоже движение - касание кольцом к вязи. И на кольце этом гордо красовался знак Совета Семерых.

— Я... мне сказать это вслух? Ты видишь... знак? — тихо, так, чтобы услышал только Хаэль, спросила я, отводя взгляд от теневого воззвания. Я чуть повернула голову, практически нос к носу столкнувшись с мужчиной. В такие странные, воистину странные моменты — которые, слава богам, бывали в нашей работе редко — он прекращал меня раздражать, и я начинала его воспринимать правильно: как строгого, истинного профессионала, действительно великого Мага Тени. Я нахмурила брови и встретилась взглядом с его — и в этом немом диалоге, щедро приправленном холодной обескураженностью, пустым ощущением непонимания происходящего, глупой растерянностью и... ворохом сомнений - было сказано намного больше, чем скажи мы друг другу сейчас хоть тысячу слов.

— Потом, — быстро бросил он, отстранясь и разрывая заклинание. — Сейчас - не перечь мне, лучше — помолчи и ничего не говори о том, что ты видела. — еле слышно пробормотал Магистр, жестом приказывая следовать за ним к центру лавки. Я чувствовала, как в груди, упираясь в серебро татуировок, нарастает тяжесть, как будто лавка вдруг стала тесной, воздух — вязким. Если печать сняли своим кольцом, значит, кража была не просто дерзкой — она была...позволенной? Или, по крайней мере, не остановленной. А может, в Совете завелся предатель? Но для чего? С какой целью? Кто? Почему? А почему тогда госпожа элериарх преподнесла это как трагедию, если сама же это и могла подстроить?... Тихие шаги нашей маленькой, но гордой теневой делегации немного притупляли гудение мыслей в моей голове, но я старалась не выказывать никакого удивления.

А что такого, я, может, каждый день становлюсь свидетельницей государственной измены! И ведь правда. Кто-то утром варит от бессонницы, а кто-то — помогает раскрывать заговоры против Совета... в самом Совете? Боги, я уже скользила по чужим интригам, как по льду. Невероятно тонкому льду. Вот только ни один учебник не готовит к тому, как пахнет магия предательства — холодным потом, медью, затхлой тишиной, в которой шепчутся чужие намерения. И ни одна лекция в Круге не рассказала мне, что делать, если ты стоишь по горло в чьей-то тайне и даже не знаешь - безопасной ли? Нет, не так - насколько опасной? Может, это уже не совпадение. Может, меня просто тянет туда, где всё трещит по швам. Сердце билось уже где-то в горле. Я вдохнула на четыре счёта, задержала дыхание на четыре секунды и глубоко выдохнула на раз-два-три-четыре — стало чуть легче. Я аккуратно и незаметно вытерла вспотевшие ладони о плащ.

Но осознание всё равно било в голове набатом — и вмиг стало еще неуютнее. Тень нельзя было подкупить. Тень не лгала. Не ошибалась. Никогда. Мы это оба знали. И потому напряженно молчали — потому что истина, которую она показала, была куда хуже предположений и догадок. Я уверена, что богиня Этерна сейчас весело хохотала, изящно похлопывая в ладошки и болтая в воздухе своими красивыми ножками.

Мотыль и Черниль настороженно переглянулись, но Эврен не дал им и шанса задать много вопросов — в его походке было что-то неотложное, холодное и уверенное, как у воина, что уже услышал свой смертный приговор. С каждым его шагом воздух вокруг будто сжимался, вяз, как смола. Я встала рядом, взглядом буравя свой оплот спокойствия — Ириса — тот вопросительно поднял тёмные брови, отталкиваясь плечом от балки и заправляя ладони в карманы пальто. Я лишь едва заметно отрицательно покачала головой — большего другу не надо было. Он понял, что мы что-то нашли и сделал самый непринужденный вид, неторопливо перекатываясь с носка на пятку.

— Магистр, Асессор, что вы видели? Для нас со стороны — это было просто как дым. — всё же нарушил молчание Мотыль, осторожно, почти нежно.

— Остатки искажённой вязи. Не больше, — Эврен легко, небрежно соврал без запинки, глядя прямо ему в глаза. Я аж обалдела.

— Следы подделанного приглашения на вход. Возможно, вас предал кто-то из тех, кому вы когда-либо давали разрешение на вход через вязь. Бывшие работники? Уборщица? Сработано грязно - определенно дилетант. Но, отдать должное ... маскировка хорошая. Будем искать и нечистого на руку, и саму Сферу Отклика. Не забудьте, что завтра к вам для допроса явятся лигаты Шардена во главе с Хранителем Законов Рейлтаном. Не рекомендую... злить его. И покидать лавку до их появления, а если вздумаете избежать допроса — поверьте, ни в одном уголке Эвмонара вам не скрыться от господина Лаэрка.

Он соврал! И я не выдала его! Не потому что согласна. Потому что ехидно восхитилась тем, насколько спокойно он это сделал. Надо же - даже ни один мускул на лице не дрогнул! Настоящее мастерство! Ни одной запинки, только уверенность в своих словах. Признаться, я поражена - интересно, это я его научила так виртуозно врать? Или это у него врождённое? Боги, великий Пятый-Лик-Совета врал! Врал и не краснел — от такого удивления даже кровь в моих жилах немного разморозилась.

Ирис что-то тихо сказал про подвал и следы, предварительно изъяв единственную улику - несчастный камешек; Черниль тут же деловито загудел, что сегодня же проверит списки хранителей старых (как каламбурно) хранилищ, и я кивнула — будто бы тоже участвую в разговоре, будто бы всё так, как должно быть. Мотыль что-то проговорил про то, что подготовит имена всех тех, кому когда-либо дозволялось войти через вязь. Кровь потеплела, но внутри всё равно всё стягивалось в узел, как мышцы перед падением. Вязь разорвали, варварски открыли кольцом Совета. Кольцом, что носили только Семеро. Значит... кто-то из них. Или кто-то, кому доверили его. А может, кто-то, кому позволили. И Эврен это видел. И промолчал.

А может, это был сам Эврен?...

Зачем? Почему? Для чего? Но в груди холодно бил набатом, возглавляя мою гору "зачем-почему-как-для чего" один-единственный, самый важный вопрос:

А если это я просто не вхожу в их заговоры?... История с Кругом повторяется?

Мы вышли из лавки один за другим — сначала Ирис, потом я, а следом, с задержкой в полшага, Эврен. Воздух снаружи казался слишком лёгким после того, что мы только что видели, и будто нарочно пах... выпечкой? — как насмешка. На улице было тихо, слишком тихо для вечера в таком некультурном районе, как Северные древности. Ирис было открыл рот, но Эврен грубо оборвал его: "Не здесь. Идём"

Он летучей мышью, взметнув полы своего черного пальто, свернул в переулок Дубовых Лестниц, который взялся как будто бы из ниоткуда. Мы молча последовали за ним, тихо оставляя за спиной лавку, как будто она могла взорваться от любого неосторожного, лишнего слова. С каждым шагом становилось темнее, будто мы спускались куда-то, где свет — только воспоминание. Наконец, наше трио остановилось в затхлом дворике, заброшенным и заросшим, за старой мастерской, где когда-то чинили часовые механизмы. Ржавые шестерни валялись в траве, пачкая засохшие осенние травинки - грустное зрелище.

Эврен развернулся. Лицо — как вырезанное из стали, брови сдвинуты — весь его вид кричал о предельной собранности. Черные волосы нещадно трепал ветер, грубо выдирая пряди из собранного низкого хвоста. Он посмотрел на Ириса, потом на меня, и в этих его взглядах не было ни упрёка, ни заботы — только тяжесть. Груз того, чего мы ещё не знали. Он просто смотрел на нас так, как смотрят на будущих соучастников. Боги, лучше бы он начал орать на нас за то, что мы снова себя как-то неправильно повели, чем просто... молчал. В молчании этом крылось намного больше, чем в тысяче сказанных слов. Магистр неожиданно и несдержанно потёр лицо ладонями — кольцо на его пальце насмешливо блеснуло, как бы напоминая, кто сегодня истинный гвоздь программы.

— Это не просто взлом. Это — предательство. — Он выдохнул, как будто это слово жгло язык. — И если я прав…то за этим стоят те, кто носит кольца. Думаю, какие кольца — объяснять не надо.

Слова упали между нами, как кинжал без ножен - с грохотом, разрывая, нарушая привычный ход вещей.

— Кто? Зачем? — Ирис удивлённо поднял брови, переглянувшись со мной. Я лишь молча кивнула, подтверждая слова Магистра.

— Завтра, — кратко отрезал Эврен. — Девять утра. Мой кабинет. Без опозданий. Без лишних слов. Ни с кем. Никаких обсуждений. Пока — молчите.

Магистр сделал три быстрых шага от нас, собираясь уходить, но на полпути вдруг обернулся:

— Мирст. Завтра возьми с собой Эльсу. Со всем, что у неё есть. Скажи — я разрешаю.

Я чуть приподняла бровь.

— Со всем, что у неё есть... с тем, что у неё есть на... Семерых?

— Особенно это. - кивнул Магистр и быстро исчез за поворотом на выходе из дворика, не прощаясь. Ирис тихо присвистнул - мол, "подруга, ну мы и влипли." - я тихо ругнулась в ответ. Пепел, почему снова я! Почему мы просто не можем жить спокойно?

Мы вышли из дворика — Ирис, коротко попрощавшись, свернул на улицу Речной Сетки — его путь лежал на юг, к Кварталу Молчаливых Фонарей. Молчаливые Фонари, или "молчуны" — как ласково прозвали этот район иль-де-вирельцы — полная противоположность Северных Древностей — прекрасный, страшно богатый, зажиточный район. Одним богам известно, как Ирис заработал... или наворовал? себе на домик в этом квартале. А я в душу другу никогда не лезла — захочет, расскажет сам.

Я осталась одна — шагнула на выщербленный камень у края переулка — и тут же почувствовала, как под ногами дрогнуло что-то старое, усталое. Мир за спиной — лавка, ржавые шестерни, слова Эврена, определенно вопиющая дикость происходящего — всё это ещё дрожало в памяти, но улицы Иль-де-Вирела уже тянули в свою вязь, как будто пытались успокоить меня, разложить всё на понятные вещи, якоря для шокированного сознания: ночь, улица, фонарь, лавка.

Я неспешно шла вглубь, в сторону Центрального Кольца — сердца города, где кипела торговля, пахло дорогим табаком, кристальной солью и выпечкой с Туманной площади. Мой дом был в Квартале Старых Перекатов, районе между тремя главными магистралями — улицей Скрипущих Фонарей, Сагровой линией и улицей Ласточек. Здесь жили те, кто умел скрывать свою значимость - скромные, как я, травники, архивисты, чтецы старых рун - ну да, и что, что наши дома стоят как годовой бюджет небольшой деревеньки? Здесь дома были... немного выше, чем надо (по высоте или по значению - думайте сами) и сильно старше, чем принято. Мой — пятый с конца на Теневой улице. Символично, не находите?

Я миновала Переулок Багровой Ивы, где висели смешные красные бумажные фонари с нарисованными рунами, и свернула на Закатную Пыльцу — узкую, шедшую в гору, почти вертикальную улицу, по которой лестницы ввысь вились как корни дерева - здесь было много камерных забегаловок, чайных — совсем крохотных, но улица брала количеством и огромным выбором заведений. Знакомый старик в широкополой шляпе кивнул мне — у него, как всегда, в руках были хлебные крошки для городских ворон. Вороны, кинув на меня презрительный взгляд - тоже бегло кивнули, приветствуя, но — определённо, в своей наглой манере. Одна даже каркнула мне что-то вслед — вот нахалка!

"Это не просто взлом. Это — предательство"

Эти слова всплывали вновь и вновь, как старая, заевшая песня, которую никак не выбросить из головы. А кто предал?

"Особенно это."

Словно Магистр знал. Он знал, что у Эльсы есть что-то, чего не должен был знать никто. Даже я. Странно, как легко я приняла это. Не удивилась. Не испугалась, лишь ощутила внутри глухой отклик. Как если бы где-то в глубине уже давно знала: всё это — не совпадение. Ты снова в грёбаном эпицентре неприятностей, Айлин.

Я остановилась у булочной на углу Переходного склона — в витрине светилось мягкое золото багетов и пирогов. Именно этот запах я почувствовала в самом начале. Выпечка. Как насмешка. За стеклом милая, полная, ярко-рыжая мирида-пекарь перекладывала горячие булки. Жизнь шла. Никто не знал, что внизу, в лавке у Древностей, мы только что наткнулись на край чего-то большого, шепчущего, древнего. Захватив у доброй булочницы парочку кристальных булочек к чаю — я тихо свернула на Улицу Забытой Воды. Здесь один из каналов был засыпан ещё до моего рождения, но воздух всё ещё всегда пах сыростью и камнем. А потом взяла курс на свою улицу, Теневую. Надеюсь, Торш не сильно волновался, уже вернулся домой и хоть что-то поел. Я сильно задержалась сегодня, а мой мирид имел, хоть и милую, но определённо дурную привычку не садиться за стол без меня.

Я шла медленно — от усталости каждый шаг отдавался в черепе гулом. Мысли, как сорвавшиеся книги с полки, падали беспорядочно — одно слово Эврена, произнесенноё его холодным баритоном — снова и снова: предательство. Я знала, о чём он говорит — и от этого было только хуже.

Теневая улица встречала меня своим привычным шёпотом. Здесь дома были богатые, зажиточные, но с лёгким налётом прожитых лет - вросшие в камень, как лишайник, с потемневшими крышами и широкими, потёртыми окнами. Лишь множество магических фонарей с янтарными сердцами несли тепло, не сильно яркое, но живое. Местные давно привыкли к тишине — Теневая не терпела суеты. Её можно было сравнить с чопорной дамой элегантного возраста — той, что всегда носила шляпку, кружевные перчатки и меняла туалеты к каждому приему пищи.

Мой дом стоял пятый с конца, как всегда — чуть в стороне от остального мира, будто сам себе был убежищем. Его легко было пропустить, если не знать, куда смотреть: тёмно-серый фасад, через который кое-где пробивался плющ, а по стене плелась жиластая глициния, что цвела раз в год — аккурат в день смерти родителей. Перед домом — небольшой палисадник, где среди горшков с иссопом, шалфеем и полынью, привычно цокали когти Торша, если он встречал гостей. По весне мы ставили сюда столик, плетёные стульчики и небольшой диван — и каждый вечер превращался в ритуальное чаепитие, которое проводилось за тёплыми беседами и созерцанием смешных пиккил, которые игрались в растительности со светлячками.

Серебристая калитка встретила меня скрипом — "хозяйка, яви-и-и-и-лась". Гравировка на её поверхности чуть светилась в полумраке: вязи защиты, метки рода Мирст и, конечно, теневые заклятия тишины, отвода глаз и всякого такого. Иногда очень удобно владеть тем, что другим неподвластно — порой это дарует определённую...приватность. Над калиткой колыхнулся колокольчик — звякнул чуть слышно — но в окне прихожей тотчас загорелся свет — конечно же, Торш был дома и услышал волшебный, желанный динь-динь, возвещающий о моем возвращении.

Внутри было тепло. Воздух пах пеплом, травами, мёдом, сушёной календулой и чем-то туманным — остаточным следом магии, что впиталась в стены. В прихожей меня уже ждал Торш, переодевшийся в домашний зелёный костюм - смешной, пушистый свитер, носки в тон и такие же штанишки.

— Живая. — недовольно проворчал он, обнюхивая мой плащ и забирая бумажный пакетик с булочками из моих рук. — Я уж начал думать, что тебя снова занесло в катакомбы с идиотами.

Я сбросила плащ и чмокнула его в тёплый, мягкий, пахнущий мёдом лоб.

— Почти. Только вместо идиотов — совет, вместо катакомб — Зал Совета. Всё как обычно... вот только...

Торш заинтересованно навострил уши, вглядываясь янтарными глазами в моё лицо. Я закрыла за собой дверь и, прошептав тихое "Ignira." - зажгла все лампы, прошла в гостиную. Всё на месте: мягкий диван, в котором можно утонуть, подушки с вышивкой, старинный стол, заваленный записями и пузырьками с настойками. Резные деревянные полки с книгами, подпёртые валунами и полевыми цветами - да, отличная опора, я знаю. Но я всё-таки травница — питать слабость к цветам — моё кредо. Я опустилась на диван, без сопротивления проваливаясь в его уютную бездну. Торш мягкими шажочками приблизился, расчистил на столе место и поставил на чайник чая из плачущей мяты. Когда только успел заварить? Мирид достал из пакета булочки, располагая их на белом блюдце с золотой каёмкой по краю.

Я благодарно улыбнулась и прикрыла глаза — надо было проверить качество охранных, защитных заклинаний, а главное — теневых заклятий тишины. Прислушавшись к теневым колебаниям — всё было в порядке — я, наконец-то, расслабилась и застонала, откинув голову назад, на спинку дивана.

— Не томи! Рассказывай! — Торш забрался на диван и лёг рядом, в качестве подушки избрав мои колени. Я задумалась всего на мгновение — могу ли я просветить Торша? Он же Хранитель моей Нити и априори не может нанести ни мне, ни чему-либо, связанному со мной — вред. Здраво рассудив, что врядли мой мирид захочет быть убитым от нарушения Ритуала Доверия — я коротко, но в красках пересказала ему все детали произошедшего. К концу моего эпоса сонливость Торша моментально испарилась, уступая место серьезной заинтересованности и взволнованности.

— То есть ты хочешь сказать... — прежде чем продолжить, он воровато оглядел гостиную, как будто кто-то хитрый, маленький и проворный мог спрятаться в пучках лаванды и подслушивать. — Что в Совете есть предатель? Что кому-то настолько плевать на расположение самой госпожи элериарха, что он... или она… решили так грязно лишиться своего положения?

— Да, похоже на то. Мы пока сами не знаем, кто бы это мог быть, у нас нет подозреваемых... будем обсуждать это завтра в кабинете куратора. Вместе с Талькаром и Эльсой. — прогудела я, закрывая лицо ладонями. Боги, какой тяжелый, сложный и длинный день - голова просто раскалывалась.

— Магистр Теней решил допустить к этому даже господина Ириса? — присвистнул Торш, и кисточки на его ушах затрепетали от удивления. Он поправил высокий воротник шерстяного свитера (зачем ему еще дополнительный слой шерсти?) — Если он доверяет в этом деле даже Талькару — кажется, всё серьезно. Что вы скажете Совету? Вы ведь должны... ну... отчитаться о проделанной работе? — мирид задумчиво почесал шею.

— Не знаю, Торш. — ответила я, рассматривая сквозь просветы между пальцами потолок гостиной — чудо какой хороший! Деревянный, со свисающими пучками трав и мерцающими прямо в них маленькими магическими огоньками. — Всё будем решать завтра. А сейчас — давай попьём чаю и пойдем спать?

Мирид с энтузиазмом принял моё предложение — я подхватила чайничек, который он принёс — и наша маленькая процессия двинулась на кухню. Я ласково называла кухню Очаговым залом — потому что именно там начинаются утренние ритуалы, заканчиваются вечерние разговоры, туда тянется Торш за мёдом, здесь я по утрам завариваю чай из плачущей мяты. Полукруглая комната с большим камином, где всегда горит мягкое, тёплое пламя — оно поддерживается магией дома — греет, но не обжигает. Стол — круглый, древний, с ножками в виде корней. Множество подвесных баночек с травами, сушёными лепестками, кристальной солью, ягодным порошком и другими чудными штуками. Ирис постоянно что-то подворовывал из моих запасов, а Эльса, смеясь, всегда сдавала мне вора.

Окна кухни выходят в маленький внутренний двор — тот самый, где весной просыпаются фиалки между плит, где плющ ползёт по стенам соседнего дома, а глиняные горшки с лавандой и душицей стоят вдоль подоконника снаружи. По утрам сюда заглядывает солнце, золотя края зелёных занавесок и зажигая в воздухе пыльные искры. Иногда мимо этого двора пробегают дети, чей смех долетает до кухни вместе с запахом свежего хлеба из булочной на Переходном склоне. Кухня всегда тёплая, словно выдох дыхания после чашки травяного настоя.

У двери — коврик, на котором Торш... иногда... любит спать, свернувшись в клубок. Мне это не нравилось, но боги разберут этих миридов — в доме столько удобных мест, мягких, тёплых — а он спит на ковре. На стенах — старые деревянные полки, перекошенные, как будто им не хочется держать равновесие, но на них стоят баночки с надписями от руки: «Лунный мох», «Синегривка», «Лунная шелуха». Некоторые светятся в темноте. Кое-где свисают связки чеснока и красного перца — не столько для кулинарии, сколько для отпугивания недобрых духов, если вдруг решат заглянуть.

Плита — старая, с чугунной дверцей и магическим подогревом, подконтрольным только мне. Один неверный жест — и тесто превращается в уголь, а зелье вскипает до потолка. Над ней — старый капюшон вытяжки, увитый чугунной лозой. На столе всегда что-то лежит: травы на просушке, недописанное письмо, странные перья, свёрток с ингредиентами, принесённый с рынка. Окно — большое, в деревянной раме, с потёртым, но чистым стеклом и маленьким стеклянным подвесом, переливающимся в солнечных лучах всеми цветами радуги. Рядом — буфет, заскрипевший временем. Его дверцы украшают выжженные еще прабабушкой руны, сдерживающие запахи — чтобы аромат настоек и зелий не мешался с запахом душистого пирога или чая. На нём — моя любимая кружка, с выбитым в ободке узором из кристальных булочек. И блюдо с сушёными ягодками, посыпанными серебристой пыльцой. Торш иногда их ворует и потом делает вид, что не при делах. В этой кухне рождаются рецепты, беседы, заклинания, как будто сама комната умеет слушать, подсказывать, шептать на ухо идеи, пока варится настой и за окном шелестят листья.

Здесь — за беседой ни о чем, парой чашек чая и лёгким ужином из отварного картофеля и мясного рагу — мы и провели тот самый час, когда вечер плавно перетекает в тёмную лунную ночь, которая заботливо укрывала своим чёрным плащом улицы и крыши домов. Торш пересказал мне события дня в "Пеплотравах— ничего особо интересного, только кратно вырос спрос на синегривку — не удивительно, с такой-то погодой. Мирид рассказал, что в гости заглядывал Имитр Свиллин и просил передать, что эликсир лунного рассвета в этот раз вышел воистину потрясающим и невероятно успокаивающим нервы. Я посмеялась — почти уверена, что Имитра успокоил не сколько эликсир, а сколько огромная выручка от продажи тенлистов. Так, похихикав, мы завершили трапезу и потихоньку засобирались готовиться ко сну. Торш отправил меня в ванную, а сам остался прибирать на кухне — я не просила его об этом, но он прекрасно понимал, что день у меня выдался премерзкий — а завтра будет еще сложнее. Поэтому — ничего важнее отдыха сейчас не было.

В ванной я сбросила надоевшее за день, прилипшее к телу от влажности воздуха и холодного пота, платье, оставляя его на краю черного каменного пола. Он прохладный, полированный, с прожилками серебра, словно замёрзшие молнии под гладью льда. Эти линии всегда казались мне похожими на татуировки на моих руках — такие же извилистые, такие же необратимые.

Ванная — большая, глубокая, широкая — выдолблена как будто прямо из небесного тела, метеорита — тёмного, пористого, с крошечными искрами, как будто кто-то всыпал в него горсть чужих воспоминаний. Вода внутри — мягкая, почти шелковая. Она мерцает, будто светится изнутри, и пахнет… как тишина перед грозой. Не знаю, проделки ли это магии родового гнезда Мирст или просто физика — ванная-то каменная — но эффект был потрясающий. Я любила аромат улиц до и после дождя — он ни с чем не сравнится. Распустив столь надоевшую за день косу — я опустилась в горячую воду, застонав от наслаждения. Боги, оказывается, я продрогла до костей — вода мягко обняла моё тело, согревая не только кожу снаружи, но и душу внутри — сразу стало радостнее жить. Немного подремав, промыв волосы и кожу мылом с ароматом морской соли и ванили — я осторожно вылезла из ванной, укутываясь в тёплое полотенце, пахнущее корицей и тисом.

Я медленно прошла мимо полок: здесь всё по местам. Мыло с запахом лунной пыли, сосуды с зельями от тревожных снов, щётки для волос, сплетённые из перьев тех птиц, которые поют только в Забытой роще. Всё — моё и моих почивших родных. Всё — как якоря, за которые я цепляюсь, чтобы не утонуть.

У раковины, изготовленной из того же куска камня, что и ванная — висит большое зеркало в старинной, ажурной раме. Я потерла лицо руками и подошла к нему — в зеркальной глади отразилась моя уставшая физиономия — еще бледнее обычного. Глаза — определенно, слишком большие для моего лица — серые — в тон моим серебряным татуировкам. Волосы распущены — густые, длинные волосы цвета пепла, мокрые, как лоза после дождя. Логично было бы предположить, что брови у меня тоже серые — но тут вы не угадали — по какой-то причине (ни у кого в моей семьи, когда они были живы - не было такого) мои брови могли посоперничать за темноту с волосами Магистра Теней. Но мне нравился этот контраст — и я не хотела его менять.

Но главное — татуировки. Они серебрятся на коже — начинаясь от шеи, они тонкими узорами, искусной вязью тянулись по груди к рукам, продолжаясь до самых кончиков пальцев - живые, пульсирующие в такт дыханию. Тонкие, как резьба, начерченная светом на чём-то слишком древнем. Переплетаются на запястьях, вдоль шеи, за ключицами, уходят под кожу. Они — не просто знаки. Это — моя история. Мой путь, выжженный самой Тенью. Когда-нибудь я поведаю вам историю о том, как и за что я их получила.

Я неспешно почистила зубным порошком зубы, расчесала волосы, нанесла на них масло с лёгким табачным ароматом — я никогда не раскуривала трубки, которые так любили многие жители Иль-де-Вирела — но аромат пепла и табака мне очень нравился. Переодевшись в длинную ночную сорочку и опустив ноги в пушистые домашние тапочки — боги, как хорошо! — я поплелась в спальню.

На входе в спальню я отодвинула занавесь из плетёных нитей — она поприветствовала звонким, почти поющим шёпотом. Этот звук всегда встречает меня, когда я возвращаюсь. Спальня— мой личный тихий остров в беспокойном море. Здесь тепло пахнет табаком, мятой и старой бумагой.

Каждую ночь, перед сном, как и сейчас — я подхожу к маленькому алтарю Этерны, расположенному на деревянном комоде, в котором я хранила белье и всякие мелочи. Алтарь не для молитв — для памяти. Чаша для пепла, ведьмовское черное зеркало без отражения, гладкие камни и кристаллы всех стихий. Я отдаю дань уважения богине, прочитав короткое, тайное воззвание благодарности теневых ведьм к ней — за то, что она защищала нас и благословила частичкой своих сил. Прошептав короткое "Ignira." — в спальне, как и во всём доме сразу — становится темно, но не страшно. В углу мягко светится ночник, на потолке танцуют мягкие, серебристые теневые блики заклинаний защиты — но их вижу только я.

Кровать с высоким мягким изголовьем встречает тёплым, тяжелым одеялом, набитым гусиными перьями, и подушками, в которых прячется уютный запах дождя. Я сажусь на край, скидываю тапочки и забираюсь под защиту одеяла — святая Этерна, вот бы просто хоть один день так пролежать... Торш уже устроился в углу спальни, в своём любимом, мягком, объёмном кресле. Он спит в своей смешной пижаме — светлая рубашка и штаны с узором в виде клубничек. Не знаю, где он её взял, но такое чувство, что это его внутренняя насмешка над любимой кружкой Имитра Свиллина. Я улыбнулась, посмотрев на мирида - Торш спал свернувшись, уткнув нос в хвост, уши чуть подрагивают — то ли я ему помешала, то ли что-то снится. Иногда он приходит спать ко мне, когда думает, что мне не хватает тепла. Иногда — просто чтобы поиграть с уголком одеяла. Вот и сейчас — услышав, что я пришла — лениво перебрался ко мне в постель. Я прижимаюсь к подушке - пахнет дождём, но не холодным ливнем, а тёплым, июньским дождиком. Устало закрываю глаза.

— Завтра тогда я в "Пеплотравы" пойду, — вдруг ворчит Торш, устраиваясь на соседней подушке и не открывая глаз. — Думаю, тебе завтра будет не до этого. — мирид забрался под одеяло — и вмиг стало еще теплее.

— Да, — шепчу я в подушку. — Я пока не знаю, чем всё это кончится... и к чему приведет. И что мы найдём.

— Честно, я думаю, что вы нарыли что-то страшное, — важно отвечает Торш. — Надеюсь, тебя не убьют за то, что ты сунула свой нос не туда, куда следует. — вообще не обнадеживающе буркнул мирид.

— Ну, спасибо. Я вообще-то всего лишь выполняла свою работу. Ты не забыл, что я - Асессор Совета?

— Забудешь про такую важную шишку, как же.

Я ткнула его в бок пальцем.

— Полно тебе. Грядет что-то... значительное. Меня это пугает. Пять лет было тихо.

Торш вздыхает, перескакивает чуть выше, устраивается удобнее — как будто охраняет границу между мной и этим страшным миром.

— Всё будет нормально, — бормочет он. — Вы справитесь. Страшнее Тихого Круга, надеюсь, не будет ничего.

— Я тоже. — прошептала я, погладив мирида по уху — тот тихо замурчал, проваливаясь в сон — и я вместе с ним.

Глава 3. Нож в спину — лучший комплимент

я слышу утренний колокол, он славит праздник

и сыпет медью и золотом,

ты теперь в царстве вечного сна.

Ария - Возьми моё сердце.

Утро прокралось в дом беззвучно, как вор на цыпочках — сначала, разведывая обстановку, коснулось щек розоватым, свежим холодком, а потом всё-таки, поняв, что путь свободен — настойчиво заглянуло в глаза солнечным светом — мол, просыпайся, товарищ, пора работать на благо Шардена! Но проснулась я не от шума и не от света, а от непонятного, странного ощущения. Знаете, как бывает — лежишь, вроде бы всё как всегда, но что-то не то — как-то ну слишком тихо, слишком спокойно. Ощущение, словно в спальню пришла толпа призраков и смеётся над тобой — ничего не видишь и не слышишь, но шестое чувство определённо недовольно.

Спустя секунду дошло понимание, что меня потревожило — не магия, не тихий шёпот теневых заклинаний дома, а гораздо более опасная, но интересная для моего желудка, вещь: кто-то на кухне что-то жарил. А главное — тихо напевал. И это был точно не Торш — тот еще сладко храпел рядом, разомлевший, тёплый и лежащий кверху пузом. Здраво рассудив, что чужака магия родового гнезда бы не пропустила — я, почесав пузо Торша, накинула длинную тёплую кофту, больше похожую на объятие, чем на одежду. Потянулась, разминая затекшие после сна косточки, наспех расчесала пальцами волосы и, громко зевнув, пошаркала в сторону кухни.

Там, в моём драгоценном очаговом зале, а именно — у плиты, сияя, как начищенный кухаркой медный чайник, стояла Эльса Верин собственной персоной. На ней был алый жилет с пятном — скорее всего, варенье. Как всегда — рыжая копна лежит страсть как восхитительно, макияж свеж, прекрасен и больше напоминает боевой раскрас. И это-то — я кинула взгляд на большие кухонные часы — в семь, мать его, утра! Я, конечно, понимаю, что воздух в Шардене прямо-таки пропитан магией насквозь, но не до такой же степени! Определённо — без магии в такую рань нельзя быть настолько красивой, бодрой и свежей. По сравнению с Эльсой я сейчас больше напоминала пыльный мешок, нежели человека.

Я упала за кухонный стул и вновь потянулась, со стоном вытягивая ноги вниз, а руки вверх — эдакое своеобразное приветствие. А что вы хотели — ко мне вломились спозаранку, а я тут еще и расшаркиваться должна?

— Как давно ты ко мне вломилась? Ночью? — я прищурилась, рассматривая плиту на предмет чего-то съедобного — ведь Верин что-то определённо жарила. — Или у тебя в утреннем расписании изменение — кража моего запаса кристальных булочек?

Эльса обернулась и махнула деревянной лопаткой, к которой прилип кусочек омлета. Я втянула носом воздух — судя по всему, омлет был с беконом. О да, это утро моментально стало добрее в тысячу раз!

— Я постучалась. Ты не открыла. Потом я постучалась своей магией к магии твоего дома — она меня узнала и открыла. Ой, но калитка твоя — та еще шкодница! Так ворчала, скрипела, чуть ли не кровь у меня на анализ хотела взять — сомневалась, мол, "чисты-ы-ы-ы-ы ли твои-и-и-и-и наме-е-е-ерени-и-и-и-и-ия?". И не пускает, падлюка — то за плащ зацепится, то замок у неё заклинит, то просто захлопнется. Ну мне это надоело через пять минут, и я пнула эту нахалку хорошенько. Серебряная зараза сдалась, пропуская меня внутрь — ну а дальше — всё просто! Я пришла-то голодная, рассчитывая, что мы сейчас пойдём позавтракаем у Лавра — а ты дрыхнешь, хотя сама меня же и позвала! И Торш — тоже без задних ног. Ну и я, недолго думая, взяла бразды правления этой кухней в свои умелые ручки.

Я рассмеялась, подтягивая колени к груди и укутывая их своей тёплой кофтой — самой комфортной в мире кофтой, тёплой и немного растянутой. Она пахла сухими травами, чуть дымом и мёдом — Торш наверняка опять носил ёё, как длинный плащ, пока меня не было дома. Рукава её свисали до самых пальцев, и я с удовольствием спрятала руки в них, будто в нору. Шерсть обнимала плечи тяжеловато, но надёжно — как плед из самых уютных, радостных и согревающих воспоминаний. Рыжий вихрь в лице Асессора Верин уже давно разлил чай из плачущей мяты по кружечкам — те приятно дымились в мягком утреннем свете, вызывая у меня внутри какое-то неясное чувство ностальгии. На кухне пахло вкусным завтраком, мятой и теплом, которое не имело отношения к погоде. Оно рождалось не от камина и не от солнца, проникавшего сквозь занавески окон — оно исходило от самой жизни, от привычек, следов разговоров, оставленных в этом доме за последние годы. Здесь кружки знали, в чьих ладонях им быть, чайники регулярно пели свои песни, а деревянный стол мог бы рассказать столько сплетен, что любая торговка бы сгорела от зависти.

— Кстати, — сказала Эльса, громко отхлебнув чай и шумно поставив кружку на стол. — я вчера получила твой тенегласс — нахальная колбочка чуть не разбила мне окно в спальне и перебудила, наверное, всю улицу своим грохотом. Собственно, поэтому я здесь. Можешь, ну… так, в двух словах, рассказать, в чём дело?

Тенегласс я отправила Эльсе поздно ночью — после прихода домой у меня напрочь вылетело из головы, что Хаэль просил вчера взять подругу с собой к нему в кабинет. В ночи я подскочила — разбудило ощущение, что я забыла что-то очень важное. Пару минут сонный мозг пытался сообразить, в чём дело — а потом снизошло озарение, и я, скатившись кубарем с кровати, быстренько отправила подруге послание. Ответа дожидаться не стала — я сделала всё, что могла, о чем меня просили — а остальное от меня не зависит.

Наблюдая за тем, как подруга ставит на стол две тарелки умопомрачительного, непозволительно вкусного омлетом с беконом — я молча провела пальцем по ободку своей кружки, глядя, как пар от напитка исчезает в рассветном, прохладном солнечном луче, пробившемся сквозь шторы. Нос мой немного замёрз в прохладе хоть и солнечного, но всё-таки осеннего утра — и я поспешила глотнуть горячего чаю, пытаясь выиграть время для ответа. После вопроса Эльсы — в мой, ещё сонный мозг, вихрем влетели воспоминания о вчерашнем дне — жутком явлении Тени с кольцом Совета... предательстве.

Пока в моей голове крутятся шестерёнки, тщетно пытаясь полностью восстановить то, что произошло вчера — внесу ясность о тенеглассах. Итак, тенегласс - забавное, почти старомодное слово, которое прижилось у шарденцов вопреки логике. Небольшие стеклянные колбочки — вытянутые, с заткнутым пробкой горлышком и мягким светом сообщения внутри — раньше они были доступны только магам Тени. Посредством тенеглассов можно было передавать в пределах города короткие послания голосом или текстом — по желанию отправителя. Для создания требовалась капля собственной магической силы и навык управления Тенью.

Но лет тридцать назад лучшие умы Шардена, искусные ремесленники и алхимики нашли способ обойтись без магии Тени, сохранив саму технологию. В подробности вдаваться я не буду — если это работает, давайте не будем его тревожить — тем более, я всё-таки больше магический практик, нежели теоретик. Теперь тенеглассами пользовались почти все, но название осталось — будто призрак старого времени, всё ещё нашёптывающий: "помни, откуда ты пришёл".

— Не могу. Это очень серьёзно. Обсудим в кабинете.

Эльса вмиг посуровела и деловито кивнула, уже набив рот омлетом — лучший сотрудник месяца Магистрата Внутренней Безопасности, лидер по поеданию жирных завтраков, которые магическим образом не откладывались на тощих боках знатной сплетницы. Я решила отвлечься от невеселых мыслей и последовала примеру Эльсы, придвинув к себе тарелку — пахло просто восхитительно! Наплевав на нечищенные после сна зубы — резво проглотила пару кусков омлета, даже не жуя. Потрясающая текстура — ни одного даже мало-мальски пригорелого кусочка, а за в меру поджаренный, идеальной жирности бекон можно было душу Этерне продать — стон удовольствия сам собой сорвался с губ, а Эльса захихикала с набитым ртом. О да, она определённо была очень довольна произведенным на меня эффектом. А эффект, безусловно, был вау — проснулся, значит, рано утром, а тут на кухне такая красотка хозяйничает, да еще и нереально вкусно готовит. Да чтоб каждое утро у нас с вами так начиналось!

— Кфтати, — начала местная сплетница, продолжая лакомиться омлетом. Но, видимо, решила, что лучше будет общаться без препятствия в виде завтрака — и принялась усиленно жевать. Я, всё ещё разомлевшая от вкуснейшей еды и комфортного тепла, только невпопад хмыкнула, глядя, как она вытаскивает из кармана алой жилетки смятый листок, исписанный кривым, непонятным мелким почерком. Сплетни, вести у неё — на вес золота, а почерк — как у целителя на последнем издыхании.

— Я принесла тебе новости. Свежие, прямо с рынка: у Рейлтана пропали двое стражников, в "молчунах" обворовали лавку, и в Шарденской академии первокурсница свела счёты с жизнью. Лиана Тарен, вроде бы. Ты, случайно, не знала её? — невозмутимо спросила Эльса, зачитывая свои заметки.

…Я подняла голову, не веря своим ушам. Вот это номер. Да нет, быть не может — во всем Иль-де-Виреле разве одна студентка-первокурсница? Но омлет всё равно моментально и позорно встал поперёк горла, перекрывая мне нормальное дыхание. Вмиг похолодало — кончики пальцев заледенели, а живот тревожно свело. Мир будто на мгновение замер вместе со мной — как чашка, выскользнувшая из рук и повисшая в тишине за миг до падения, чтобы потом разбиться вдребезги. Пепел. Прах. Прахов пепел. Пеплов прах. Это...?

— Что? — спросила я, с усилием проглатывая вмиг ставший безвкусным кусок; и даже свой голос узнала не сразу — такой он был тихий, хриплый, словно из сломанного радиоприёмника — такой лежал где-то у меня дома, всё руки не доходили что-нибудь с ним сделать.

Эльса тоже замерла, раскрыв идеально накрашенные красной помадой губы — как будто только сейчас поняла, какую новость она принесла и как беззаботно она её выдала. Ломтик на её вилке застыл в воздухе, пар всё ещё вился над беконом, а солнечные зайчики беззаботно плясали на столе, совершенно не зная о том, что я вдруг перестала дышать.

— В Шарденской академии, — тихо повторила подруга еще раз. — Студентка. Первокурсница. Вроде как из Вейлановских — кажется, была неплохим магом воздуха, хотя прошел всего месяц от начала учебного года. Прыгнула вчера вечером с колокольни в Западном крыле. После отбоя нашли бедняжку. Я еще ни с кем из Совета, разумеется, не виделась, кроме тебя, но — Ауриэль, по слухам в городе, в бешенстве, Рейлтан рвёт на себе волосы — его же лигаты недоглядели, академия всегда была оплотом безопасности... еще и двое из его балбесов в синих костюмах сгинуло. А еще и Сферу Отклика украли. А Варасту... Варасту определённо крышка, как ректору — сегодня, вроде как, должны к нему прибыть родители погибшей девочки. Понятия не имею, как он будет решать вопрос.

Слова отдалялись, становились звонкими и хрупкими, как льдинки, разбивающиеся где-то вдалеке. Западное крыло... Колокольня… Боги, этого еще не хватало...

— Лиана? — голос мой едва прошелестел сквозь губы, пробуя на вкус незнакомое, но теперь уже бесхозное, имя. — Светловолосая? — Эльса подняла светло-зелёные глаза к потолку, а потом уверенно кивнула, с беспокойством смотря на меня. Шестерёнки в моей голове еще более усиленно закрутились, усиленно вспоминая вчерашнюю посетительницу в "Пеплотравах", которой я продала Полуночный отвар. Да не может этого быть, ну что, разве в Шарденской академии одна светловолосая студентка-первокурсница? Может, это и не она? Вдох на четыре счёта, на четыре секунды задержать дыхание, выдох на раз-два-три-четыре. Сознание прояснилось, сдавивший грудь железный обруч чуть ослабил хватку — я отпила чаю, стараясь вернуть себе чистоту разума.

— Нет, — твёрдо сказала я. — Нет, это не может быть она. Она вчера была у меня в лавке. Но была... днём. Прах! — я всё-таки не сдержалась и хлопнула ладонью об стол.

— Что? — Эльса выпрямилась, нахмурилась, отодвигая тарелку с последним кусочком бекона. — Ты уверена? Может, это всё-таки не она?

Я покачала головой, опуская её на сложенные у груди колени — шерсть кофты чуть отрезвляюще царапнула кожу на лбу. Пальцы вдруг онемели, будто я окунула их в снег. Какой смысл был в моём отваре, в тени лунного мха, в моих тёплых словах, если после этого — вот так? Я подскочила обратно, и мои ладони сами ринулись лихорадочно, в тревоге, панике потирать лицо — нет. Нет. Нет! Это не может быть она. Пожалуйста! Хотелось разнести мироздание в щепки за столь злую насмешку судьбы-злодейки. Сердце в груди бешено затрепетало, как уличный воробушек, пойманный в клетку — но моей клеткой было моё собственное чувство вины, которое уже начало цепко обнимать моё нутро, злобно посмеиваясь и больно царапаясь.

— Она пришла за Полуночным отваром. — горячим шёпотом начала я, пытаясь вернуть себе самообладание. Я, разумеется, не знала её, но этот момент, момент упущенной возможности помочь тому, кто в этом нуждался... он нанес мне сквозное ранение без ножа. — Выглядела очень затравленной, беспокойной — но я, бестолковая дура, списала всё на недосып, ведь скоро же экзамены... Я пообещала, что ей станет легче. Дала рекомендации, что делать, если отвар не поможет... Почему я не обратила внимание на то, с каким взглядом она пришла? Пепел... Я могла ей помочь! Если бы я только поговорила с ней... если бы я знала...

— Ай! — воскликнула Эльса, хватая мою ледяную руку и заглядывая в мои глаза — холодная встреча свежей листвы и серого гранита. — Но ты ведь не знала. И даже если бы знала... — она покачала головой и её ярко-рыжие волосы поймали солнечный зайчик; золотой блик на мгновение ослепил меня. — Можно сколько угодно себя винить во всех бедах мира. Собирать их, как камни в карман, пока не станешь тонуть, — спокойствие её взгляда было не безразличием, а якорем, за который я охотно ухватилась, жадно всматриваясь в глаза подруги. — Но, Айлин, послушай — ты не богиня, ты не сама Этерна, чтобы видеть и удерживать на плаву всё и всех.

Она сжала мои пальцы чуть крепче и продолжила:

— Ты не можешь спасти всех. Никто не может. Но ты уже спасла намного больше, чем те, кто вообще не пытались. И это — не просто слова. Я видела, да я сама знаю! Хороший отвар, вовремя сказанное слово, рука помощи, когда весь мир холоден и равнодушен к их проблемам. Ты не лукавишь, не презираешь, не торгуешь добротой — она бескорыстно идёт от твоего сердца. А это, поверь мне, редкость. Особенно теперь. И пусть у тебя за спинами они порой шепчутся "теневичка", "серебрянка" — они говорят не про тебя, а про свою злость и тщедушность. Ты ни в чем не виновата.

Я знала, почему люди порой так шепчутся обо мне. Они не ненавидят серебряных теневых ведьм. Не по-настоящему. Они боятся. Боятся того, чего не понимают, — а что может быть страшнее магии, идущей не от понятных стихий и божеств, а от самой Тени? От той, что ползёт по закоулкам снов, шепчет в паузах между вздохами, живёт в трещинах между мирами.

Вместо того, чтобы уважать и относиться с простой настороженностью – всегда проще обозвать. Теневичка. Серебрянка. Эти слова — как нож, кинутый издалека. Чтобы уколоть, чтобы отгородиться, ведь лучшая защита – это нападение. Чтобы напомнить себе, что мы — другие, чужие, «нечистые».

Но эти слова — не про меня. Я никогда не использовала Тень во зло. За всю свою жизнь я совершила единственное убийство – сожгла проснувшейся в ту ночь магией Тени убийц моих родителей. Да, конечно, это убийство, мать его, а не просто я кого-то поцарапала магией. Но вам не кажется, что эти уроды однозначно заслужили такой участи?

Я помню, каково это — быть маленькой девочкой с пепельными волосами, чья руки горели от свежих прикосновений ритуальной серебряной Тени под кожей. Я помню, как глаза прохожих отворачивались слишком резко. Как дети замолкали, стоило мне войти в лавку. Как даже у тех, кто сейчас приходит за исцелением в «Пеплотравы», за зельем от безнадёжной боли, — бегают глаза, как они мнутся на пороге и боятся ко мне обратиться.

Но я больше не маленькая девочка. Я носительница Тени, гордая ведьма с серебряными татуировками — не потому, что выбрала её, а потому, что она выбрала меня.

Я молчала, и сердце моё всё ещё пульсировало болью — острой, живой. Но тихий, спасительный, льющийся бархатом голос подруги был как мягкое лекарство, растекающееся по венам.

— Ты посмотри, сколько людей, даже изначально не доверяющих тебе, прошли через "Пеплотравы". Через твои руки. Ты думаешь, все они это забыли? Нет, Ай. Да, сначала им было страшно идти к теневичке, но потом, поняв, что ты можешь помочь — они изменили своё мнение о тебе. Теперь они несут твою заботу с собой, как огонёк, который можно спрятать в ладони, когда жизнь становится слишком темна. И даже если одна свеча гаснет... пусть и столь рано, и даже не по твоей вине — это не значит, что напрасны были все другие зажжённые тобой свечи.

Она склонила голову.

— Ты в праве горевать и чувствовать вину. Это нормально — это реакция любого адекватного человека — тупой вопрос "а если?..." который повисает в воздухе, который бьёт чугунной кувалдой по башке, когда необратимое, страшное, горе уже произошло — и никакая магия уже не поможет бедняге. И не поможет тебе, столкнувшейся с этой душевной болью — пусть ты и знала её мимолётно. Но не взваливай на себя груз всего мира. Не надо. Мир сам по себе — безжалостен. А ты — одна из тех, кто делает его хоть чуть-чуть мягче. Давай попробуем толкнуть в Совете речь, замолвить словечко, чтобы виновных, кто её надоумил, довёл, нашли и наказали? Это последнее, что мы можем сделать для юной Лианы Тарен. Давай попробуем сами покопать. Пусть я её даже и не знаю — я не могу просто оставить то, как по тебе ударила новость, которую принесла я этим прекрасным утром, словно грязный вестник смерти. Прости меня, за дурную весть. Но ты бы всё равно узнала бы о ней в Совете — весь город гудит об этом, как пчелиный улей.

Я благодарно кивнула подруге, скомкано улыбаясь ей. Камень, нет, скала, гора на душе дала нормальную такую трещину — мне стало действительно легче. У Эльсы, по долгу службы, был прекрасно подвешен язык. Даже в таких печальных ситуациях она могла за две секунды утешить человека. Но всё равно — дело Лианы (если это именно она действительно была у меня вчера в лавке, я всё-таки прахова оптимистка, всегда верила в лучшее) я просто так не оставлю — думаю, это нам сегодня обязательно необходимо обсудить с Хаэлем — слишком много страшных событий за один день, это нетипично для Иль-де-Вирела. Слишком много плохих вещей. Что будет дальше? Что произошло? Словно сами небеса насмехались над Шарденом, наслав на него годовой объём неприятностей за один день. "Сегодня температура воздуха — плюс пять, ветер — семь-девять метров в секунду, осторожно: ожидаются обильные осадки в виде годового объёма предательств и самоубийств".

Слова Эльсы совсем не были приторным бальзамом для души. Они были солью — честной, грубой — но всё-таки солью, на рану, которую я сама себе растравила своим чувством вины. И в этой соли всё-таки было утешение. Было признание, которое всплыло в абсолютно неожиданной ситуации. Было то, что я так долго себе не позволяла: не быть виноватой во всём.

Но, согласитесь — когда случается самое страшное горе — угасает человеческая жизнь, как свеча от внезапного порыва ветра... ты садишься и прокручиваешь в голове моменты "а вот если бы я здесь заметил...", "а может, надо было поступить так...", "а если бы мы вместе сделали это... ", "ох, если бы я только знал…». А еще — конечно, всепоглощающее, жуткое, необоснованное чувство вины, которое может само по себе довести до петли человека. На самом деле, абстрагируясь от сложившейся ситуации — я считаю, что любой адекватный человек порой будет винить себя крайне необоснованно — ведь это — одна из стадий принятия страшного, опустошающего горя и знак того, что тебе было небезразлично. Да, возможно, в каком-то моменте ты не помог, не обратил внимания, не заметил — но хотя бы подумал, пожалел, поплакал об этом хотя бы тогда, когда уже было поздно.

А есть те, которые даже новости о смертях близких воспринимают, пожимая плечами, мол, "ну и что такого случилось". Ненормальные люди — ведь самое страшное не то, что человек смертен — страшно то, что он смертен внезапно. Смерть не ждёт удобного момента, ей нельзя сказать "эй, костлявая, давай завтра, сегодня дел невпроворот!". Она приходит тогда, когда ей заблагорассудится. Когда красавица-богиня Этерна, смеясь, щёлкает изящными, наманикюренными пальчиками — давай-ка его сегодня, вот этого, да-да; спасибо, милая старуха с косой! Ладно, давайте подумаем об этом позже — и, в общем, что хочу вам сказать — если вы когда-нибудь винили себя и горевали по угасшей свече, пускай и шапочно знакомого человека — мы с вами определённо подружимся. Хэй-хэй, клуб плакальщиц имени Айлин Мирст офицально объявляется открытым! По четвергам носим чёрное!

Я нервно хохотнула своим отнюдь невесёлым мыслям и всмотрелась в лицо подруги — любимое, родное, с глазами, в которых пряталась весенняя листва, и веснушками, как у тех, кто слишком часто улыбается солнцу и миру. Эльса не ждала от меня благодарности. Не ждала ответов. Она просто была. Как мой тёплый дом, как ароматный чай, как занавески, пахнущие мятой. Как утро, в котором ты ещё дышишь, благодаря за это небеса.

— Знаешь... — я выдохнула, чувствуя, как холод потихоньку отступает, отползая в угол и оставляя после себя тихое, благодарное спокойствие. — Если бы ты не пришла, я бы, узнав о этой смерти... наверное, безумно б грызла себя. До крови. Свернулась бы калачиком на этом придверном коврике и тихо выла до самого утра, обвиняя и жалея себя.

Я горько усмехнулась, хотя уголки губ предательски дрожали.

— А теперь вот... хочется просто ещё одну кружку чая. И чтоб ты болтала, болтала, болтала. Расскажи, что там... с лигатами? И в "молчунах" — не Ирис ли проказничает?

Так, за отвлечённой беседой и вполне успешными попытками ускользнуть от тяжести происходящего, мы просидели добрый час. Потом Эльса, с присущей ей грацией боевого мирида (такие бывают?) и беспощадностью личного камермейстера, выгнала меня в мою же ванную, велев «немедленно перестать быть унылой серой ведьмой из болота и стать человеком, способным вызвать уважение даже у змеюк в зале Совета». Времени оставалось немного — и это «немного» висело над моим плечом, как пиккила с взрывчаткой замедленного действия.

Пиккилы — крошечные создания, не больше ладони, словно ожившие клубочки тумана и света. Их тела пушисты, мягки, будто сотканы из пуха. Цвет их свечения варьируется от тёплого золотистого — как солнечный зайчик на утреннем полу, — до прохладного синеватого, словно отблеск звёзд в ледяной воде. На спинке каждого пиккила растёт крошечный зонтик — нежный, почти прозрачный, как лепесток весеннего цветка после дождя. Чаще всего пиккилов можно встретить в Туманных лесах Иль-де-Вирела — там, где трава мягкая, а туман висит не в воздухе, а мягко стелется над землёй. Пиккилы очень дружелюбные и обожают людей — как-то раз мы с Эльсой и Ирисом устроили по весне пикник на лесной опушке, и собрали вокруг себя целое маленькое стадо пиккил, приманив их мёдом и кристальными булочками. Пушистики издавали смешные звуки, размахивали своими зонтиками и ластились для того, чтобы мы их погладили. Хороший был день.

Вода была отрезвляюще холодной — как сама мысль о предстоящем визите в Совет. Я умыла лицо, почистила зубы — привычный ритуал, который словно смывал с меня неуверенность, плохие новости и то липкое чувство вины, что всё равно плело свои сети под кожей. Волосы, как вода, растеклись светло-пепельными струями по плечам — я рутинно расчесала их щёткой и вплела, нанизав на пару маленьких косичек, несколько обсидиановых бусин. Это было не просто украшение — а дань уважения к Этерне, покровительнице Тени — её камнем была чёрная гладь обсидиана. И, конечно, это такой своеобразный крик окружающим "я не просто ведьма, а теневичка, бойтесь!". Камни были гладкие, тёплые, как будто хранили в себе воспоминания. Их чёрный блеск красиво отражал желтый свет с настенного бра.

Впечатлившись мыслью о том, что человек смертен внезапно — подумала, что сегодня настало время для платья, которое давно лежало в гардеробе, дожидаясь своего часа — я захватила его с собой из спальни, прежде чем пойти умываться. Глубоко-серое, цвета мокрого гранита после дождя. Оно было простым, но в каждом шве жила линия, из тех, что говорят о достоинстве и роскоши без единого слова. Высокий ворот, длинные рукава, приталенный силуэт, чуть клеш внизу — оно не кричало, но и не позволяло себя не заметить. На рукавах — вышивка в виде серебряных узоров. В завершение образа я вошла в облако любимого парфюма — ветивер и кедр — аромат окутал меня тёплым, древесным облаком.

— Ну вот, — повернувшись к зеркалу, сказала я своему отражению. — Почти приличная ведьма, которая всего всего лишь на сто процентов не хочет идти в Совет. Идеальный баланс.

Из-за двери ванной раздался звонкий голос Эльсы:

— Ты там разговариваешь с зеркалом? Потому что, если оно начнёт тебе отвечать, я буду торчать Ирису двадцать дариев. Мы давно заключили пари, что оно, на самом деле, говорящее, и заколдовано еще твоей прабабкой.

Я фыркнула, усмехнулась. Шутки были спасением. Маленькими островками реальности, где не было предательств, самоубийств, подозрений и негатива в целом.

— Оно просто восхищается моей смелостью, — ответила я, выходя, — ведь я собираюсь добровольно войти в логово болвана с завышенным чувством собственной важности. Ой, прошу прощения — в кабинет великого-Пятого-Лика-Совета-гвардиана-Карал-Вельторна-Магистра-Теней-незаменимого-Эврена-Хаэля.

Эльса хихикнула, но строго смерила меня взглядом — от обсидиана в волосах до подола платья.

— Ну, если даже Ауриэль в гневе убьет сегодня всех в Совете, по крайней мере, ты будешь выглядеть как святая великомученица, прекрасная героиня трагедии, с которой так несправедливо обошлась жизнь; а не как унылая болотная ведьма.

— Приятно, что ты заботишься о моей посмертной эстетике, — кивнула я и протянула ей руку для шутливого рукопожатия — мол, приятно иметь с вами дело, Асессор. Отправив Эльсу обуваться, я подошла к кухонному столу и, шмыгнув носом, написала записку для Торша — надо оставить её на видном месте, чтобы он проснулся и сразу её увидел, когда пойдёт на кухню за чашечкой медоэля.

"Ушла в Совет. Наверное, буду поздно. Не забудь позаботиться о "Пеплотравах" и нормально поешь. Если я не вернусь до вечера — не переживай, не жди до часу пополуночи. Айлин."

Отвернулась, уже направляясь в прихожую, но на половине пути вернулась и дописала снизу:

"Будь осторожен. Кажется, что-то происходит. Люблю тебя."

Оставив записку в покое, я невольно залюбовалась видом из окна прихожей — погода за окном даже на вид была холодной. Истинное чудо природы, настоящая осенняя магия, словно творение искусного мага Вейлана — утреннее солнце ослепляющим золотом устилало улицы. Но, к сожалению, верхушка в небесной канцелярии всё-таки распорядилась сегодня чуть насолить Иль-де-Вирелу, (как будто уже произошедшего было мало) чтобы мы тут сильно не наглели: даже судя по виду из окна — резкие порывы ветра заставляли ощутить приближение настоящих морозов, что уже совсем скоро будут пробираться своими холодными щупальцами под плащи незадачливых ильдевирейцев. Листья, уже сменившие свою свежую, сочную, зелёную яркость на октябрьский янтарь — смиренно клонились к земле, принимая свою участь и готовые броситься в свой последний, быстрый танец с воздухом, прежде чем совсем исчезнут — чтобы совсем скоро возродиться вновь.

Я завернулась в тёплый серый плащ, который, несмотря на свою простоту, идеально подходил к моему наряду. Он был с большим, уютным капюшоном; удобный и стильный, с несколькими декоративными складками, которые порой свободно развевались на ветру, делая мою небольшую фигуру похожей на злобную летучую мышь. За спиной я привычным движением приладила свой лук, Велатр, и колчан со стрелами — то был старый, но очень дорогой сердцу подарок одного из моих наставников из Тихого Круга. Сам лук — уникальная разработка Мехаэрии — плечи лука были отлиты из невероятно лёгкого, зачарованного магами Ферона высокого уровня, металла. Выгравированный таинственными узорами, Велатр привлекал взгляд незнакомцев — да и я до сих пор им любовалась, даже спустя столько лет обладания им. Стрелять меня научили тоже в Тихом Круге — и у меня прекрасно это получалось — теневикам было полезно владеть еще чем-то, кроме теневой магии. На всякий случай. В Совете оружие не возбранялось — и я взяла его, потому что не знала, что ожидать от сегодняшнего дня. Ну и сегодня я не была готова встречать Эврена без него — всё-таки великий Пятый Лик Совета я тоже... подозревала, но Эльсе решила ничего не сообщать. Пусть считает, что сегодня Велатр — просто красивый аксессуар в довершение моего воинственного образа.

Наша мини-процессия вышла на улицу — калитка бросила Эльсе вслед пару нелестных скрипов, а та в ответ пригрозила ей кулаком, облачённым в — конечно же, красные — перчатки без пальцев. Холодный воздух моментально прояснил разум — эффект, как если окунуться в холодное море в жару. Дыхание на миг перехватило, хоть и солнце всё ещё светило ярко, покрывая золотом землю и немного пригревая через нарастающий холод атмосферы. Мы шли по тротуарам, неспешно переговариваясь ни о чём — настоящее мгновение счастья.

Счастье — это ведь далеко не что-то великое, не фейерверк, не грандиозный триумф с фанфарами и отполированными до блеска бокалами с весёлыми пузырьками игристого. Оно прячется в тёплой кружке чая из плачущей мяты в холодных ладонях. Оно — тихий, шепчущий шелест осенней листвы и родное плечо рядом, которое не задаёт глупых вопросов вроде "как дела?". Оно — возможность идти и не бояться, что какой-нибудь негодяй внезапно бросит тебе нож в спину. Оно — просто дышать. Оно — игра солнца в куче золотых листьев, собранным заботливым дворником. Оно — писать смешные записки, истории и заметки. Оно — и есть жизнь — величайший, самый бесценный из небесных даров, преподнесённым человечеству богами на блюдечке с золотой каёмочкой. Жизнь прекрасна просто в факте своего существования — есть возможность дышать, видеть, слышать, двигаться. Есть крыша над головой, есть те, с кем можно разделить горести и радости, есть любимое дело — что ещё нужно для счастья?

Жаль, что люди практически не ценят этого. Счастье — как случайно забытая мелодия, что вдруг сама собой всплыла в голове: простая, почти детская, и именно поэтому бесценная. Оно редко громкое. Чаще — тихое. Не требует оваций. И вообще ничего не требует, кроме как... просто быть. Быть замеченным. И вот я иду — с подругой, которая пахнет корицей и смелостью, что-то весело щебеча, как попугайчик; в уютном тёплом плаще и лёгкой дрожью в коленях от предвкушения сегодняшних дел. Я понимаю: да, впереди ждёт штормовая буря, Совет, в котором прячется предатель; будет Эврен с этим своим бархатным голосом, от звука которого хочется бросить в него дипломатическим сводом Шардена или, на худой конец, укусить его. Но сейчас — просто утро. Приятное, прохладное, солнечное, доброе утро. И если это для вас не счастье — то я не знаю, что тогда.

Шаг наш, на протяжении всего пути, был уютно выстлан мягким ковром из падающих листьев, создавая ритмичное и приятное для слуха "шурх-шурх". За отвлеченной беседой мы миновали улицу Забытых Вод, Переходный склон, улицу Закатной Пыльцы — там мы встретили моего знакомого старичка, который, как и всегда, подкармливал городских ворон. Дедуля ласково улыбнулся нам, и мы приветственно помахали ему, крикнув пожелание доброго утра — а вороны, заметив претенденток на внимание дедушки — одновременно каркнули нам вслед определённо что-то нелестное. Я, обернувшись, громогласно каркнула им в ответ — вороны офигели, моментально захлопнув клювы и посмотрев на меня взглядом, в котором так и читался вопрос о моей адекватности. Эльса заржала как лошадь, распугивая несчастных, нахохлившихся воробушков с мостовой оградки. Со смехом — "видала, как я их!" — мы миновали переулок Багровой Ивы; и, наконец, приблизились к Туманной площади.

Башня Совета — или Временная башня — начала вырисовываться перед нами, как мрачный и величественный силуэт на фоне издевательски яркого, радостно-голубого, совсем не по-осеннему чистому, неба. Каменные стены башни поднимались ввысь, как будто подпирая собой ослепляющий небосвод. Несмотря на красоту башни, роскошные столичные часы, и в целом — благоприятную обстановку, сегодня она казалась мне холодной и могучей, зловещей — будто бы ждала момента, чтобы поглотить всё, что к ней приближалось. Б-р-р. Никогда не думала, что обычное здание может заставить поджилки трястись.

Эльса посмотрела на башню с легкой усмешкой.

— Ну что, Айлин? Готова идти? Совсем не рада, что мы идём в это место столь чудесным утром, правда?

Я взглянула на неё и ответила с короткой, почти невидимой улыбкой:

— Никогда не будет хорошего времени для того, чтобы входить в Башню Совета. Но у нас нет выбора. Но, может, заскочим к Лавру? У нас есть еще пятнадцать минут, — воодушевлённо спросила я, умоляюще глядя на подругу, словно пытаясь выпросить у нее отсрочку на казнь.

— Ты права. — сказала она, ловко перехватив меня за локоть — кажется, она и сама не особо-то горела желанием торопиться. — Если мы явимся к Эврену с пустыми руками, он нас испепелит взглядом. А я еще слишком молода для того, чтобы становиться кучкой теневого пепла.

— А ты думаешь, он не испепелит нас даже с полными руками? — я приподняла бровь, поспевая за Верин, но в глубине души согласилась: в том, чтобы задобрить великого Магистра Теней утренним кофе, была определённая тактическая мудрость.

— Разница между «испепелил» и «подумал, что ты заботливая», — фыркнула Эльса, отточенным движением поправляя причёску, — иногда решает, сколько заданий и проблем он на тебя повесит. А учитывая, что ты так и не раскололась, в чём дело — думаю, кофе — определённо важный атрибут сегодняшнего дня.

Лавка Лавра уютно вжалась в Туманную площадь, словно существовала тут испокон веков всего Эвмонара. Мы вошли — колокольчик звонко возвестил о нашем прибытии — и сразу помахали Лавру, который уже улыбался нам из-за чайной стойки, протирая чашечки. Да, мы с вами много говорили о медоэле, чае из плачущей мяты... но шарденский кофе — это не просто напиток. Это философия, закрученная в спираль зёрен. Его не пили на бегу — его вкушали, прямо-таки целовали и встречали всегда с распростёртым сердцем. Если ты принесешь кофе от Лавра ильдеверийцу, который нейтрально относится к зёрнам — даже он будет счастлив. Творение Лавра было крепким, как брачная клятва, и тёмным, тёплым, как ночь после долгого, тяжёлого дня. Чайный мастер, безусловно, ценил больше чай, но и кофе он варил потрясный — никаких готовых смесей, никаких суррогатов. В его лавке всегда неизменно царила чайно-кофейная-монотеистическая строгость в отношении качества напитков.

Лавр, как всегда, был одет с иголочки — ай, модник! — чёрная атласная мантия, вышитая золотыми нитями, бархатный бордовый жилет, который обнимал его нескромных размеров животик. А накрахмаленный ворот рубашки педантично был застегнут до последней золотистой пуговки, подчеркивая его серьёзность и напускной официоз.

— Девы мои, — протянул он с радушием, глядя на нас поверх идеальных очков-полумесяцев. — Куда это вы так бодро и так рано?

— В Совет, — вздохнула я обречённо, — нести кофе в жертву страшному демону.

— А может, лучше чай? — уточнил Лавр, склонив голову и безошибочно определяя в страшном демоне Хаэля. — Магистр-то с утра, глядишь, не в духе — время-то, всего без пятнадцати девять.

— На всякий случай возьмём всё, — Эльса подмигнула. — Пусть сам выбирает, каким зельем себя залить. Да и Ирис не откажется.

Мы выбрали для Эврена кофе тёмной обжарки, с нотками какао, дыма и чего-то чуть солоноватого — Лавр утверждал, что по вкусу это «как душа старого моря, что когда-то было рекой». Для чая — мне, Ирису и Эльсе (надеюсь, Хаэль выберет свой чернющий кофе — чаем делиться мне никогда не хотелось) — я выбрала тонкую смесь с лавандой, черноплодкой и крошками засахаренного фиалкового листа. Напиток, который будто бы мог приглушить злость и успокоить — думаю, после сегодняшних новостей это потребуется всем нам.

Я приглядела ещё один мешочек — для Торша. У него была слабость к молочному чаю с кусочками сушёной груши, поэтому попросила завернуть его мне с собой.

— Убедительно прошу, — сказала я Лавру, — всё упаковать так, будто это подношение трём...м-м-м...божествам, без которых бы Совет давно развалился; и одному, слегка раздражённому.... псу.

— В скобках — главному, — захихикала Эльса.

Лавр добродушно усмехнулся в усы, пожурив нас за то, что нехорошо обижать Магистра — на что мы серьёзно покивали — а потом все втроем от души посмеялись, обменявшись любезностями и последними сплетнями с Лавром. Тот поведал, что очень возрос спрос на чай с синегривкой (конечно, сезон простуд на носу) — и по секрету нашептал, что чай с ней отвратительный, мол, не понимаю, как вообще его пьют. Я с ним согласилась на все сто, воодушевлённо пожав ему лапу. И, как обычно, мирид сделал всё в лучшем виде, пожелав нам удачи и хорошего дня. Обожаю миридов — лучший народ во всём Эвмонаре! Всегда позитивные, радостные, добрые — кажется, как будто ничто не способно омрачить их настрой.

Мы вышли из лавки с тёплыми пакетами в руках (куда же без кристальных булочек!) — мешочек чая для Торша исчез во множестве карманов моего плаща — и стаканчиками, перевязанными между собой виноградной лозой. Тонкой, словно насмешка Этерны, с прядями золотистых усиков, которые вились, как настроение в столь ранний час. Пахло осенью, как и должно пахнуть в такие солнечные, октябрьские дни: не просто пыльной листвой, а памятью о лете, сдобренной дымком, тянущимся от утренних очагов, пряным дыханием прелой травы и лёгким треском под ботинками — словно город тоже решил закутаться в шарф и одеться потеплее.

Шарден не торопился — он никогда не спешит. Этот город вообще не знает, что такое бежать — он плывёт, разворачивается медленно, как сон, в котором слишком красиво и хорошо, чтобы просыпаться. Он позволяет тебе пройти мимо витрин, где сушатся травы в охапках, заботливо перевязанные лентами — лавандовые, шалфейные, крапивные. Позволяет задержаться взглядом на окнах, за которыми пекут что-то сладкое и наверняка незаконно вкусное. Даёт услышать: где-то играет уличный скрипач, фальшивит, но играет искренне и от души; где-то смеются дети, у которых день явно вышел удачнее, чем у Совета. Из дверей самых разных лавок вылетали тенеглассы — утренние послания торопливо разыскивали своих получателей. "Ш-шурх!" — один такой пролетел прямо между нами, едва не врезавшись подруге в лицо — и Эльса зашипела, как чайник.

— Они когда-нибудь научатся говорить "простите"? — громко возмутилась она, сопя, как кот, которому на хвост наступили.

— Конечно, — усмехнулась я. — Если получат голос и манеры. А это, боюсь, вне бюджета Совета.

Мы шли, и город шел вместе с нами — расстилался под ногами, пел, дышал, подмигивал бликующим солнцем, отражённым в витринах. И в этом утреннем спокойствии была то редкое ощущение, когда всё вдруг кажется вмиг осуществимым и пустяковым — даже несбыточные мечты. У подножия Башни Совета было спокойно. Здесь шум улиц стихал, как если бы сама башня поглощала звуки.

— Как думаешь, — прошептала я, сжимая лозу со стаканчиками, — если я уроню это у входа и убегу, Хаэль зачтёт мое доброе намерение?

— Нет, — ответила Эльса с усмешкой. — Но, как минимум, запишет в протокол как "преднамеренное заваривание проблем".

Громогласно захохотав от столь потрясающего каламбура — о, как всегда, самые идиотские вещи кажутся самыми смешными в моменты, когда нервы натянуты до предела! — мы вошли в заботливо отворённые стражниками, тяжёлые, дубовые, старинные двери Башни Совета. Места, которое сегодня меня пугало донельзя своей неизвестностью. Вслед нам донеслось "бом-м-м-м-м...." — беспардонно начали главные часы Шардена петь свою песню, славя утренний праздник — как-никак, четверг! — и возвещая о том, что пробил девятый час пополуночи. Уместно ли употреблять слово «пополуночи» в отношении утра? Значения особого не имеет, главное — мы успели вовремя.

Я невольно выдохнула — внутри воздух был другим. Здесь пахло воском, старинной, вековой пылью и официальностью. Знаете, тяжёлый запах дерева, который возвещал о том, что ты пришёл в то место, где почему-то хочется говорить шёпотом. Полы, натёртые до зеркального блеска, отражали нас, как гротескные тени из сказок — вытянутые, серьёзные, идущие по плитам из серого камня, каждый из которых словно помнил, сколько людей по нему прошло. Стены вздымались вверх, прерываясь лишь на огромные, роскошные, витражные окна, через которые сейчас солнце виртуозно раскрашивало эту обитель законов.

— Это место вечно напоминает мне о плохой трагической постановке, — шепнула Эльса. — Все говорят пафосно, ходят, как будто у них под плащами кинжалы, а вместо живых сердец и мозгов — бумажки, справки и отчёты.

Мы прошли мимо стен, увешанных гобеленами — на них были изображены События, с большой буквы, конечно. Победы, Поражения, Торжественные Подписания, Важные Переговоры.

И тут из бокового коридора возникла она — маленькая, но страшная женщина, что держала в своих ежовых рукавичках всех обитателей Башни Совета. Милое розовое платье, которое едва выглядывало из-под гордого, тёмно-красного, объёмного плащ Совета. Она не была Советником, нет, но была немаловажной составляющей его Башни — главная Хранительница Ключей и Смотрительница Башни Совета.

Плюшетта из Дома Вельвиксов, умопомрачительно красивая мирида — светло-серая, нежная шёрстка, которая облачком обнимала её миниатюрное тело. Роскошный, пушистый хвост пипидастром, ушки с кисточками, глаза, которые горели огнём, мудростью и силой — но не обольщайтесь, её милый внешний вид был очень обманчив. Ох, как она один раз меня отчитала за то, что я сидела на подоконнике в коридоре! Упаси Этерна, если забудешь ей вернуть какой-то ключ — из-под земли достанет и всыпет по первое число. И сейчас Плюшетта из дома Вельвиксов была определённо недовольна, преградив нам путь — клац-клац! — предупреждающе звякнула огромная связка ключей где-то в недрах её мантии.

— Девицы, — тонким голосом начала Плюшетта. Она сложила пушистые лапы на грудке, прижимая к оной толстенную учётную книгу. — Это что у вас? — она кивком указала на бумажный пакет и виноградную лозу со стаканчиками в наших руках, сдвигая серые бровки и прищуривая янтарные глаза.

— Дар его великому Пятому Лику Совета, — немедленно выдала Эльса, ни на секунду не задумываясь, и делая самый невинный вид, достойный кинонаграды.

— Топливо для мышления, — добавила я, усиленно кивая головой, как болванчик, подыгрывая подруге.

— У нас в коридоре не пьют, — строго отрезала Плюшетта, ещё сильнее хмуря брови. Ишь, пришли тут, порядки её, выстроенные годами, портить! Бестолочи!

— А мы и не будем! Только в кабинете, торжественно клянёмся, — Эльса подмигнула, потихоньку пытаясь обойти мириду по широкой дуге.

Плюшетта поворчала, посмотрела на пакеты с видом «тоже мне, Асессоры Совета», но, в итоге, тяжело вздохнула, доставая из недр плаща ключ.

— Пятого Лика Совета еще нет на месте, — буркнула она. — Ключ потом верните, иначе доложу госпоже элериарху. Найду в коридорах хоть каплю — пеняйте на себя. — вроде как дружески посоветовала она, протягивая мне для росписи за ключ учётную книгу, где я ловко оставила автограф.

— Конечно, госпожа Плюшетта, — хором ответили мы, направляясь в сторону логова великого Пятого Лика Совета. — Ни капли мимо!

Последние наши слова важная мирида уже не слышала, удаляясь куда-то в другую сторону от нас по своим делам. История миридского дома Вельвиксов тянется буквально испокон веков — те практически с самого появления Шардена служили на благо Совета Иль-де-Вирела, занимаясь всеми организационными моментами, охраняя ключи и ведя слежку за тем, чтобы везде было чисто, убрано, всё лежало на своих местах. Доподлинно неизвестно, сколько поколений Вельвиксов сменилось здесь — а мириды, напоминаю, живут по триста лет!

Ключ услужливо щёлкнул в замке, и дверь в кабинет Эврена — тысяча сто одиннадцатый — охотно отворилась, как старый том, который давно не раскрывали.

Внутри было всё, как он любит: тишина, полумрак — шторы на окнах плотно задернуты, и лишь один нахальный солнечный лучик светил прямиком в серебряную чернильницу на столе. Книги стояли по ранжиру, как солдаты; строгая, но изысканная деревянная мебель была выстроена тоже в строю, а у большого, витражного окна — глубокое кожаное кресло, где Эврен обычно сидел, как молчаливое воплощение осуждения.

Кабинет Эврена был похож на него самого — строгий, сдержанный, но при этом наполненный внутренним напряжением, как струна, натянутая между молчанием и бурей. Стены были обшиты тёмным деревом, из тех пород, что растут только там, куда добираться безумно дорого и долго — на меньшие изыски Магистр Теней, уверена, не был согласен. Роскошь он всегда любил. На полках стояли книги — старые, в кожаных переплётах, с закладками в виде перьев, трав, и даже... одного высушенного лепестка ириса (я однажды заглянула — и потом неделю гадала, откуда он). Воздух был напитан смесью лаванды, пыли знаний и чуть заметного аромата тисовых, табачных лепестков, отдающих пеплом — Эврен не курил, но пепел и тис был его неизменным парфюмом уже много лет.

Я знала этот кабинет до каждой трещинки в дереве пола — так как Хаэль уже половину десятка лет был моим куратором, здесь я была частым гостем. Тут мы изредка вместе составляли отчёты о проделанной работе, когда он привлекал меня к каким-либо заданиям Совета; здесь он частенько отчитывал меня за очередную глупость — например, как-то раз, лет в шестнадцать, я побила сына Вараста Дархана — того самого, которого спас Ирис (не от меня).

Этот плюгавый засранец ляпнул что-то весьма нелестное обо мне, моей магии и Тихом Круге — и я его хорошенько так приложила, причём без магии и даже без лука. Просто пара... или чуть больше... хороших ударов, от которых этот гад едва не заплакал. После этого госпожа Ауриэль Тенцзар сделала выговор Хаэлю, а тот, в свою очередь, долго вещал мне про дипломатию, мою плохую репутацию и всё в этом духе. Он никогда не повышал на меня голос — кроме того случая пять лет назад, когда я на заседании Совета предложила всё-таки открыться магии Тени — но Эврен виртуозно владел умением резать без ножа. Словами и интонациями. Он говорил так холодно, строго, бросаясь существительными, глаголами и прилагательными как плетью, что нещадно била по моим щекам, заставляя всё-таки краснеть и стыдливо прятать глаза, признавая вину.

На роскошном, выполненном из тиса, громоздком рабочем столе — безукоризненный порядок. Пустые тенеглассы лежат в ряд, подготовленные к отправке. Массивная, идеальной чистоты серебряная чернильница — и, конечно, рядышком в ряд сложились перьевые ручки и идеальные отрывки пергамента. Сложенные в стопку донесения, отчёты — как камни в старой крепостной стене. Никаких личных вещей. Всё — как в сердце у мага, который слишком много знал и видел, чтобы позволить себе роскошь проявления эмоций. Всё идеально выверено, у всего есть своё место — и, упаси Этерна, если ты оставишь здесь хоть что-то, что будет напоминать о твоём присутствии, нарушая порядок.

Повесив плащ на изящную вешалку в углу, я по-хозяйски поставила связку стаканчиков на стол, нарушая этот самый порядок и привычный ход вещей. Пусть оценит заботу. И, всё-таки засмотревшись на красивый блик на поверхности чернильницы — повернулась к Эльсе:

— Думаешь, он почувствует, что в нём — какао, соль и «душа старого моря, что когда-то было рекой»?

— Думаю, он почувствует, что ты снова нарушаешь регламент подачи кофе, ведомый только ему одному. — весело откликнулась она.

Велатр я оставила рядом с плащом — не слишком далеко, но и не слишком близко, чтобы Эврен не догадался, что я подозреваю и его тоже. И, не успели мы опуститься в два мягких кресла напротив рабочего стола — дверь открылась. Резко, с тем великолепием и торжественностью, с каким раздвигают бархатные занавеси в первом акте великой трагедии — и в кабинет одновременно вошли Эврен и Ирис (видимо, столкнулись на подходе к кабинету?), словно две стихии, которым очень тесно в одном пространстве. Один — стальной холод осенних сумерек, другой — яркое пламя, напичканное стреляющими по поводу и без, шипами ехидства.

Ирис был, как обычно, в своём роскошном, тёмно-синем пальто, которое будто специально кричало: "я – верх эстетики, и горжусь этим!" Белоснежные волосы, как всегда, идеально уложены в низкий хвост, голос — как сахар с ядом, сверкающий и сладкий, но оставляющий смертельно опасное послевкусие. Мчась следом, он впечатывал шаги в изысканный деревянный пол и уже что-то вколачивал в уши Эврену — быстро, хлёстко, как пощёчины:

— ...и если бы ты мог сразу объяснить, в чём проблема на самом деле, всё было бы намного проще! Я бы уже что-то нашёл!

Эврен стремительно подошёл к столу, на ходу бросая нам сухой приветственный кивок и одновременно скидывая чёрное пальто. Тень за ним колыхалась странно — слишком живая, как будто злилась отдельно от тела — что, в целом, было неудивительно, с его-то уровнем магии Тени. Перчатки Магистр уже снял, его пальцы сжимались на спинке кресла — элегантно и угрожающе, как у палача, который из вежливости уточняет, кого казнить сначала. Я хихикнула про себя, представив, как он сдерживается, чтобы не задушить Талькара. Впрочем, рисковал и Ирис. В чёрных глазах Хаэля было столько осуждения и холодной злости, словно ему дали задание написать уставной свод по управлению идиотами.

Он прекратил мучать несчастное кресло, повесил пальто на изящную вешалку, рядом с нашими плащами, и бросил на Ириса взгляд, который в другом жанре был бы последним моментом в жизни Талькара. Вор захлопнул за собой дверь и зло опёрся на дверной косяк — как будто готовый отвечать за свои слова, но при этом — оставляя себе путь к побегу.

— В следующий раз, — спокойно, медленно начал Эврен, закатывая рукава рубашки и будто смакуя яд каждой произносимой буквы, — попробуй, прежде чем орать на весь Совет, включить хотя бы остатки той субстанции, что у тебя вместо мозга. Я понимаю, это сложно, особенно когда идиотизм заменяет логику, но поверь, результаты этого нехитрого действа потрясают.

Он подошёл ближе к Ирису, смотря на него сверху вниз — разница в росте была на целую голову; тень его шевельнулась и распласталась по полу, как чёрный шёлк костюма Магистра — слишком плавно для гнева, но слишком быстро для магического спокойствия обладателя.

— Если я что-то не сообщил, — продолжил он, на опасном расстоянии глядя прямо в глаза Талькару с таким выражением, будто выбирал, какое именно заклинание Этерны было бы достаточно болезненным, — возможно, была причина. И эта причина, представь себе, не в том, чтобы позлить тебя лично. Хотя, признаю, побочный эффект приятный.

Он бросил короткий взгляд на нас, будто убеждаясь, что зрители на месте, не сбежали в страхе, а затем повернулся к Ирису вновь — ещё холоднее, ещё больше сокращая расстояние между ними.

— Так что сядь. Закрой рот. И, если тебя это не слишком утомит, выслушай. — процедил он сквозь зубы, вроде сухо, но ощущалось, как килограмм соли, высыпанный на свежее ножевое ранение.

Ирис фыркнул и отошёл к окну, словно ему просто стало скучно, а не его только что разгромил теневик.

— А теперь — доброе утро, дамы, — опустившись в своё рабочее кресло, сказал он голосом, в котором сочеталась осенняя гроза и пара недописанных приказов на казнь. — Надеюсь, вы успели выпить свой кофе, пока здесь ещё не началось настоящее, жуткое утро. — он, чуть смягчившись, посмотрел на нас.

Сегодня на нём, как обычно, было чёрное — волосы цвета зимней ночи убраны в низкий хвост, обсидиановый шёлк рубашки поймал тот самый единственный лучик солнца — я невольно залюбовалась этим бликом, он буквально кричал о роскоши и дороговизне этого предмета туалета Хаэля. На скулах — лёгкая небритая тень усталости. На губах — как всегда, строгий намёк на недовольство. На шее — еле заметная родинка, которую... возможно, я, при других обстоятельствах, рассматривала бы гораздо дольше. Я похихикала про себя, отбрасывая эту бредовую мысль.

— Почти, — откликнулась я, с наигранной невинностью, кидая на Ириса весёлый взгляд — друг надулся в углу как воздушный шар и закатил глаза, заметив мой взгляд. — Шеф, будешь кофе? Мы захватили у Лавра. Ирис, — призвала я нарушителя утреннего спокойствия. — Чай. Чай — Ирис. — Талькар сдался, подходя ближе, и я вручила ему стаканчик чая. Вор по-хозяйски пододвинул к себе стул от другого стола и, повернув его спинкой вперёд, сел рядом. Видимо, он понял, что наорал на Магистра несправедливо. Спрошу позже, что они не поделили на этот раз. Вообще, они часто переругивались по мелочам и нет — но всегда быстро остывали. Милые бранятся — только тешатся. Один раз я озвучила это после их очередной перепалки... Хаэль с Талькаром тогда бросили на меня такие взгляды, что я стала цвета мантии Совета — от самых корней волос до кончиков пальцев.

Эврен, едва заметно прищурившись, посмотрел на наши стаканчики, как на прямое доказательство вторжения в его личное пространство. Я уже приготовилась выслушивать тираду от теневого болвана — но, к моему огромному удивлению, он благодарно кивнул и взял свой кофе — это был единственный стаканчик коричневого, а не зелёного цвета. Лавр определённо знал толк в настоящем сервисе, он крылся именно в таких мелочах! — и отпил ароматного варева, даже без ругательств, что я взяла не тот сорт/зерно/не с тем молоком/не в то положение планет на небе. Обалдеть. Молчание в кабинете повисло густым и плотным, как пар в аптекарской травяной сушильне.

Кто-то прихлёбывал, чтобы подействовать Хаэлю на нервы — кажется, Ирис, с показным равнодушием смотря в окно со своего стула. Эльса рядом притихла, раскладывая на коленях записную книжку со сплетнями и попивая чай. А я… я просто смотрела на Эврена, параллельно следуя примеру остальных и вкушая потрясный чай. Он, не спеша, пил кофе. Маленькими глотками. Как человек, который знал цену времени — и которому нужно было нащупать каждое слово прежде, чем пустить его в этот мир.

Тысяча сто одиннадцатый кабинет, как и всегда, был безукоризненно упорядочен, но даже он, казалось, затаил дыхание. Время остановилось. Тиканье изящных настольных часов, тихое постукивание ботинок Хаэля об пол; звук, с которым за окном ветер далеко внизу гонял сухие листья по земле. Всё это звучало как фон к чему-то, что уже приближалось. Как первый аккорд органа в драматичной опере.

Эврен поставил стакан на край стола — чётко, ровно, как отточенное движение патологоанатома. Его рука чуть дрогнула — может, от напряжения, а может, от того, что он знал: после сказанного — назад дороги не будет.

— Закройте окна. — его голос прозвучал негромко, но достаточно, чтобы сразу стало ясно: это приказ. Я встала и шагнула к ставням — отодвинула шторы, закрыла ставни, задёрнула шторы — двойная защита. Ирис нехотя направился к боковому фрамугу — тотчас боевым маршем щёлкнули замки, отрезая возможность к отступлению. Эльса же лениво встала и закрыла дверь на ключ — ах, как она хороша — на шаг впереди просьб! Как сказал бы Магистр — "бери пример, трава в капюшоне, человека даже ни о чём просить не надо, сам догадался." Болван.

Затем Эврен поднялся. Медленно, гордо, как поднимается человек, готовящийся вести за собой войско бравых молодцев в бой на верную смерть. Или, на худой конец — как тот, кто зачитывал бы приговор на казнь юной девушки.

Его пальцы — длинные, точные, с гордой ношей в виде несчастной печатки Совета — выверенным, отточенным движением моментально вытянули из воздухa теневую нить. Тонкую, мерцающую серебром, словно сотканную одновременно из инея и пепла. Она подрагивала, как струна под пальцами гордого менестреля. С каждым движением, пассом, Магистр Тени исполнял на этой струне свою песню, вплетая в неё нечто.

— Umbra, tene sussurrum. — тихо проговорил Магистр, в очередной раз подчиняя себе саму Этерну — о да, красавица-богиня охотно, игриво ему поддавалась, с радостью разделяя с ним свою магию.

Кабинет на мгновение потемнел, будто из него украли часть красок — потолок мгновенно сделался ниже, а воздух — сжался плотнее, создавая в помещении такую тишину, что давила на мозг изнутри. Словно всё в этом пространстве поддалось странному давлению: шум улицы исчез, доносившиеся из коридора голоса тоже исчезли, даже само время, казалось, начало течь медленнее.

Виртуозное теневое заклятие тишины.

Оно не просто отсекало звуки — оно делало невозможным само их существование вне помещения. Здесь, в этом мрачном коконе, созданном из Тени, можно было говорить хоть об убийстве элериарха. Сказанные слова не покидали границ заклинания, по периметру очерчивающего кабинет — полное отсутствие возможности подслушать даже мышиный шаг в этой комнате.

Эврен отступил на шаг, позволив магии свершиться, и снова опустился в кресло, жестом приглашая нас вернуться на места.

— То, что я сейчас скажу, — он поднял чёрные глаза, и в них не было ни злости, ни раздражения. Только усталость. И цепкий, ясный взгляд настоящего теневого аса. — не должно покинуть этот кабинет. Ни намёком, ни вздохом, ни шёпотом. Информация, которую я вам сейчас всем сообщу — в курсе только госпожа Мирст — подвергнет вас смертельной опасности, особенно в том случае, если вы вздумаете её разглашать. И если я узнаю — а я узнаю — что кто-то из вас двоих разболтал хоть что-то третьим лицам — лучше сразу бегите, прячьтесь в горах Миридора. Может быть, там я вас не достану. Если от меня к тому моменту что-то останется. — хмыкнул Эврен, взглядом окидывая Талькара и Верин. — Это ясно?

— Ясно. — со всей серьёзностью, в унисон заявили эти двое из ларца, синхронно кивнув головами.

— Прекрасно. — кивнул Магистр, придвигаясь к столу ближе и кидая на меня взгляд. — Не заставляйте меня пожалеть о своём решении, и не подрывайте моё доверие. Не забывайте — смерть от теневой магии порой бывает... мучительна. И достаточно долга. — даже не утруждаясь завуалировать угрозу, Хаэль поднял уголки губ, улыбнувшись лишь ими.

Мы не пошевелились. Никто. Даже Ирис перестал ёрзать на стуле — клянусь, он чуть ли не принюхивался от интереса. Эльса заинтересованно подалась вперед, закинув ногу на ногу — что ж это там такое, что сам великий Пятый Лик Совета угрожает расправой!

— Теневой артефакт, Сфера Отклика, украденная из лавки "Мотыль и Черниль", — продолжил он. — Все же помнят это событие, о котором вчера мы разговаривали на заседании Совета?

Утвердительный кивок трёх голов одновременно — как же, забудешь такое!

Эврен довольно кивнул:

— Отлично. Для госпожи Эльсы внесу ясность — вчера мы с Мирст и Талькаром отправились прямиком в лавку для того, чтобы посмотреть на место преступления, изучить теневые следы и в целом — взглянуть своими глазами на произошедшее.

Эльса усиленно, с интересом закивала — я ведь ничего ей так и не рассказала о вчерашней вылазке. Ай, Айлин, ай, молодец! Образцовая хранительница молчания — нервно похвалила я себя саму, сдерживая крайне неуместный смешок.

— И то, что мы увидели, призвав теневой отклик с нарушенной фероновой вязи на двери — нас абсолютно не порадовало. — продолжил Эврен, обводя взглядом всех нас. Казалось, весь мир затаил дыхание — сейчас он это озвучит, и все мои домыслы претворятся в явь. Эфемерная мысль станет реальной, неумолимым градом посыпятся острые стрелы фактов и повиснет в воздухе тяжелое, свинцовое, облако. Облако крайне неприятной, неудобной, неуютной правды.

Магистр сделал паузу, откидываясь к спинке кресла и наблюдая за нашей реакцией — будто давал нам переварить его заявление.

— Мы проверяли это вместе с госпожой Мирст. У меня нет права ошибиться в этом. У госпожи Мирст — тоже. У самой Этерны, Тени — тоже. Никто из нас не мог ошибиться, не мог соврать, это не была иллюзия. И всё же... — он выдохнул, коротко и тихо, несдержанно сжав переносицу пальцами. — Украл артефакт кто-то из нас. А если быть точнее — кто-то из Совета. В теневом отклике нам явилась рука с печаткой Совета.

Напряжение в атмосфере роскошного кабинета сгустилось так, что казалось — можно было вырезать его перочинным ножом со стола Эврена и подавать как плотный, дурманящий своим напряжением десерт (третье блюдо сегодняшнего ужина — тревожный тарт). Тайна, теперь связывающая нас четвертых, физически ощутимым покровом невысказанных слов повисла в воздухе. Нет, не так — тайна. Не просто невинная кража кристальной булочки, о которой неудобно рассказывать, а такая тайна, подобные которой люди уносят с собой под убежище из могильной плиты. Где-то в дальнем углу кабинета, неподалеку от роскошного гобелена, тихонько тикали настенные часы — и даже они, будто стыдясь своей дерзости, затихли. Так-то. Негоже портить таинственность момента.

— Мы сидим в Совете. — сказал Эврен, глядя в упор на Ириса, потом на меня, потом на Эльсу. — Но Совет прямо сейчас точит изнутри предатель. И если мы не узнаем, кто именно приложил к этому руку — всё рухнет. Рухнет Иль-де-Вирел. Рухнет Шарден. Я не знаю масштабов, но чую, что грядет что-то... что-то в разы страшнее, чем Тихий Круг. — холодно произнёс магистр, на секунду задержав на мне взгляд.

Он встал и подошёл к окну — движения были резкими, словно мужчина бросал перчатку на стол. Его тень чуть затрепетала — и мигом успокоилась, как дикий зверь, улёгшийся у ног хозяина.

— Ваш ход, — добавил он, подпирая спиной закрытые ставни и складывая руки на груди. — Теперь вы знаете, с чего начался конец. И наша задача — что-то с этим начать делать.

Эльса говорила мягко — как говорят с раненым зверем, у которого лапа в капкане, — но в её голосе уже дрожала, извивалась колючая нить сомнения. Словно она шагнула в темноту печально известного леса, искренне надеясь, что встретит там безобидных белочек, а не кровожадного ночного маньяка.

— Магистр, при всём уважении... У тебя есть лигаты. Ты мог бы поручить это им. Или, хотя бы, начать с прямого донесения госпоже элериарху. Почему мы?

Талькар, не дожидаясь ответа, подался вперёд, как хищник, чьим любимым обедом было отсутствием логики, учуявший потенциально аппетитную несостыковку. Его пальцы обвили стаканчик с чаем, как будто это был единственный стабильный объект во вселенной, что в этот момент опасно пошатнулась под ним.

— Серьёзно. Я — бывший вор, Айлин — серебряная ведьма, Эльса — служит Магистрату Внутренней Безопасности. Как бы... немного не тот набор для выявления подозреваемых, желающих устроить государственный переворот, тебе не кажется? Причём, ладно если бы это были люди из народа — ты же говоришь про Советников.

Я чувствовала, как воздух потяжелел еще сильнее, давя на мои плечи неподъемным грузом. Тень, впитывающая в себя звуки, всё ещё держала границы помещения, создавая ощущение замкнутой капсулы, в которой даже время дрожит от клаустрофобии.

Слова Талькара, такие честные и прямые, казались мне почти кощунственными — не потому что он был не прав, а потому что он был чересчур прав. Что-то было не так. Что-то огромное, подспудное, ломающее и опасное, как трещина в фундаменте дома, которую тщетно пытаются замазать краской.

Почему мы?

Я тоже это чувствовала. Мы не команда. Мы — сборище. Головоломка, куски которой не должны совпадать. Я — теневая ведьма, заклеймённая серебром. Эльса — шпионка-сплетница, змея среди ястребов. Ирис — бывший вор, находящийся в Совете на птичьих правах, по воле самой насмешке и вольности самой судьбы.

Нас бы скорее привлекли как подозреваемых в краже, чем... как сообщников. И всё же... мы здесь. В этой тишине. В этом кабинете, под замком магии Тени. Что-то случилось. И случилось такое, что даже Эврен не доверяет своим. Не лигатам. Не Совету. Не элериарху. А доверяет нам.

Эврен молчал. Его лицо по-прежнему было пугающе спокойным, невозможным для прочтения — как запертая входная дверь. Никогда не знаешь, что ждёт тебя там, снаружи, после выхода за дверное полотно — обычный вторник или последний день в твоей жизни. Ни тени эмоции, ни намёка на сомнение — лишь выверенная суровость, идеальная маска, отточенная годами политики, военной службы и тем дерьмом, что приходит вместе с Тенью.

Но я знала. Я чувствовала по его дыханию, по тому, как он сжал спинку стула, стоявшего неподалёку, чуть сильнее необходимого. Он боялся. Не нас. Не провала заведомо идиотской миссии. Он боялся того, что это на самом деле правда.

Магистр Теней, привыкший иметь дело с неведомым, страшным, с убийствами, с тонкими теневыми уравнениями реальности — он боялся людей. Тех, кто сидит в Совете. Потому что один из них (а возможно, и не один) — позорный ренегат Шардена, над которым уже нависает тюрьма Ауланнар. А если кто-то украл артефакт, способный в руках умелого теневика искривлять саму суть Тени — значит, он не просто нарушил закон. Он начал тихую войну, в которой Шарден уже проигрывал. Протяжный выдох, который вполне себе можно было трактовать как "вот это дерьмо", только вежливое — сорвался с губ против воли.

— И это звучит как подстава, — добавила я, не отрывая взгляда от Эврена. Тот сохранял напускное спокойствие, лишь пальцы белели, крепко сжатые на спинке стула. — Или… как проверка. И ни то, ни другое мне не нравится. Ты хочешь, чтобы мы искали крысу, зная, что кто-то из тех, кому мы подчиняемся — или, прости, служим — предатель? Прямо у Совета под носом? Как ты себе это представляешь, Магистр? — ядовито выплюнула я, внутренне закипая.

Как он не понимает, ведь то, что уже произошло — дело государственной, если не мировой важности! И он хочет, чтобы ему помогали в расследовании этого дела не высококлассные специаалисты, не лигаты, не Рейлтан, не элериах Шардена, а серебряная теневичка, вор и сплетница? Прямо Тимур и его команда! Безвозмездно творим добрые дела для государства, расплачиваясь провалом этих самых дел и своей жизнью. Серебро в моих татуировках потихоньку начало закипать, выдавая мою злобу.

Эврен провёл ладонью по виску, выбивая из идеально уложенного хвоста чёрную прядь — жест вымотанного человека, которому не удалось спокойно поспать ни секунды, и который знает, что не спать придётся ещё долго. Он не ответил сразу. Молчание повисло, тугое, как струна, натянутая между нами — тронь, и прозвучит минорный музыкальный аккорд. Полумрак от магических светильников рисовал на лице Хаэля резкие тени, подчеркивая скулы и хмуро сдвинутые брови. Он дышал глубоко, но ровно, будто сдерживал не раздражение — нет, скорее отчаяние. Усталость, замаскированная тишиной. А потом, наконец, заговорил — тихо, но каждое слово было тяжелым, как камень:

— Потому что им нельзя доверять.

Я моргнула. Эльса уронила на пол свою записную книжку, а Ирис рядом лишь тихо присвистнул и качнулся на стуле, поэтично звякнув множеством цепочек на шее — "мы в дерьме" — звонко пропел металл.

— Ни лигатам, ни элериаху, — продолжил он, глядя прямо мне в глаза, что было непозволительной дерзостью с его стороны. — Потому что кто-то из них уже однозначно в этом замешан, и мы не знаем, насколько сильно — краешком ботинка или по уши. Ты думаешь, я не хотел? — он отвернулся, сжимая переносицу пальцами, будто собираясь с силами.

— Я этой ночью тихо проверял — копался в документах, что у меня были, вспоминал, сопоставлял факты. Проверял всех подозрительных лиц, тех, кого мог проверить незаметно — и то, я даже не могу сказать, кого подозреваю, потому что у всех безупречная, мать его, репутация. Каждый раз цепочка вела в тупик — это всё-таки Совет. В одиночку я рискую быстро быть пойманным — такие подкопы под Советников с моей стороны незамеченными не останутся. Лигаты — я не могу им доверить, потому что в этом деле замешан сам Совет. Какова вероятность того, что архонтер и Рейлтан в курсе? Я бы не хотел это проверять, врываясь в Карал Вельторн с рёвом "кто тут планирует государственный переворот, признавайтесь!". И что мне остаётся? Один я ничего не смогу сделать — это слишком подозрительно и заметно. Если мы будем работать втроём — каждый из нас сможет добывать информацию своими методами, по своим каналам. Это не будет выглядеть так, словно Магистр Теней сошёл с ума и резко начал интересоваться жизнью советников. Вы знаете, как искать то, что прячется в самых глухих щелях.

Он снова оглядел всех нас. Эльса скептически хмыкнула, сложив руки на груди, а Талькар последовал её примеру. Это было даже немного забавно, как будто бы они всю жизнь ждали, что теневик попросит их помощи, и теперь — наслаждались моментом, жаждая, чтобы он их упрашивал. Но теперь во взгляде Хаэля было то, что я вообще никогда не ожидала увидеть в них — не холод и контроль, а вежливость просьбы. Открытая, неподдельная.

— Вы — одни из немногих, кому не нужно доказывать, как прогнила эта структура. Я не могу заиметь союзников среди даже самых лучших лигатов — какова гарантия того, что доверенное лицо тотчас не побежит сдавать меня архонтеру, даже несмотря на то, что я сам — гвардиан? Мы не знаем масштабы заговора — с одним и тем же успехом это может быть, как и один предатель, так и это может быть первый удар из недр уже сплетённой паутины нечистых на речи, мысли и руки. Немаловажно — у вас троих нет иллюзий насчёт государства, Советников, а ещё, как минимум — вы — Асессоры Совета. Лучше помощников не сыскать — на то, что именно вы что-то копаете, подумают в самую последнюю очередь. А ещё вы умеете видеть. Больше, чем кажется. Глубже, чем остальные. Именно это и нужно. Не сила. Не титулы. Я прошу вас, потому что вы можете знать, где искать — пути Шардена неисповедимы и порой говорят голосом улиц, бедняков, тех, кто что-то увидел и успел сбежать. И, как минимум, связи Эльсы в Магистрате Внутренней Безопасности — там ведь тоже не последние люди работают, у которых тоже можно что-то попытаться выведать.

Эльса что-то тихо пробурчала в ответ, немного растеряв свой боевой запал — видимо, подруга поняла, что дело реально пахнет жареным. Свинцовое облако тихой, тяжелой, действительно страшной опасности повисло в кабинете, нежно обнимая каждого за плечи и нашептывая всем на ушко "да-да, отныне — это именно ваша проблема". Магистр замолчал. Дерево кабинета будто бы сжалось вокруг нас, стены словно придвинулись ближе, желая подслушать нашу, теперь уже общую, тайну. И в этих пограничных думах, под взглядом Эврена, я вдруг почувствовала: это не игра. Он и правда хочет, чтобы мы взялись за это дело втайне от Совета и элериарха. И если мы провалимся — вероятность девяносто девять процентов, что нас всех поймают и убьют заговорщики. Или заговорщик. Нервная дрожь прокатилась по моему позвоночнику таким ловким и быстрым разрядом тока, словно скатилась с детской горки.

Ирис встал и тяжело оперся о край стола. Его пальцы нервно играли с одним из серебряных колец, цепляясь за него так, будто бы это был единственный якорь, удерживающий его в сумасброде реальности. Его взгляд был тёмным, и его глаза, как два тёмных озера, не сводились с лица Эврена. Всё вокруг, казалось, затихло, словно каждый предмет в кабинете ощущал тяжесть этого предложения. Легкий запах древесной смолы, пепла и тиса, старинных книг растворился в воздухе, не способный затмить напряжение, которое нависло над ними. Ирис медленно выдохнул, будто пытался унять пульсацию в висках, и проговорил, в его голосе была резкость, которую скрыть было уже невозможно:

— Ты говоришь о настоящем, мать его, предательстве, государственной измене и возможном заговоре. Ты хочешь, чтобы мы вместе пошли против Совета и их, теперь уже теневых, а не только политических, игр. Ты уверен в этом? — его голос, как лезвие, холоден, но внутри него сквозит что-то горячо-острое, то ли тревога, то ли злобное возбуждение — одни боги его разберут. Ирис всегда был за любую заварушку, но переделок таких масштабов у нас еще никогда не было. — И ты хочешь, чтобы мы... просто доверились тебе и помогли, рискуя собственными жизнями?

В его словах звучала не просто обычная злоба на Хаэля, а нечто большее, редкое для Ириса — сомнение в возможном исходе и адекватное оценивание нависшей опасности — а та грозила Ауланнаром, весьма ощутимо, еще минутку на раздумия — и она ладошку на плечо положит, мол, пойдём со мной, дружок.

Эльса встала чуть поодаль от Талькара, закусив накрашенную алым губу. Её взгляд скользил по дереву кабинета, а её пальцы нервно теребили край перчатки. Она не сразу ответила, потому что её сердце, как скала, качалась в море сомнений. А в её груди вздыхала тень того самого страха, который она так умело скрывала под блеском своих алых губ. В её взгляде сейчас не было той уверенности и дерзости, что обычно сопровождала её шаги, когда она была в игре, но этот момент — был другим. Это было предательство, это была настоящая игра на выживание. И она понимала, что на кону стоит не только их жизни, но и жизнь Иль-де-Вирела. Жизнь Шардена.

Эльса сделала шаг вперёд, каблучки её ботинок глухо цокнули, и голос её прозвучал без обычной радости — словно ей только что сообщили о смерти близкого друга. Ну или о закрытии книжно-чайной лавки Лавра.

— Ты просишь нас идти на смерть. На смерть не ради силы, не ради власти, а ради правды, которую мы, возможно, даже не поймём и не узнаем, — она на секунду замолчала, её глаза сверкнули, как тлеющие угли. — Но ты прав. Мы все здесь, на той самой грани, где всё может оборваться. И, возможно, именно этот путь, столь темный, столь тернистый, и есть наш единственный шанс. Шанс всего Шардена. Если мы откажемся — нас всех, всех не в этой комнате, а в этом городе, государстве — с большой вероятностью, поглотит тень, а если пойдём — возможно, мы тоже погибнем, но так мы хотя бы будем знать, что мы сделали всё возможное.

Она отвернулась, и её волосы, как огонь, окутали лицо, скрывая мимолётное сомнение, а затем снова блеснули ярким, безжалостным светом её решимости. Я наблюдала за ними, как за двумя странниками, теряющимися в пустыне вечных решений. И в этом взгляде, в их молчании, я почувствовала, как моё собственное сердце сжимается. Всё, что я пыталась себе доказать, все мои раздумья — это была игра с огнём. Я знала, что наша жизнь, как чёрная ткань, ныне будет прорезана звёздами боли и предательства. И всё, что мы можем сейчас — бороться. Искать правду.

Я сделала шаг вперёд — мой голос теперь был твёрдым, но в нём невольно зазвучала и некая горечь, словно заведомая тоска по спокойному прошлому:

— Пути назад уже нет, и мы либо принимаем этот бой, либо сразу сдаёмся, даже не попробовав победить, — мои слова были словно лезвие ножа, мягкие, но прорезающие насквозь. — Вопрос не в том, что мы боимся. Вопрос в том, готовы ли мы верить, что мы можем выбрать этот путь и выжить. Если вы не хотите идти, я пойду одна. Но знаю, что ты, Ирис, не сможешь остаться в стороне. Так же, как и ты, Эльса. Ведь не для того мы все здесь собрались.

Эти слова повисли в воздухе — и долго никто не решался нарушить послевкусие, оставшееся после них. Ирис, словно медленно пробуждаясь от долгого сна, поднял взгляд. Он чуть склонил голову, его глаза, темные как ночь, застыли на мне. Он знал, что его сомнения — это чувства всех, кто находился в этом кабинете. Он был готов идти. Но всё же…

— И что же ты предлагаешь? — бросил Ирис, обратив взгляд на Магистра. Его голос был теперь не сдержанным, а почти ликующим, с каким-то внутренним вызовом. — Мы будем искать тех, кто это сделал, будем искать скрытых врагов в самой Тени. Но, если нас поймают, мы станем для Совета… теми, кто стал слишком много знает, чтобы продолжать жить. А может и нет — мы ведь не можем просто спросить "эй, тут никто теневой заговор не устраивает случайно, не знаете?".

Эльса тоже повернулась к Магистру, её взгляд теперь был прямым, в нём было немного страха, который она усердно скрывала под соусом решительности.

— Мы уже не можем отступить, — прошептала она, и её рука взметнулась к ножу, спрятанному в ножнах, закреплённых на бедре. — Нужно действовать.

Эврен кивнул, но не сразу ответил. Его силуэт, словно выточенный из холодного мрамора, всё также стоял у зашторенного окна, и я заметила, как он сжал пальцы.

— Вчера вечером, — начал он медленно, — с колокольни в Западном крыле Академии Шардена выбросилась студентка Лиана Тарен. Первокурсница. Считалась перспективным магом Вейлана, но была очень тихой. Не общалась почти ни с кем. Никто не видел, как именно это случилось, лигаты академии прозевали — девчонка решила совершить это мероприятие аккурат в пересменку караула. Таких случаев на моей памяти не было никогда, что тоже странно, особенно, в свете последних событий.

Лиана… имя вновь вонзилось в мою память, как капля чернил на пергамент: сразу, навсегда.

— Еще до рассвета мне срочным тенеглассом пришло донесение, — продолжал Эврен, — что двое лигатов, которым вчера вечером от самого Лаэрка Рейлтана пришёл приказ сегодня посетить «Мотыль и Черниль», для допроса владельцев лавки по делу о краже Сферы Отклика, пропали. Как сквозь землю провалились. Один из них был Дейл Морвен, второй — Эллар Кент. Оба опытные ребята, одни из лучших в Иль-де-Виреле. Кто-то заметает следы. Кто-то, кто очень не хочет, чтобы его разоблачили.

Эврен поднял взгляд.

— Талькар, тебе — в лавку. Лично и как можно быстрее. Я уже не доверяю допросу от лигатов, и не могу поручить это тебе официально, на бумаге под роспись — подозреваю, что наш зачинщик имел доступ к бумагам Карал Вельторна, раз смог убить или похитить тех, кто должен был заниматься допросом торговцев. Я знаю, что ты сможешь…добыть дополнительную информацию. Используй все подвластные тебе методы. Важно — старайтесь ничего не записывать, делайте записи только в самых крайних случаях. Если придётся что-то зафиксировать — зашифруйте это таким образом, чтобы поняли только вы.

Ирис молча кивнул. Только цепочки на его шее дрогнули, мягко блеснув в свете магических фонарей.

— Эльса, — голос Эврена стал мягче, но не менее твёрдым, — твои чары обаяния и подвешенный язык пригодятся лучше всего. Лиана, разумеется, жила в женском крыле общежития Академии. Лигатам на входе скажи, что ты от гвардиана Карал Вельторна Эврена Хаэля — пропустят без вопросов. Положением Асессора лучше не апеллируй. Переоденься во что-то простое и пройди в общежитие под видом скорбящей тётушки. Сведи разговор с соседками. С преподавателями. Найди её дневник — если он у неё вообще был, и если он ещё там. Но главное: выясни, с кем она разговаривала последние дни. Мирст — отправляйся с Эльсой, тебя попрошу поговорить с родителями погибшей — и как раз проследишь, чтобы они не столкнулись с Верин, которая представляется тёткой Лианы.

Я кивнула, принимая поручение, и здесь вставила краткий рассказ о своей вчерашней посетительнице в «Пеплотравах» — Эврен кивнул, попросив нас еще запросить списки тех, кто из студентов, персонала и преподавателей покидал вчера врата Академии — и, на случай, если «будут гнуть пальцы в отношении документов» — бросил Эльсе свою печатку Совета, наказав использовать её только в случае крайней необходимости.

Та поймала кольцо с ловкостью ястреба и серьёзно кивнула, без своего обычного огня, но с ледяной решимостью. Ирис кивнул мне, взгляд — короткий, прощальный, почти мягкий. Потом друг ушёл, тихо, стремительно — как вода, льющаяся по камням.

Эльса задержалась в дверях:

— Идёшь со мной?

— Иди, Эль. Я догоню, — ответила я.

Эльса выпорхнула следом за Ирисом, как ярко-рыжий мотылёк. Я осталась. Тишина кабинета была густой, как воск в храме Этерны. Магистр уже вернулся за свой рабочий стол, опустился в кресло и углубился в бумаги, словно мир снова стал бумажным, а решения людских судеб — всего лишь сухими строчками, подписями и печатями.

— Мирст? Какой-то вопрос? — не глядя, спросил он, черкнув пером по пергаменту и запечатав его.

— Да, — ответила я, медленно подходя к вешалке.

Но не за плащом. Ни шагом, ни взглядом не выдав себя. Мгновенье — и моё тело уже знало, что делать. Я выхватила стрелу из колчана, стоявшего у стены. Тетива Велатра натянулась с тихим, предательски сладким, очаровательным пением. Кончик стрелы взметнулся в воздух — и взял курс на точку между чёрных, густых бровей Эврена Хаэля.

Брови Магистра вскинулись вверх, в глазах вспыхнуло — но не страх, нет, — удивление. Чистое, внезапное, как первый снег на крышах. Но он не пошевелился. Ведь он знал, что я могу выстрелить. Страшно не то, что человек смертен, а то, что он смертен внезапно.

Но Хаэль умён, и он знает, что попусту я угрозами разбрасываться не буду — есть причина. Он лишь замер с пером в руке, ожидая моей речи.

— А теперь, — произнесла я незнакомым, шипящим от недоверия голосом, словно раскалённое железо капало на лёд. — заставь меня поверить, что за кражей артефакта стоишь не ты.

Слова звенели — не громко, но звенели, как звон разбитой чаши, в которой прежде плескался чай, заваренный дорогим человеком. Я хотела верить ему. Всей душой. Я помнила, как он держал меня за руку, когда магия выжигала меня изнутри. Как его голос вытаскивал меня тогда из объятий Этерны.

Магистр молчал, смотря на мою стрелу. Он как будто бы слишком хорошо знал, что я спрошу. Словно репетировал это молчание заранее.

Глава 4. Соболезнования и бессмертная улитка

«Ей уже всё равно, а нам теперь работать.»

— Эльса Верин, с досадой, но исключительно в тональности чистой иронии

В кабинете было слишком тихо. Затаились тени, воздух, свет — всё пространство вокруг словно задержало дыхание. Моё мироздание тотчас сузилось до остро наточенного металлического кончика стрелы. До кончика, который держал на прицеле самого Магистра Тени, Пятого Лика Совета, гвардиана Карал Вельторна — Эврена Хаэля.

Моя рука, натянувшая тетиву, позорно дрожала — и я не знала, была ли этому виной моя нынешняя плохая физическая форма или же взявшая верх эмоция... гнева? разочарования? страха? Я будто сама не до конца осознавала ситуацию, и всё мое нутро, несмотря на внешнюю браваду — противилось. Сердце вопило, переходя на ультразвук — прекрати, картонная ты дурочка! — а глас разума твёрдо вещал — сначала добейся от него правды, и тогда уже решай, что делать.

Я стояла, как пожухший осиновый лист, прибитый к стволу резким порывом ветра. Лист, дрожащий от напряжения, но не сдвигающийся ни на шаг. Мышцы помнили каждое движение — как натягивать тетиву, как дышать ровно, как сосредоточиться. Всё, как учил меня наставник Райс Торенвельд в Тихом Круге, когда вручил мне Велатр. Воспоминание о нём — живое, тёплое, грустное — прошило меня, и рука дрогнула ещё сильнее.

Моя вера куратору — эта хрупкая стеклянная ваза, которую я долго лелеяла на подоконнике своего доверия, — вчера дала трещину. Почему я сомневалась, спросите вы? Ведь он, вроде как, нормальный мужик, пусть даже строг и порой груб. Объясню — как минимум, тонкий разлом на поверхности хрупкой вазы моего доверия образовался потому что именно он обнаружил теневой всплеск сил в Северных древностях. Но — в три часа ночи? Неужели его магическое чутьё столь высоко? Бред — я чувствовала отклик Тени лучше, чем он, и в тот момент я спокойно дрыхла в своей постели — помню, единственное, что меня потревожило той ночью — то, что Торш ну очень громко храпел. И у меня была бессонница.

Почему Магистр не отправился сразу на зов Этерны, а ждал утра, и то, чтобы сообщить элериарху, а не сразу отправиться в лавку? И, конечно, главным триггером моей подозрительности стала печатка Совета. Где гарантии того, что это не его кольцо? Не его рука? Кольца Совета абсолютно одинаковые, и даже если мы будем искать негодяя по размеру кольца — ничего не выйдет, кольца стандартного размера, и магия Совета подстраивает его под окружность пальца обладателя.

Мне было страшно. До одури, до подступающей тошноты. Но не от того, что передо мной стоял Магистр. Я знала — он не причинит мне вреда. Даже если бы захотел — боевое преимущество сейчас было на моей стороне. Страх был другим, глубже.

Я боялась, что права. Что мои подозрения — не мимолётная тревожность, не избитые воображением сценарии. Что я направила стрелу в человека, который когда-то держал мою обожжённую ладонь, не давая мне сойти с ума от боли. В того, кто стал якорем, не позволившим мне утонуть в бездне Этерны.

Пять лет назад. Та самая ночь.

Мне еще даже не исполнилось пятнадцать. Шрамы на руках, ныне невидимые благодаря искусной работе дорогой подруги Лиарен, тогда были свежи, сочась сукровицей из болезненных, до белых вспышек в глазах, болезненных волдырей. Кожа горела, но изнутри — горела страшным серебряным огнём, невидимым взору. В тот момент во мне проснулось что-то страшное, что-то, что я не знала, как подчинить, что-то, что причиняло мне дикую боль, выжигая меня изнутри.

Крик — не мой. Моей мамы. Он рассёк ночь, как острый нож рассекал бы кусок мягкого сливочного масла. Я помню — как будто это было вчера. В их спальню, из пустоты, из воздуха, из самой Тени — вломились они. Двое. Не чудовища, не демоны, не порождения Этерны. Люди. Два мага, скрытые под чёрными капюшонами, мантии их стекали теневыми складками, будто сшиты были из сгущённой ночи.

Моя мать и отец — оба искусные маги Вейлана, — умели призывать огонь, сильный, яростный. Но даже пламя, что плясало у них на ладонях, казалось блеклым перед той магией, которую они пытались отразить. Тень пришла не просто в дом — она вломилась в самую его суть, как гниль пробирается в корень дерева. И против такой Тени... почти никакая сила не имела шанса.

Я, босая, услышав крик, выскочила из комнаты. Ступни слякотно зашлёпали по ледяному полу — и я остановилась, увидев происходящее. Оцепенела, как загипнотизированная мышь перед ударом змеи. Меня будто впаяло в воздух, и в этом воздухе, густом, как ртуть, передо мной медленно проявлялось нечто: вспышки пламени, искры магии, чернота капюшонов, крики.

Невидимая стена ступора встала между мной и родителями — плотная, чужая, зловещая. Я не могла шагнуть вперёд. Не могла закричать. Только смотрела. Маленькая, растерянная, прожигаемая до костей собственным страхом.

Я не бросилась героически спасать родителей, не рванулась вперёд, не закрыла их собой, как это делают в историях про великих героев. Я не отвлекла на себя чужаков — этих теневых тварей в человеческом обличье, не закричала, не взмахнула руками в ярости или отчаянии. Я просто стояла. Словно меня сковал чудовищный монстр по имени ступор, холодный, липкий, невидимый — он оплёл мои запястья, вдавил пятки в пол, вырезал голос. Я стояла — и смотрела. И тогда это произошло.

Два голоса, идеально синхронные, словно шёпот одной многоголовой твари, разрезали воздух:

— Incendium nex ameno Etherna.

Заклинание звучало как приговор. Как смертный звон.

Отец среагировал мгновенно. С криком — коротким, будто удар — он закрыл собой маму. Но тщетно. Напрасно. Запоздало.

На моих глазах, в какие-то жалкие доли секунды, из рукавов мантии незнакомцев вырвались серебряные ленты — узкие, гибкие, текучие, как змеящиеся струи жидкого металла. Они прошили тела моих родителей насквозь, легко, почти изящно, как игла — тонкую ткань. Ленты замерли внутри, затаились. И в ту же секунду — еле слышный треск пламени, как будто подожгли перо.

Мама...Мама успела — на один крошечный миг — взглянуть мне в глаза. И этот взгляд я запомнила навсегда, в нём было всё. Боль. Как будто каждую клетку её души раздирали на клочки. Материнская любовь. Жгучая, безусловная, безмолвная. Надежда. Ослепительная в своей невозможности.

Один миг. И их тела исчезли. Растворились. Всё, что осталось — две невыносимо чёрные горстки теневого пепла на кровати.

А я... Я всё ещё стояла. Мои ступни будто прибили к плитам гвоздями. Язык был чужим куском плоти во рту. Ни звука. Ни крика. Ни истерики. Только белый шум и звон в ушах — пустой, глухой, как вой одинокого волка.

И тупое, неуместное, отвратительно жалкое «почему?..», бившееся в голове, как бабочка о стекло.

Пепел, оставшийся после сожжения человека, был горячим — обжигающе живым, будто в нём ещё пульсировала боль тех, кого он сжёг. И пах — фу, боже, как он пах… Не так, как жжёное дерево или трава, нет. Это был запах смерти, поглощённой Тенью. Его не спутаешь ни с чем. Он впитался в кожу, в волосы, застрял под ногтями и в складках языка.

Я узнала его тогда, когда мантии медленно, с почти театральной изысканностью, повернулись ко мне, а теневой ветер взметнул в воздух пепел с кровати. Мантии как актёры на сцене, знающие, что кульминация близка. Как хищники, смакующие страх своей добычи. Они не торопились. Знали — я не убегу. Не смогу. Я — их следующая сцена. Я не помню, как это случилось. Не знаю, как я это сделала. Всё перепуталось — мысли, звуки, реальность.

Внутри что-то рванулось, зарокотало, прорвало хрупкие стенки моего тела и вырвалось наружу криком. Нет — воплем. Он не был просто звуком. Он был воплощением моей боли, моей скорби, моей пустоты, непонимания, страха… и чего-то большего. Чего-то страшного. Злости. Всепоглощающей, безбрежной, как ночное море, в котором захлебнулась сама луна. Гнева, выкованного из жгучих слёз и крика, обернувшегося чистой, голой, выжигающей нутро яростью. В тот миг мне было всё равно, кто я, что я, что со мной станет. Я чувствовала внутри себя силу. Огромную. Пугающую. Хищную. И она жаждала выйти. Натворить. Отомстить.

Я помню только это чувство — разрывающее меня на части и одновременно собирающее в единую точку света, которую не могло вместить ни тело, ни разум. И вот тогда, посреди этого бурлящего, оглушающего, всепоглощающего безумия, я услышала смех.

Тихий. Красивый. Женский. Смех, похожий на перезвон хрустальных колокольчиков, лёгкий, как дыхание весеннего ветра сквозь тонкие занавеси. Он был не отсюда. Он не принадлежал ни одному из этих магов. Он не мог быть частью происходящего. Но был. И именно в этом — в его неуместности, в этой пугающей элегантности — таился ужас. Он обдал меня холодом. Я замолчала. Моментально. Тишина ударила в уши, как плеть. В позвоночник впились мурашки, будто ледяная рука провела по спине.

И тогда это произошло.

Всё вокруг взлетело в воздух — на одно мгновение, но оно показалось вечностью. Мебель, книги, зеркала, занавеси, родительская кровать с распахнутыми простынями, как крылья — всё, всё сорвалось с места, закружилось в безумном вихре.

И — пепел. Он полетел мне в лицо, ударил в щёки, в губы, в глаза. Я знала — умом знала, — что это уже не мои родители. Что пепел — это просто прах, остаток. Но сердце отказывалось верить. И где-то в самой глубине мне до сих пор нравится думать, что это была их последняя воля. Последний жест. Последняя нежность — не дать мне упасть в одиночестве, поддержать, когда весь мир разрушен. Наказать. Воздать. Совершить правосудие. К праху правосудие — самосуд.

Противный, горький запах пепла обжёг слизистые носа, обволакивая изнутри мерзким вкусом конца. Я едва подавила кашель, сжав зубы до скрежета, и зло — по-настоящему зло — посмотрела на мантии, всё ещё стоявшие посреди комнаты так, будто она принадлежала им. Их лица оставались в тени, но я видела, как руки поднялись в синхронном, отточенном движении — для того самого заклинательного пасса. Я уже видела его однажды. Пять минут назад.

Мысль о том, что моих родителей больше нет, вспыхнула в сознании не просто болью, а слепящим белым пламенем, которое выжгло всё внутри, оставив лишь пустоту, ревущую, глухую, голодную. Это и стало началом конца. Или началом новой меня.

Изнутри, обжигая каждую клеточку, с корнем вырывая остатки прежнего "я", из моего тела вырвались серебряные нити — сотни, тысячи, мириады. Они были живыми, как змеи, как хаотичные мысли, как мой крик. Они кинулись на убийц, с жаждой, с яростью, с ненавистью, оплетая их тела, сдавливая, как удав. Я не думала. Мысли исчезли, растворились, как дым. Я уже ничего не соображала. Не чувствовала себя. Я перестала быть собой. Я не знала, что происходит. Где я. Кто я. Как меня зовут. Всё, что осталось, — это боль. Не просто боль — она была вездесущей. Она вонзалась в меня, как сотни острых, раскалённых ножей, пробивая плоть и душу, перемешивая их в нечто новое, незнакомое. И я — стала этим новым.

Я взвыла. Горько, по-звериному, с надрывом — так, как воют потерянные дети, когда ломается их маленький мир, и некому сказать, что всё будет хорошо. Мой вой был преисполнен боли, безысходной злости, жалости к себе, такой остро-жгучей, что она казалась чужеродной. Я завыла, завыла как волчонок, что увидел, как охотник подстрелил его мать. Единственную. Родную. И я ничего не могла с этим поделать.

В этом вое было всё: мольба, отчаяние, безумие. Я сама себя едва слышала, пока сквозь этот рвущийся изнутри звук не прорвался другой — треск. Треск пламени. Я распахнула глаза, и в то же мгновение реальность меня ослепила. Там, где всего миг назад стояли тела, опутанные моими же нитями — теперь лежали две чёрные, обугленные кучи. Теневой пепел. Такой же, как тот, что остался от моих мамы и папы. Я не сразу поняла.

Мама... Папа... Я... убийца. Я убила. Я убила двух людей. Я. У-б-и-л-а. Я.

Плитка подо мной рванулась вверх, стремительно, безжалостно — это я рухнула на колени, больно ударившись, не чувствуя жара летнего дня, потому что пол подо мной был ледяным, как могила. Я снова завыла — уже в глухую пустоту. Руки сами собой обвили голову, ногти вонзились в виски, оставляя красные следы, и всё нутро моё сжалось в один горящий сгусток: я ничего не сделала.

Я не спасла их. Не успела. Даже не попыталась. Дура. Какая же я дура!

Острые, беспощадные ножи вины, горя, самобичевания вонзались в меня снова и снова, без пощады, без конца, срывая дыхание. Боль ослепляла. Белыми вспышками, как удар молнии, как всполохи агонии. Захрипев, я повалилась назад, ударяясь затылком о плитку — глухой, звонкий стук, как финальный аккорд симфонии разрушения. Мир плыл. Он искажал краски, смазывал формы, превращался в вязкую жижу. Меня трясло. Всё внутри трясло. Что-то было не так. Я умирала? Можно ли умереть вот так — не от заклятия, не от клинка, а от боли? От горя? От ненависти к себе, вспыхнувшей внезапно, как пожар в сухом лесу? Никто не учил меня, как жить после этого. И, кажется, я не знала, как.

Где-то на самых задворках моего пылающего сознания шевельнулась мысль — крошечная, как мотылёк в полумраке, посланная инстинктом, выкованным болью и страхом: вставай... борись... Но я не могла. В одно мгновение меня бросило в леденящий холод — тот самый, что разливается по венам перед смертью. Но за ним пришёл жар. Такой, что мир вспыхнул. Такой, что пол подо мной, недавно казавшийся могильным льдом, превратился в кипящий котёл. Я лежала, будто в кипятке, и только тогда — только тогда почувствовала это.

Как моё нутро запеклось от жара. Как в груди заворочалось нечто — неведомое, огненное, беспощадное. Кожа начала лопаться, словно кто-то прижёг меня утюгом. Сначала одна трещина. Потом вторая. Боль с хрустом пошла по рукам, словно под ней рушились кости. Это не было похоже ни на одно из знакомых мне чувств. Это был ад. Моё тело словно сжигало само себя — тем самым, что с минуту назад обратило в пепел двух живых существ.

"Спасайся! Делай же что-нибудь!" — с истерикой закричал в голове голос. Голос матери.

Мама…

Я хотела позвать её. Закричать, разорвать тишину, завыть, заорать от боли — но язык не шевелился. Лежал в моей пасти, как сухая тряпка. Горло саднило, будто в нём выжгли всё живое, а губы потрескались от сухости. Я закашлялась — вяло, беззвучно. Мне хотелось пить. Хотелось воздуха. Хотелось... спастись.

Но судьба, старая потасканная стерва, решила: я слишком близко к родителям, чтобы не воссоединиться с ними окончательно. Я застонала, захрипела — болью, отчаянием, бессилием. С трудом опустила взгляд на свои руки. О, Вейлан. Милостивый, безликий, прерви мои муки…

Руки — это были не руки, а кошмар из кожи, в которой вздулись волдыри, сочились сукровицей, трескались, открывая мясо. Больно... так больно... Глаза ссохлись, как будто всё влага выжжена. Ресницы обгорели, веки горели, будто облитые маслом. Я не плакала. Плакать было нечем.

И в какой-то момент — даже боль ушла. Не потому, что стало легче. А потому, что моё тело больше не могло чувствовать. Не хотело. Это была настоящая, чистая, абсолютная агония. Когда тебя режут, жгут, ломают — а ты смотришь на это со стороны, и тебе уже плевать.Когда внутри тебя торчит сотня раскалённых ножей, и ты уже не хочешь вытащить ни один.

Моё тело сдалось.

Я закрыла глаза — горячие веки опустились на сухие глазницы.

Твою мать, как же это больно… И вот, наконец — темнота.

Мягкая. Бархатная. Ласковая. Она обняла меня, как родная. Унесла прочь. Мне стало легче. Тьма шептала, как любящая бабушка: "всё прошло, детка... всё прошло". Мир растаял. Мысли улетели.

Кто я? Что случилось? Почему всё сгорело? Почему внутри так пусто? Сколько прошло — не знаю. Минута? Час? День?

Что вообще такое — время? Такое смешное, глупое слово. Время. Вре-мя. И вдруг — звук. Громкий. Резкий. Грохот. Входная дверь. Дверь… тоже странное слово.

Сознание уже ускользало обратно в темноту, но вдруг — удар.

Голос. Как сталь, как ледяной кинжал.

— Борись! — громкий и безжалостный мужской баритон.

Он пронёсся сквозь тьму, как молния сквозь грозу.

Я дёрнулась, как от удара током. И где-то там, в глубине меня — затрепыхалось нечто. Огонёк. Живое. Ещё живое.

Я не хотела бороться. Уже не хотела — я сделала всё, что было в моих силах. Как я могу противостоять тому, о чём не знаю? Как мне себя спасти? От чего... мне надо себя спасти? Мне надо? Спасти? Кого? Почему?

Неожиданно — будто сама тьма, устав терпеть мою беспомощность, со злобой вытолкнула меня на поверхность. Я вздрогнула, вдохнула резко, с хрипом — как человек, слишком долго державшийся под водой. Глаза распахнулись, в них всё ещё полыхал жар, и вместе с ним — боль. Та самая, рвущая, испепеляющая, до крика, до мольбы. Я захрипела, молитвенно обращаясь к любому, кто слышит: пусть мрак вернётся. Пусть снова укроет. Но… что-то изменилось.

Было всё ещё мучительно больно — да, до дрожи, до сухих слёз. Но руки… руки больше не чувствовались ошпаренными солёным кипятком. Я медленно, почти боясь разрушить хрупкую нить сознания, сфокусировала взгляд. Всё вокруг плыло, мир дрожал, но я всё же увидела его.

Высокий мужчина в чёрном. Стоял передо мной, что-то шептал — едва слышно, будто обращался не ко мне, а к самой Тени. От моего тела к нему тянулись тонкие серебряные нити — трепетные, будто жилки света. Он вытягивал их медленно, по одной, словно освобождал… как вытягивают яд из ран.

Я не могла пошевелиться. Только смотрела — стиснув зубы, замерев, приняв. Когда боль становится целым миром, ты перестаёшь сопротивляться. Уже не важно, кто перед тобой — демон, целитель, убийца. Лишь бы легче стало. Лишь бы жить.

За окном, казалось, светало. Первый свет коснулся стен, когда нити иссякли, и боль ушла совсем — так, как уходит отлив, оставляя за собой мёртвый берег. Мужчина выглядел измождённым, словно прошёл через ту же пытку, что и я.

— Кто… ты?.. — прохрипела я, чувствуя, как язык, сухой и шершавый, едва ворочается во рту.

Я лежала на полу, в той самой ночной рубашке, прилипшей к коже, и впервые за вечность вдохнула по-настоящему. Этот воздух — живой, пьянящий, сладкий, как мёд после голода, — обжёг лёгкие, но не обжёг душу. Я была жива. Я — дышала.

— Я — Магистр Тени. Эврен Хаэль. Но давай поговорим об этом позже, когда ты немного восстановишься, — сказал он. И уже откуда-то принёс влажное полотенце — холодное, благословенно холодное, — и с неожиданной, тихой заботой начал протирать мне лицо и руки. Я зашипела от боли, и он, по-дурацки ойкнув, будто сам ошпарился, просто взял кувшин и полил меня водой. Прямо так. С головы. О, боги... Вода — лучшее, что изобрела природа. Ненавижу огонь. Ненавижу.

Словно прочитав мои мысли, он поднёс к губам стакан и дал немного воды. Я закашлялась, захлебнулась, пролила всё на себя, но даже это — было счастьем. На третьей или четвёртой попытке, с его терпеливой помощью, я всё же осилила несчастный стакан. И, опираясь на его руки, села. Голова кружилась, как будто мир рассыпался мозаикой. Я покачнулась, но он успел — поймал меня за ворот рубашки, аккуратно, не обжигая, не причиняя ни капли новой боли.

Я дышала. И этого уже было достаточно.

— Я знаю, что здесь произошло. Я соболезную. Я знал Мирстов — мы работали вместе в Совете. Ты, кажется, Айлин? Пойдёшь со мной. Теперь ты Маг Тени, причём... весьма сильный маг. Маг, который себя чуть не сжёг Тенью. — тихо проговорил он, присаживаясь рядом со мной. Наверное, мы так смешно смотрелись со стороны — растрёпанная, зарёванная, обожжённая донельзя тощая девчонка в ночной рубашке. И рядом он — серьёзный... красивый — про себя подметила я, посмотрев ему в лицо — мужчина.

Я тихо всхлипнула, вспоминая события ночи. Мама... папа... теневики...

— Я не хочу. — дрожащим голосом ответила я, рассматривая ладони с волдырями. — Мне не нужна эта магия. Она опасна. Она страшна. — в голове моментально воспроизвёлся запах теневого пепла. О, как долго он мне потом постоянно мерещился, снился в кошмарах!

— Тогда тебя на пожизненное заключение сошлют в Ауланнар за убийство двоих магов, а ещё — и за использование запрещённого теневого заклинания, — пожал он широкими плечами, плотно обтянутыми в чёрный шёлк рубашки. — Мне, в целом, безразлична твоя судьба, но я даю тебе выбор.

Ауланнар мне не улыбался. Пусть и гады действительно ворвались в мой дом, напали... но как я это докажу? Как я докажу, что родителей... убила не я? От этой холодной, противной, но вполне логичной мысли — предательская слеза противно скатилась по обожжённой, сухой коже — я зашипела от боли, которая причиняла мне капелька солёной воды. Невыносимо! Что мне теперь делать? Как себя лечить? Как быть дальше? Как... жить дальше?

— Там, куда ты меня зовёшь, меня вылечат? И правда не посадят в тюрьму? — шмыгнув носом, я подняла высохшие глаза на... Магистра. Да, точно, Магистр. Магистр Тени. Э...Эврен, да? Боги, как же болят глаза. Как же всё равно жарко и больно. И как же кружится голова…

— Вылечат, — кивнул он. — Я лично проконтролирую. Нет, не посадят. Никогда. Я разберусь, если примешь моё предложение.

Мне ничего не оставалось — дома меня больше ничего не удерживало. Я молча кивнула. Хотя абсурдный вопрос "какого праха ты вообще тут делаешь, мужик?" — абсолютно неуместно вертелся на языке, но мне было так плевать, что я была готова принять помощь от любого. Пусть даже та теневая куча, которая осталась от одной из мантий — восстанет и предложит мне что-нибудь — я возьму, а потом с удовольствием убью его еще раз. Хоть и не хотелось, и страшно не хотелось, и пускай тотчас горькая, противная тошнота подкатила к горлу от страшного звука ужасного слова "убью" — но эти гады заслуживали. Определённо заслуживали.

Так меня приняли в Тихий Круг, который тогда едва начинал своё медленное пробуждение — словно ночная роса на первых весенних побегах. Под руководством основателя, Магистра Тени Эврена Хаэля, этот Круг только делал первые осторожные шаги. Эврен, при поддержке и благословении Совета, продвигал идею контролируемого обучения Магов Тени — учить их не бояться своей тёмной силы, не использовать её во зло и держать её в узде, направлять во благо, а не превращаться в призрачных наёмников, которые таятся в тенях, чтобы убивать без следа и совести.

После моего импровизированного ритуала принятия в Круг — в самой Тихой башне, что стояла чуть в стороне от главной Башни Совета, — надо мной долго и упорно колдовали целители. Виртуозные маги богини Мирас, каждый раз содрогаясь от моего жалкого вида и называя меня «бедной девочкой», не сразу, но всё же вытащили меня с того края, с того зыбкого порога между жизнью и смертью. Они лечили не только мои обожжённые плоти, но и рвали по кусочкам злую паутину, опутавшую мою душу.

Без их успокоительных настоев, варева и шёпотов заговоров — я бы ушла вслед за мамой и папой, не выдержав тяжести утраты. Детали моего морального состояния пусть останутся за кадром, поверьте, это был ад наяву. Всё, что я сейчас рассказываю — в основном со слов друзей из Тихого Круга, потому что сам первый месяц после трагедии для меня — пустая, туманная бездна. Я плакала бесконечно, злилась на себя, ненавидела и жалела одновременно... И, конечно, оплакивала родителей, чьи молодые лица навсегда застыли болью в моих воспоминаниях. Я не могла избавиться от ощущения вины за их смерть. Даже когда Магистр, с добротой и твёрдостью, пытался убедить меня, что я сделала всё, что могла, и неизвестно, что бы сделали те теневики, если бы у них был ещё шанс — в моей голове раздавался только один приговор: «Убийца. Убийца. Убийца...». Это клеймо, выжженное огнём Тени, впитавшееся в саму ткань моей души — теперь навеки.

Ожогов было невероятное множество, но больше всего пострадали мои руки. Они упрямо отказывались поддаваться лечению — попробуй вылечить раны, нанесённые самой Тенью! Магистр Хаэль объяснил мне причины моего почти что самосожжения: Тень откликнулась в момент глубочайшего потрясения, и, не найдя со мной взаимопонимания, обернулась против меня. Она почувствовала мой упаднический настрой, мою вспыхнувшую внутри ненависть — и ударила с утроенной силой. Если бы не он, появившийся на пороге моего дома в самый последний миг — меня бы уже похоронили вместе с родителями.

Одна из целительниц — Лиарен Каэрвин — была словно весенний свет в тёмной зале Тихой башни. Милая, заботливая, круглолицая и с вечным ароматом ромашки, она всегда пахла успокоением. Лиарен не могла смириться с тем, что ожоги, хоть и затянувшиеся, оставили на моей коже уродливые шрамы — следы боли, как печати на старом пергаменте. Однажды, ночью, она решилась на невозможное: сыграть с Судьбой — этой коварной шалуньей — в её собственную игру. Кто победит? Её проказливая насмешка над изломанной девочкой — или магия, рождённая от сострадания?

Целую ночь Лиарен колдовала у моей постели. Искорки чар сыпались с её пальцев самыми красивыми блёстками. Когда рассвет коснулся окон, она стояла бледная, как лилия, с потемневшими под глазами кругами, но с гордым, торжествующим взглядом. Она смотрела на мои руки — и в её взгляде было почти благоговение. Кожа на них была гладкой, словно никогда и не касалась огня. Ни пятен, ни рубцов, ни искажённой плоти. Только целое — только новое.

Богиня Мирас, верно, благословила её в ту ночь, коснулась лба и ладоней своим незримым дыханием, даровав силу, способную переписать плоть, как чистую страницу.

Шрамы были меньшей из потерь того дня, и я это понимала. Но когда я взглянула на свои ладони, увидела там гладкую, живую кожу, без воспоминаний об огне — я не выдержала. Что-то сорвалось внутри, и я зарыдала. Горько, с надрывом, будто из самой души вырывались слёзы. Они катились по щекам, обжигая кожу новой солью, но не болью — а той непереносимой, звенящей благодарностью, которую невозможно удержать в груди.

Дело было не в исцелении — хотя и в нём тоже. Дело было в доброте. В той нежной, простой человечности, что Лиарен вложила в каждый жест, в каждое заклинание. В её внимании, в её сострадании, в её нежелании мириться с тем, что я должна носить на себе печати ужаса до конца дней. Это было истинное волшебство. Та магия, что не требует крови. Та, что исцеляет. Помощь людям, а не их убийства — вот истинная магия.

Я кинулась к ней, обвила руками и, задыхаясь, благодарила, шепча всё, что приходило на ум. Лиарен, уставшая до предела, просто потеряла сознание — её тело, словно тряпичное, обмякло в моих объятиях. Я вскрикнула, испугавшись, и на мой крик тотчас сбежались другие целители — заохали, зашумели, осторожно разняли нас и уложили девушку на соседнюю койку.

Она потом целую неделю отлёживалась, бледная, как лунная пыль. Но как же она сияла от счастья! Как она искренне радовалась тому, что смогла помочь. Тогда я впервые по-настоящему поняла: магия — это не разрушение. Не сила, чтобы доминировать. Настоящая магия — это помощь. Это доброта, что делает невозможное возможным.

В Тихом Круге нас было немного — меньше двадцати. Самые разные люди, самых разных поколений, самого разного возраста — ведь Этерна отзывалась на зов каждого в своё, лишь ей ведомое мгновение. Обучали нас немногие — сам Эврен, словно самая тёмная тень среди теней, и несколько его товарищей, владеющих её магией. Наставников хватало едва ли на пальцах одной руки. Среди них был мой — Райс Торенвельд, самый терпеливый, самый внимательный... самый близкий.

Я забыла молитвы к Вейлану, к нашему перепутьевому богу. Как и мама, как и папа, я готовилась к поступлению в Шарденскую академию, усиленно вытачивая отклик к нему — к его следам на гранях мира. Но он молчал. Стихийная магия мне не давалась. Бытовая — да, получалась прекрасно: разогреть травяной отвар, зашить подол платья — пожалуйста. Но призвать искру огня? Или поиграть с водой? Всё летело прахом.

Отклик Этерны... я даже не помышляла о нём. Магия Тени была чем-то запретным, почти постыдным — но, увы… теперь, хочешь не хочешь, мы с ней идём вместе — в лад, в спор, в тишину и бурю. Мы спутницы. Навсегда.

Мама... папа... Я думаю о них каждый день. Как будто дыхание мира через это воспоминание проходит. Я засыпаю с этим, просыпаюсь — и снова слышу в голове их голоса. Похороны я почти не помню. Да и хоронить-то было особо нечего — теневой пепел, чертовски трудный в обращении, никто не решился тронуть. Даже я. Особенно я. В нашем доме теперь хозяйничала Мара Эйвель — добрая соседка с шестого дома на Теневой улице, словно коровушка в переднике, всегда с булочками и заботой. Я оставила ей ключ. Не сомневалась — за род Мирст она постоит.

Как-то раз, через пару-тройку недель после моего присутствия в Тихом Круге, Магистр Теней попросил меня зайти к нему в кабинет — и коротко рассказал о произошедшем в ту злополучную ночь.

Магистр поведал, что за теми неизвестными теневыми магами он напряжённо следил сам около двух недель — те словно взялись из ниоткуда — в качестве теневых магов их не было ни в одном списке прибывших в город, они нигде абсолютно не числились.

Магистр знал всех теневых магов в городе поимённо и поэтому заметил чужаков сразу. Вычислил он их совершенно случайно — почувствовал, что фон наложенных теневых заклинаний защиты и приватности на Тихую башню — искажён. Начал спрашивать, анализировать, вызывать теневые отклики — никто из магов Тихого круга в эти заклинания не вмешивался. Но был чей-то другой след, чужой, странный... злой.

Нехитрым путём вычисления, путём заклинаний проявления тени — он вычислил, где в городе остановились эти маги. Приставил к ним лигатов, договорившись с Рейлтаном, и сам периодически за ними следил, чтобы те не натворили дел. Ловить их просто так, кидать в камеру — обоснований пока не было. Бюрократия, закон, канцелярщина, бумажная волокита — чтоб их черти драли. Допрашивать их, просить документы — Эврен лигатам запретил, чтобы не спугнуть гадов. Он надеялся выйти на более крупную рыбу, чем эти мелкие сошки — было очевидно, что за этими упырями определённо стоял кто-то ещё.

И в ту самую, злополучную ночь на 25 июля — Магистра от Совета отправили в Северные древности по заданию, мол, ходил среди жителей слух, что там орудовал теневой маг. Эврен тогда впервые позволил себе поспорить с элериархом — никаких странных теневых явлений в городе (кроме неясного вмешательства в Тихую башню) замечено не было, но та, не выслушав и поставив его на место, отправила Магистра проверять.

Разумеется, Магистр профессионально обшарил, перевернул вверх дном весь район Древностей, но ничего не нашёл. Злой, как собака, что ему пришлось впустую потратить время, которое он мог бы потратить на слежку за Этерна возьми откуда взявшимися теневиками... Магистр возвращался в Тихую башню, как вдруг почувствовал. Сильнейший теневой всплеск, да такой силы, которой он никогда не ощущал. Пробормотав короткое заклинание проявления тени, Хаэль увидел направление, светящееся серебряными нитями — и стрелой помчался по пути, выстланному серебряной змейкой.

Приближаясь к знакомой улице — он с ужасом понял, что этот дом принадлежит Асессору Совета по вопросам морального кодекса магических законов — Элире Мирст и её мужу, Летописцу Совета, Кейрону Мирсту. Сложив два плюс два, мужчина понял, что произошло что-то ужасное — и внутри дома, судя по заклинанию проявления — всё еще бушевала Тень, кого-то мучительно убивая, выжигая изнутри серебряным пламенем. И он побежал.

Поиски далее ничего не дали — теневики были уже мертвы и не оставили никаких следов. Теневые отклики тоже были безрезультатны — мне удалось стереть серебряным пламенем даже след их заклинания из самого пространства. Оформились они в городе под несуществующими именами, как обошли Сферу Отклика — неясно, как будто бы им… кто-то помог. Но более теневиков в городе не было — все были под крылом Тихого круга, и никто из них не помогал незнакомцам.

На самом деле — это были очень жуткие, тёмные две-три недели, всех моих новых знакомых постоянно дёргали на допросы, досмотры, просмотры теневых откликов — атмосфера недоверия так и витала в воздухе. Меня тоже допрашивали бесчисленное количество раз, пытаясь вытрясти из меня какую-то новую информацию, но я, как заведённая, повторяла всем одно и тоже. Правду. Но вскоре, после грубого разговора Эврена и Лаэрка Рейлтана, на тот момент занимавшего вдобавок к должности в Совете пост архонтера лигатов — они от меня отстали. Я краем уха, на автоматизме направляясь на теневую практику к наставнику Райсу, слышала этот диалог, вернее, не диалог, а злой рык Магистра Тени:

«Как вы, идиоты, можете думать, что она убила родителей?! А как ты, Лаэрк, объяснишь, мать его, что там делали два неизвестных даже, прах побери, мне, теневика?! Как их проворонили твои лигаты?!» — приглушённо доносилась ругань из его кабинета, сокрытого границей из тяжёлой дубовой двери.

В Совете тоже сильно скорбели по столь трагичной смерти Асессора и Летописца. Сама элериарх и Семеро прислали мне два письма миридской почтовой службой, в котором выражали свои соболезнования. Иль-де-Вирел тогда окутал трёхдневный траур —чёрные ленты и флаги развевались по городу, отменили все развлечения, жители облачились в чёрное — трагедия действительно страшная. Нетипичная. Новость быстро, в мановение руки, разлетелась по городу, и сочувственные взгляды преследовали меня много-много лет после этого, даже несмотря на то, что Тень тогда забоялись еще сильнее, а я позже стала серебряной теневой ведьмой.

С Магией Тени у меня тоже сложилась не сразу — хоть она определённо любила меня, и работать теневыми заклинаниями у меня получалось виртуозно, но... я не хотела этой магии. Страшной магии, сильной магии, жуткой магии... Мне было невероятно морально больно её использовать, она напоминала мне о злополучном дне — о том, что я — убийца. Пару занятий с наставником Райсом я сорвала, убежав из аудитории в истерике — воспоминания о использовании магии Тени причиняли невероятную боль. Я убегала, как девочка, забывшая, как держать себя в руках. Вспышки памяти жгли меня, как соль на свежую рану. Мне казалось — если я сотку новое заклинание, я снова увижу кучи пепла. Почувствую, как я убивала.

Тень резала меня изнутри. Страх. Сожаление. Раскаяние. Позже, маленькими шажками, спустя сотню занятий — мне удалось смириться и принять ситуацию, а позже — и вовсе удостоиться чести носить серебряные теневые татуировки.

Хаэль... Я не знаю, сколько жизней я ему должна. Благодаря ему мне удалось избежать Ауланнара — той серой пасти, где меч и суд переплетаются в одну петлю. Он сумел доказать элериарху и Рейлтану, что я не знала, что творю, что защищалась, как зверёныш, загнанный в угол. Да и возраст мой стал щитом — несовершеннолетних судили иначе, мягче, будто их грехи были ещё не до конца запёкшейся кровью.

Ауриэль Тенцзар тогда смотрела на меня, как на остриё ножа — тонкое, опасное, слишком острое для детских рук. Она молчала долго, будто взвешивала каждое слово. Потом кивнула — и взяла слово с Хаэля. Он поклялся быть моим опекуном, покровом, судьёй и щитом. Поклялся — головой. И она приняла.

В ту секунду с меня будто сорвали панцирь из вины и страха. Я дышала впервые за недели. Дышала — и плакала. Потому что эти две недели — они были как бесконечное падение. Я жила, сжавшись в комок. Жила, ожидая, что каждый шаг в коридоре — это шаг лигатов, что они войдут в Тихую башню и заберут меня. Не в Ауланнар — так хотя бы в темницу. За убийства. За то, что я выжила.

И знаете, если честно... я считала, что это было бы справедливо.

Да, ситуация была абсурдна. Да, я защищалась. Да, я сделала всё правильно — всё, что могла. Но вина не уходит только потому, что ты невиновен. Она ночами царапает тебе горло, пока ты засыпаешь, и шепчет тебе на ухо, когда вспоминаешь этот момент вновь и вновь. Я вспоминала об этом каждую грёбаную ночь. До боли в челюсти. До крика, который не решалась выдохнуть.

— Теперь я твой куратор, Айлин. — тихо произнёс он, смотря на меня из своего кожаного кресла. — Хочешь ты этого или нет.

— Спасибо. — я тихо кивнула ему, пряча невольно намокшие глаза.

Сейчас. Кабинет Эврена, но уже в Совете. Эврен под прицелом стрелы Айлин.

Если я права — я готова вновь пойти на страшный грех, преступление против человечества. Если я ошибаюсь — боги, пожалуйста, пусть я ошибаюсь! — буду вымаливать прощения, стоя на коленях перед Магистром.

Весь кабинет сейчас — как сцена, где я играю роль предателя, а он — просто зритель. Он не двигался, не выказывая более никакого удивления. Только перо в его руке застыло, как будто даже чернила в нём отказались течь, не желая марать пергамент до выяснения истины.

Уважение авторитета — это как яд, который можно принять за вино. Ты пьёшь, думая, что оно греет — а оно просто делает тебя медленной добычей. А мне нельзя быть добычей. Не теперь. Не перед ним. Ни перед кем больше.

— Ну? — мой голос треснул, как весенний лёд под ногами. Рука, натягивающая тетиву, еще сильнее задрожала — прицел стрелы сместился чуть вбок, к левой брови Магистра. — Заставь меня поверить. Или я уйду отсюда с тем, что предполагаю. И плевать, насколько оно верно.

Я всё ещё держала его на прицеле. И он всё ещё молчал, недвижимый, как скала посреди моря. И в этой тишине звенело что-то невыносимое — то ли раскаяние, то ли признание. Магистр не сразу заговорил, словно что-то буднично обдумывал, и стрела, направленная ему в лоб, совсем его не смущала.

Я ощущала, как дрожит тетива под пальцами. Дрожит не от слабости — от того, как долго она держала на себе этот вес: подозрения, обиды, страха... быть правой. Его молчание было почти мучением. Как если бы я стояла на краю бездны, и ветер звал меня прыгнуть — не обещая ни свободного падения, ни восторженного полёта. Хотелось крикнуть, глупо потопать ногами — чтобы он сделал хоть что-нибудь! Лучше бы он наорал на меня, проклял, начал защищаться теневыми заклинаниями — это была бы хоть какая-то реакция... но не это сухое молчание. Единственное, что он сделал — вновь накинул теневое заклинание тишины, развеянное в тот момент, когда Эльса и Ирис открыли дверь, чтобы уйти.

— Я не заставлю тебя поверить, — сказал он наконец. Его голос был ровным, но в нём слышалось эхо — как будто говорил он не только мне, но и самому себе. — Только скажу. А ты решай — стою ли я твоего доверия или нет. Задавай вопросы... Айлин.

Айлин. Дрожь пронеслась по моему телу — он произнёс это так, будто прикоснулся к тончайшему, хрупкому фарфору кофейной чашки — осторожно, почти не дыша, как если бы одно неверное слово, движение, могло всё разрушить в одночасье. Я замерла. Имя моё… Я не слышала его от него — вслух, вот так, в лоб — целую вечность. Он звал меня "Мирст", "госпожа Мирст", "трава в капюшоне", "пепельница", когда я тупила.... А теперь — Айлин.

Он положил перо на край стола, бережно, будто это был хрупкий артефакт, не чернильная вещь.

— Как ты объяснишь то, что в три часа ночи почувствовал теневой всплеск? В то время как я, у которой чувствительность к Тени выше — даже не пошевелилась? — я сдвинула брови, всё еще не ослабляя хватку на тетиве.

— Потому что ты, Айлин, тогда спала не одна, — тихо сказал он, на этот раз без промедления. — Ты была внутри тревоги. Внутри боли. А боль глушит всё. Даже магию. Даже Тень. Помнишь, в Круге я учил тебя внутренней концентрации и очищению разума перед призывом Тени?

Он сказал это так, будто знал, что творилось в моей голове той ночью. Будто был рядом, наблюдая, как я ворочаюсь под тяжёлым одеялом, не в силах дышать от тревожных мыслей. Не могу сказать, что ситуация в жизни была какой-то нестабильной, плохой — но нутро мою в ту ночь, по неведомой мне причине, действительно было неспокойно. Тогда накатила жуткая тревога, и я… то проваливалась в некрепкий сон, то просыпалась в поту.

— Чувствительность, — продолжал он спокойно, но в его голосе уже звучал лёгкий азарт, будто он всё ещё слышал отголоски того самого всплеска, — это не просто сила. Это… настройка. Тень говорит с каждым на своём языке. Ты — как лира, Айлин: способна чувствовать тонко, сильно, чисто, пронзительно. Но если в комнате вдруг разразилась гроза, заглушающая все звуки — даже самая прекрасная лира молчит.

Я недоумённо моргнула, пытаясь переварить услышанное. Это сейчас был комплимент? К щекам прилила кровь, но стрелу я не опустила — хотя тетива уже врезалась в пальцы ножом. Он поднял глаза. Медленно, как человек, который боится быть непонятым. И в этом взгляде не было превосходства надо мною. Только смиренное понимание. Как будто он тоже однажды не услышал Тень. Тоже однажды просто проспал самое важное.

— А я... — он вздохнул. — Я стар, Айлин. И ночами не сплю. И в этой ночной бессоннице, среди шелеста своих бумаг и тиканья часов, я услышал нечто, чего не должно было быть. Теневой всплеск. Вот почему я почувствовал. И вот почему ты — нет. Потому что я был спокоен, а ты — нет. Стресс, нервы — отравляют жизнь и ослабляют концентрацию.

Он не оправдывался. Он просто раскрыл передо мной свою ночь. — Почему не разбудил тебя? Не созвал Совет? Потому что всё было слишком... странно. Это не работа мага-новичка. Не ритуал из учебника. Это был почерк того, кто...

— А почему ты сразу не отправился в чёртову лавку, раз почувствовал всплеск? — прошипев, перебила я Магистра. Тетива все ещё была натянута.

— Я ждал до утра, потому что, если бы я пошёл в лавку ночью, я бы выдал себя. И тогда тот, кто это сделал, знал бы... что я что-то понял. И тогда, Мирст, у тебя был бы конкурент в желании меня убить — и он бы преуспел раньше твоего Велатра. А я хотел дать им подумать, что мы слепы. Что можно играть дальше. Надеялся, что они...он...или она — допустят оплошность, позволяющую вычислить тварь.

Он выпрямился в кресле, словно медленно поднимался из тени, что опасно нависла над Шарденом. Руки его лежали на подлокотниках кресла. И всё же — я не опустила лук. Не могла. Я все ещё боялась быть правой. Страх — он, как ртуть: вроде разделяется маленькими шариками, но каждый из них — яд.

— Ты видела кольцо, — предугадав следующий мой вопрос, проговорил он так ровно и спокойно, словно сам металл отданной Эльсе печатки прошептал это вместо него. — И ты знаешь, что все мы, члены Совета, носим одно и то же.

Я кивнула. Да. Я знала. Эти кольца из серебра — символ власти, магической присяги и древнего обета хранить равновесие Шардена. Но это знание не облегчало дыхание.

— Есть лишь одно отличие, — продолжал он, до сих пор игнорируя стрелу, направленную ему в лоб. — Оно... оживает в момент отклика. Каждое кольцо связано с носителем. С его дыханием. С его магическим следом. С его Тенью, если обладатель — счастливчик, которому откликнулась сама Этерна. Если бы это была моя рука, Айлин, — я вновь вздрогнула от звука своего имени. — Если бы я коснулся витрины с артефактом, если бы мой теневой отклик вызвал тревогу у фероновой вязи— ты бы не сомневалась. Ты бы увидела это сразу.

Он произнёс это с такой тяжестью, будто каждое слово было камнем, положенным на весы между нами.

— Ты чувствовала бы не просто вспышку, а… отзвук моего имени в самой ткани теневого заклинания. Ты бы узнала его. Потому что ты знаешь мою Тень. И потому что вызванный теневой отклик сам бы указал на меня, явив нам не просто часть тела — руку — а всего меня целиком, ведь моя магия, как бы странно это не звучало, знает меня. А нашего предателя — нет.

Он не смотрел на меня в этот миг — будто знал, что в моих глазах дрожит слишком много: и гнев, и вина, и тонкая, почти болезненная надежда на то, что он говорит правду. Что в этом странном спектакле, который я сама же и затеяла — я ошиблась в роли, и сыграла предателя, когда нужно было быть другом.

— Я бы мог снять кольцо, — добавил он тише, — но тогда феронова вязь осталась бы неизменной. Она не открылась бы мне. Она… не подчинилась бы. Понимаешь, теневая магия теневой магией, но — бюрократия, канцелярщина. Феронова вязь заклинания являет свои тайны только членам Совета и лигатам. Да, я, разумеется, гвардиан Карал Вельторна, но лигатовский значок не ношу.

Он посмотрел на мне в глаза прямо сквозь кончик стрелы — состоялась немая дуэль тьмы и пепла.

— Это не могла быть моя рука, Айлин. Потому что моя Тень не лгала бы тебе. Ведь ты, я уверен — не спутаешь её ни с чьей другой.

И в этот миг я действительно вспомнила: как давно в ночи, во время тренировочного боя в Тихом Круге, я однажды случайно подставилась под его заклинание — больше неприятное, чем опасное — и в моей голове тотчас раздался гул, как низкое пение звёзд. Разум прояснился, выгоняя все мысли из головы. Это можно было сравнить с уходом под гладь кристально чистого, холодного, свежего озера. Его Тень была ясной, как первый лёд на реке. Точной, как стрелка часов в Башне Совета. Холодной, как предательство лучшего друга. И этот отпечаток в лавке…определённо не принадлежал Магистру.

Дура. Какая же я дура! Неужели я не могла просто пораскинуть мозгами, вместо того, чтобы направлять на него оружие?!

Велатр и стрела с грохотом упали на пол. На пальце от слишком долгого натягивания тетивы — уже образовалась тонкая алая полоска крови. Я подняла виноватый взгляд на Магистра. Тот смотрел на меня в упор, и в лице его не было ни ехидства, ни превосходства, ни насмешки, ни злости. Лишь спокойное понимание.

— Хочешь, я дам тебе посмотреть свою память за ту ночь? Рискованное заклинание, но ты выдержишь. Передам тебе воспоминания через Тень — только позволь мне прикоснуться к твоей.

Я стояла, не дыша. Я верила ему. Холод прокатился от макушки до кончиков пальцев, словно меня окатили сирены ведром ледяной воды прямиком из Шарденского моря.

— Прости меня. — тихо выдохнула я, смотря в глаза Эврену Хаэлю. — Если сможешь. Я пойму любой исход моей выходки.

Я не была святой. Я не ждала оправдания. Это было как шаг в ледяную воду: ты уже знаешь, что замёрзнешь, что это ошибка, но всё равно ступаешь. Извинение — оно ведь не всегда про вину. Иногда — про боль. Про то, что ты сделал то, чего правда не хотел, но иначе поступить не мог. Про то, что выбирал между… правдой или догадками.

Я чувствовала, как дрогнул воздух между нами.

Извиняться — значит распахнуться. Не грудью даже, не горлом — всем внутренним. Показать, что у тебя внутри не сталь, не яд, а душа. Уязвимая, дышащая. Извиняться перед Магистром было даже страшнее, чем держать его на прицеле.

— Я горжусь тобой. — внезапно произнёс он, лукаво улыбнувшись и откинувшись на спинку кресла. По-настоящему, искренне улыбнувшись. Он умеет улыбаться? Вот это номер. Я и не подозревала о таком, думала, у него всегда такое лицо, словно он съел своего недруга на завтрак. Еще и сказал, что гордится мною, а я, на минуточку — направляла ему в лоб стрелу добрых двадцать минут. Что происходит? Я сплю? Или он убил меня, и мне это всё привиделось в предсмертной агонии?

— Требуется большая храбрость, чтобы противостоять своим врагам, но гораздо большая — чтобы противостоять своим соратникам. — мудро изрёк Магистр, всё так же улыбаясь. Искорки веселья заплясали в его глазах. — Я горжусь тобой. По причине того, что ты не побоялась лезть на рожон, подозревать собственного куратора — даже для того, чтобы решиться на эту мысль — требуется огромная смелость и уверенность в своих принципах. Я рад, что смог... воспитать... в тебе такие взгляды, такую честность, благодаря которой ты можешь копать под тех, кто находится выше тебя по иерархии. Поверь мне, многие люди даже подумать о таком боятся — работают на начальников-самодуров, терпят мужей-идиотов, родителей, которые давно поехали крышей и диктуют взрослым детям, как им жить...

Магистр опёрся на локти, положив их на стол, и засмеялся. Тихо, басовито — в этом смехе сочеталось всё — внутренняя сила, уверенность в себе — и он определённо не чувствовал себя проигравшим, хоть и был на мушке у своей подопечной добрых двадцать минут. Я, подумав, что Хаэль окончательно тронулся — позорно подобрала Велатр, стрелу, накинула плащ и приладила своё обмундирование за спину обратно. Щёки залило алой краской от слов Эврена.

— Я ещё раз повторюсь, что действительно горжусь тобой, каким человеком ты стала, какой сильной — и не только магически и физически, но еще и морально — ведьмой. Но, пожалуйста, попрошу тебя, госпожа Мирст — будь так добра, избавь меня в будущем от места под прицелом твоего лука. Договорились? — посерьёзнел великий-Пятый-Лик-Совета, кивком указывая на Велатр за моей спиной.

— Договорились. — кивнула я, позорно выходя за дубовую дверь тысяча сто одиннадцатого кабинета.

— Стой, — окликнул меня Магистр, что-то быстро подписывая на листе пергамента и вдавливая свою личную печать Магистра Тени в несчастный лист. Затем тихо шепнул заклинание, просушивающее чернила, свернул лист в свиток и запечатал его заклинанием. — Я направлю сейчас тенегласс стражам Академии, но — предъявите это им у ворот. В свитке — моя личная просьба допустить вас в Академию. Будут спрашивать ещё — скажите, личное поручение гвардиана Карал Вельторна, Эврена Хаэля. Пусть я и в отставке, но моё имя до сих пор много значит и вопросов, как правило, не вызывает. И просьбе Советника перечить вряд ли станут. Но про Совет заикайтесь лишь в крайнем случае — никто не должен понять, что вы — Асессоры.

Я молча кивнула, вернулась и приняла свиток из его рук, заботливо спрятав его во внутренний карман плаща.

Вслед мне вновь донёсся тихий смех Пятого Лика Совета, Магистра Тени, гвардиана Карал Вельторна — Эврена Хаэля.

Какой позор!

Я стояла в коридоре, ощущая, как уходит напряжение из мышц, как сердце замедляет свой шаг, возвращаясь к привычному ритму — не боевому, не настороженному. Просто человеческому. Мои гулкие шаги испуганным эхом прокатились по мрамору. В полумраке коридора, в витражных тенях, я вдруг почувствовала себя просто полнейшей дурой, которой по жизни просто повезло, и всё происходящее — чистая случайность и… точно. Дуракам везёт. А я определённо сегодня была дурой. Мои шаги зло стучали по ступеням, позорно сбегая вниз, к выходу из башни.

Столкнувшись с Плюшеттой, я вернула ей одолженный ключ — та гордо приняла его, повесив к тысячам таких же ключей на поясе. И как ей не тяжело, такой маленькой?...Определённо — миридская магия существовала, пускай они сами в этом отчаянно не желали признаваться.

У самого подножия лестницы меня ждала Эльса, нервно постукивая ногой по полу — она где-то успела переодеться, как и просил Хаэль. Сплетница сменила свой алый наряд на простую блузку и штаны, сверху накинув пальто. Огненные волосы она спрятала под изящной шляпкой с небольшими полями — весь туалет был выдержан в серых тонах. Не знаю, насколько эта импровизированная маскировка поможет нам избежать отпечататься в мозгах обитателей Академии, но, по крайней мере, мы сделали всё возможное — я, например, надела перчатки и накинула капюшон, чтобы не было видно ни кусочка татуировок и волос. Пораскинув мозгами, спрятала Велатр в стеновой нише, удобно попавшейся рядышком — тут он никому не будет нужен, ведь почти все знают, кто носит этот лук — а лишняя узнаваемость в Академии нам ни к чему.

— Ну и? Чем вы занимались там полчаса? — с напускной раздражённостью и нетерпеливостью спросила она, поднимая бровь с лёгкой ухмылкой. Макияж она тоже смыла — ёлки, даже рыжие брови закрасила в серый. Видеть Эльсу без неизменных алых губ и густо подведённых век было даже немного странно — но подлецу — всё к лицу. Естественной красоты у неё было хоть отбавляй — чего стоили одни глаза цвета весенней листвы.

— О, Эльса, — чему-то смутившись, буркнула я, поправляя перчатки. — Ничего. Обсуждали скучные теневые вещи. Какие заклинания я смогу использовать в случае чего, и всё такое... — самозабвенно врала я. Не потому что я хотела что-то скрыть, а потому что не хотела подрывать в глазах Эльсы бесспорный авторитет в лице Магистра. Ну и я не хотела, чтобы она думала, что я способна подозревать соратников — если Эврен смог отнестись к этому... весьма странно, пускай и положительно, я боялась предположить, какая реакция тогда была бы у Верин.

— Ну не хочешь говорить — не надо, — она в притворной обиде надула губы и прижала ладонь к сердцу, всем видом выказывая глубочайшее оскорбление. — Потом всё равно сама узнаю. И вообще, хватит болтать, шевели копытами — я, пока тебя ждала, все узоры в витражах пересчитала. Синих - тридцать один, красных – сорок четыре, жёлтых – пятнадцать, зеленых – восемьдесят пять, если тебе интересно.

Я прыснула — негромко, будто смех сам удивился, что вырвался наружу. Волнение и неловкость, навитые на каждом слове нашей беседы с Магистром, начали спадать, как вода после прилива, оставляя после себя лишь следы на песке. Спокойствие вернулось не сразу, но с каждым шагом сосредоточенность брала верх.

Мы вышли из башни под руку — и мир встретил нас ударом света, ослепительным, почти дерзким. Солнце, словно без предупреждения, вдарило хуком по глазам — ярким, резким, беспощадным. На поражение! Я зажмурилась и вскинула руку, заслоняясь, и взглянула вверх. Небо — чистое, как ярко-голубая, начисто вымытая заботливой хозяйкой, тарелка. Ни облачка. Ни капли сомнений.

Солнечный диск, идеальный и тёплый, висел высоко, словно был полностью равнодушен к тем теням, что ползали по улицам Шардена.

Ильдевирейские часы над нами подали голос — но на этот раз не величественным боем, а тонкой, изящной мелодией.

Она струилась, как звук ловцов ветра, подвешенных в лавках на Туманной площади — звенящая, почти хрустальная, будто время решило немного поиграть, прежде чем вновь стать строгим. Десять тридцать.

И стрелки замерли в этом утреннем миге, как два танцора в идеальном пируэте. По нашей маленькой традиции, а именно — минуте молчания в моменты получасового звона часов — мы постояли. Подумали о своём. Помолчали.

Знаете, одно дело — найти в жизни человека, с которым можно смеяться, веселиться, дурачиться, бегать по лужам под дождём или делить тёплую булочку на двоих. Но совсем другое — найти того, с кем будет уютно молчать. По-настоящему. Без напряжения, без надобности срочно заполнять тишину словами, лишь бы не было неловко. С кем тишина — это не дурацкая пауза, а пространство. Не пустота, а присутствие. Молчание — оно ведь тоже разное бывает — бывает тихое, умиротворённое, бывает тревожное, бывает скучное, бывает обиженное, возникающее в пылу ссоры.

И с тех пор, как такой человек появляется в жизни, она будто меняет цвет — становится глубже, мягче. Как вечернее небо после долгого дня. Или как чай, который постоял в чашке ровно столько, сколько надо, чтобы раскрыть аромат.

— Чаю? — после окончания часовой песни, как ни в чём не бывало, спросила Верин, едва ли не облизываясь в сторону лавки Лавра. Да, действительно, пока мы были в тысяча сто одиннадцатом кабинете — немного распогодилось, солнышко пригрело еще сильнее, но было всё равно ощутимо прохладно. Я молча кивнула — о, чай из плачущей мяты сейчас был бы очень кстати! Помимо волшебного вкуса, мята всегда здорово проясняла разум и успокаивала. Мы свернули к лавке Лавра, пересекая... какую-то непривычно тихую Туманную площадь.

Лавр на этот раз встретил нас без слов. Лишь кивнул нам как-то удручённо. Что произошло за эти полтора часа в Иль-де-Виреле? Нехорошее предчувствие царапнуло горло.

— Эй, Лавр, — настороженно начала Эльса. — Ты чего такой поникший?

Я не успела кинуть взгляд на плачущую мяту в баночках, как Лавр уже принялся заваривать нам её, тихо вздохнув и отвернувшись к нам спиной.

— Миридская служба доставки газету принесла, — картонным голосом изрёк Лавр, бросая в чайничек пару долек лимона. — Вернее, принесла-то давно… а прочёл аккурат после вашего ухода утром. Девочка. Совсем еще молодая... Студентка Академии. Сбросилась вчера с башни, горе-то какое... молодые умы начали гибнуть... что же будет... — начал он причитать, нарезая лимон так, словно это он был виновником произошедшего и лично сбросил девчонку с башни.

Неприятно, наверное, да и как же глупо было бы умереть от лимона... я тряхнула головой, отбрасывая идиотскую мысль.

— А.., — понимающе протянула Верин.

— Мы знаем. — тихо изрекла я. — Страшная потеря. — я не стала раскрывать всех карт, присаживаясь за чайную стойку. Эльса упала рядом — хотела привычным движением поправить волосы, но шляпка помешала. Я невольно улыбнулась — порой привычки ох как сильно выдают, если хорошо знаешь человека!

Тем временем, Лавр заварил для нас чай и поставил перед нами два стаканчика. Затем недоумённо оглядел Эльсу и молча изогнул бровь, блеснув своими очками-половинками — яркий блик с золотой оправы тепло щекотнул мои ресницы.

— Эльса, — начал чайный мастер, нахмурившись. — Я ж тебя видел с полтора часа назад. Ты... имидж что ли решила сменить? — мирид повертел головой так и эдак, рассматривая ныне серую подругу.

— Да, — махнула она рукой, прихватывая щипчиками из вазочки с сахаром пару кубиков и отправляя их на верную смерть в кипяток. — Не обращай внимания, это ненадолго. Завтра я вновь вернусь покорять сердца и ослеплять посетителей твоей лавки. — обольстительно осклабилась подруга.

Лавр задумчиво хмыкнул, спрятав улыбку в усы. Нда, если новость уже в газетах — следовательно, скорее всего... Мысль мою перебил гулкий звон колоколов, ворвавшийся на улицы стремительным вихрем. Звонили все колокола города — со храмов Мирас, Ферона, Вейлана.... но ближайший к нам был как раз в Шарденской Академии. Злополучная колокольня. Зачем колокольня в Академии, спросите вы? А кто будет незадачливым студентам возвещать о начале и окончании урока? Только теперь, вместо невинного и нежеланного звонка, возвещающего о начале урока, этот колокол нёс траурную весть.

Мы синхронно, как и все остальные посетители чайно-книжной лавки, разбросанные кучками по маленьким столикам — повернули головы к выходу из лавки, смотря на улицу через огромные окна.

Там, на Туманной площади, под протяжный, величественный... скорбный, бой колоколов — на каждом фонаре, на каждой крыше вмиг возникли, расстилаясь шёлковым полотном, мириады черных лент и флагов. Народ в чайной ахнул, словно в дешёвой комедии, и принялся перешёптываться, а мы с Эльсой молча переглянулись.

Видимо, в этот момент Рихтарж Иль-де-Вирела, Майэ Секали, Четвертый Лик Совета, шепнула в своём кабинете заклинание, воссоздавая невероятной красоты и реальности иллюзорное, пусть и скорбное, но, определённо — чудо — на всех улицах города.

За окном — торговцы открыли двери лавок, жильцы центральных улиц высунулись из окон, вышли на миниатюрные балкончики — и все, как один, смотрели на черные ленты и флаги. Чёрный — цвет утраты, темноты, поглощающей человека после смерти. Тихий шёпот чайных почитателей устал деревянный пол, Лавр тихо вздохнул, а за дверью — Туманная площадь безмолвствовала. Все, пребывая в болезненном, скорбном единстве, молча рассматривали траурное, печальное убранство, отдавая последнюю дань уважения погибшей. Смерти не от старости, не от болезней, не в своих постелях — были в Иль-де-Виреле огромной редкостью, а здесь... такой громкий случай, который объединил сердца народа. Среди шепотков сзади еле-еле можно было различить "такая молодая..." "вся жизнь впереди..." "так жалко..." "ох, как теперь родителям-то жить..."

Я подхватила свой стаканчик чая и тихо шепнула Эльсе — "Пойдём." — та, кивнув на прощание Лавру и расплатившись, последовала за мной к выходу. Мы прошли мимо полок с чайными коробочками, мимо книжных стеллажей, где запах чернил, старой бумаги, пыли, смешивался с ароматами трав, и вышли вон. Колокольчик на двери, когда мы выходили, вторил своим огромным братьям, тоненько, но гордо звякнув — хотя мне показалось, что даже его тихий звон полон грусти.

У выхода из лавки мы снова постояли. Помолчали. Попили чай, вслушиваясь в тревожный, грустный бой колоколов — песнь эта была горестная, траурная, как плач матери по погибшему дитя. Черные ленты колыхались от лёгкого ветерка — тяжёлые, как траурные мысли, и при этом невесомые, словно сама смерть прошла мимо и обняла город своими тенями, как бы напоминая: вы все смертны внезапно. Ленты и флаги ниспадали с крыш, фонарей, балконов, как горькие слёзы матери, пролитые под издевательски ярким, светлым небом. Иллюзорная магия богини Мирас, вытканная с ювелирной точностью, с душой. Слишком красивое прощание... как будто пытались попросить прощения, отдать последнюю дань уважения. Но за смерть молодого ума не извиниться красотой. Не воскресить заклинанием.

На Туманной площади было тихо — люди стояли маленькими кучками и по одиночке, тихо перешептываясь, словно боясь разговорами в полный голос нарушить ныне отчаянно горькое единение Иль-де-Вирела. Гулкий, медленный, протяжный бой, он звучал как разбитое сердце, умывающееся кровавыми слезами. Я прищурилась, всматриваясь в колеблющиеся тени под ногами прохожих. Смерть в Иль-де-Виреле — редкость. Здесь лечили, любили, оберегали. Здесь студенты, молодёжь прокладывали свои пути, а не закапывали их, едва начав. Но вот — совсем юная девчонка. Студентка. Будущая высококлассная магичка Вейлана, одна из нас. Теперь Лиана Тарен — всего лишь прошлое. Теперь — имя, написанное серебром Этерны на траурной ленте.

Где были наставники? Где были друзья? Что такое услышала она от нас — от взрослых, от мудрых, от тех, кто должен был оберегать? Что мы не заметили? Что заставило её совершить такой жуткий поступок? Ведь из каждой ситуации всегда был выход. Кроме той ситуации, где ты мёртв.

Эльса стояла рядом, не глядя на меня, но я знала, что её мысли похожи на мои. Верин нервно пила чай, перекладывая стаканчик из одной руки в другую, а глаза её смотрели на башню, что едва была видна в отдалении, как игла, протыкающая облака. Колокольня Академии Шардена. Место, где время должно было говорить о жизни, новых началах, знаниях — теперь навеки стало памятником смерти. Ох, сколько столетий же будут студенты пересказывать друг другу эту байку о студентке, сбросившейся с неё... жаль, что это не выдуманная история, а реальная жизнь.

Ветер качнул чёрные полотна, и одно из них — тонкая, длинная, неумолимо чёрная лента — сорвалось с фонаря и, словно ожив, мягко опустилось мне под ноги шёлковой змеей. Я подняла её — и та тут же рассеялась. Неудивительно, ведь это — иллюзия. Но смерть таковой не была. Смерть была до ужаса настоящей. “Чёрный — не просто цвет смерти. Это напоминание. Это зарубка на самом времени. Это след, который нельзя убрать даже самой сильной магией.”

Мы шагнули в сторону Академии, оставляя за спиной тишину Туманной площади. А колокола всё звонили. Протяжно. Печально. Как голоса тех, кто ушёл — и просил, чтобы их услышали. Мы шли молча, и по пути я не могла оторвать взгляда от флагов — будто в каждой струе чёрной ткани был запечатлён отголосок падения молодого тела. И пока город склонял головы, я, зная правду, ощущала за этим трауром ещё и что-то... скрытное. Словно траур, опустившийся на Иль-де-Вирел, был только началом... и был далеко не последним трауром. Эльса молчала. Говорить, прерывая бой колоколов, было как-то неуместно, да и что тут скажешь?

Я повернула голову, отвлекаясь от созерцания флагов, и взгляд мой упал на здание, что виднелось уже совсем рядом, в конце широкой улицы, уходящей от Туманной площади. Шарденская Академия. Сердце знаний, гордость магической столицы Шардена, сверкающее окно в будущее.

Здание Академии возвышалось подобно замку, но без готической мрачности — напротив, оно напоминало мечту архитектора, увиденную во сне на рассвете. Оно было выстроено из светлого известняка с мягкими розово-золотистыми прожилками, которые сейчас, в октябрьском солнце, казались ожившими золотыми змейками, лениво ползущими по фасаду, греющимися на камне, как домашние духи знаний.

Густо обвитая вечнозелёным плющом крыша — глубокого изумрудного цвета, с редкими вкраплениями глянцевых оранжевых листьев, будто осень касалась её кистью, но не решалась испортить — выглядела как сахарная посыпка на кондитерском чуде, тёплом и уютом накрывая остроконечные фронтоны. Сквозь зелень проглядывали резные водосточные трубы в виде звериных голов, из пастей которых при дожде текли ручейки дождевой магии.

Главный фасад академии был украшен аркадой с высокими, тонкими арками — прозрачными, как дыхание на стекле, устремлёнными вверх, словно сама архитектура здания стремилась к знаниям, к свету, к тем звёздам, что дремали над городом. Каменные колонны были украшены резьбой: виноградные лозы, стрекозы, колосья — будто Академия, несмотря на свой чин, отчаянно любила лето и гедонизм. По краям фасада возвышались четыре башни — словно пальцы сложенных в молитве рук: Библиотечная башня, с витражными окнами-розами, сквозь которые золотой свет проливался на пыль древних фолиантов, играя цветными пятнами на полу, как рассыпанное волшебство. Башня мужского общежития, обвитая плетущимися розмариновыми лианами, источавшими тонкий пряный аромат, особенно по утрам. Я с удовольствием втянула носом их пряный аромат. Башня женского общежития, с множеством маленьких и уютных балкончиков. А в нишах у женских окон цвели зимние жасмины — магически сохранённые вечноцветы.

И западная колокольня, некогда гордая, теперь — злополучная. Отныне и вовек — злополучная, новый предмет страшилок и студенческих баек. Она всё ещё отбрасывала длинную тень на внутренний двор, будто знала, с чего начался её новый век — век тревоги. Вдоль стен тянулись тенистые аллеи из кипарисов и самшита, а между ними — аккуратные клумбы с вечнозелёным вереском, иссопом, серебристым шалфеем. Воздух был наполнен смесью пряных трав и осеннего тепла, ещё не ушедшего, благодаря яркому солнцу — всё было словно на краю между летом и забвением, но в этом краю было по-особенному спокойно. Обычно. Но не сегодня.

Звон колоколов прекратился. Мы подошли к воротам. Они были высоки — двустворчатые, из темного дуба, инкрустированные старым серебром, где линии защитных и охранных заклинаний извивались, словно ручьи по стеклу. Над аркой, в камне, был вырезан герб Академии: на резном щите из лунного камня изображены песочные часы, в которых вместо песка — струящаяся нить света, переходящая из верхнего сосуда в нижний. В основании герба вырезан девиз на старом языке: “Scientia est lumen in tenebris” — знание — свет во тьме — припомнила я. Верхушка герба украшена стилизованным изображением ветви тиса, вечнозелёной, с серебряными ягодами, — символом памяти и выносливости. А по бокам — два стража: ворон и змея, как символы мудрости, наблюдения и перерождения знания. Сегодня над этим гербом был натянут чёрный вуаль-полог, струившийся вниз, как траурная накидка, — и от этого даже яркий солнечный свет казался тусклее.

Перед вратами стояли два лигата — стражи академии, в строгих доспехах: ярко-синие плащи, украшенные гербом Шардена — вышитое серебром око, заключённое в круг. Их кирасы отливали блеском отполированного металла, а надплечники угрожающе устремлялись к небу. На поясах у них были прилажены синие ремни, в которых дожидались своего часа мечи в ножнах. Под шлемами виднелись молодые, но уже уставшие лица. Один из них приподнял шлем, и в его глазах, при виде нас, мелькнуло нечто похожее на злое сожаление.

— Без особого разрешения ходу нет! — гаркнули лигаты в унисон, как по уставу. Ни тебе «здравствуйте», ни «с какой радости две подозрительные девицы шатаются к Академии в разгар траура». Только чётко, как грубым сапогом по брусчатке.

Эльса озадаченно хлопнула ресницами, посмотрев на меня — ей-богу, лиса, застуканная в курятнике.

— Так вышло, — фыркнула я в ответ, доставая свиток Магистра из плаща. — что разрешение у меня как раз-таки есть. — я протянула стражу лист бумаги. Свиток хищно вырвали из моей руки, как будто я только что предложила им билет на бал в Гвардейский зал, но с налётом подозрительности. Один из стражей, недовольно прищурившись, начал изучать документ так, будто собирался потом сдавать по нему экзамен на третий уровень допуска.

Свиток дрогнул, сбросив охранное заклинание, вспыхнула теневая печать. Кажется, это была та самая странная магия, которой баловался Карал Вельторн — не зря, значит, слухи ходили! Лигат нахмурился, вгляделся в подпись магистра, и по лицу его пробежала тонкая тень то ли уважения, то ли лёгкой паники.

— Ха, вот ещё, — пробурчал он, повертев свиток, осмотрев оборот, прочитав вверх ногами, даже постучал костяшками по пергаменту, словно ожидал, что он заговорит или взорвётся. Потом, не удовлетворившись, передал напарнику — и всё пошло по кругу. Я в это время разглядывала стены Академии, считая золотые прожилки на фасаде, словно это были не следы мрамора, а трещины в собственной выдержке. Эльса вела себя менее сдержанно — хихикала, прикрывая рот рукой, будто наблюдала представление под названием «два параноика в доспехах против свитка от Магистра».

— Чай, настоящее. От Магистра. Советника. — наконец проронил первый, свернув свиток с видом человека, который только что пережил магическую операцию на мозге. — Это побудет у меня. — И только попробуйте тут что-то натворить! — добавил он, уже набирая официальный тон. — Поручительство Советника — не индульгенция. Перед законом все равны!

— Да-да, разумеется, — пробормотала я себе под нос.

— Вот кретин! — тихо прошипела Эльса, поравнявшись со мной.

— Гвардиан… Магистр Теней еще минут двадцать назад прислал тенегласс насчёт вас двоих. Проходите, — наконец заговорил второй лигат, тоном чуть мягче, но с тем самым выражением лица, которое у людей бывает, когда они вынужденно выдают ключ от дома соседу, которому не доверяют даже свои комнатные растения. Ох, ну и на каких же замечательных птичьих правах мы тут сегодня!

Страж повозился с замком на воротах, прошептал заклинание — и о, чудо! Один вздох старых металлических петель, щёлк — ворота с гулким стоном защитных заклинаний начали распахиваться. Механизм сработал медленно, с надменной важностью, будто и сами створки недоумевали, почему вот этим двоим открывают путь туда, где обычно ступают только серьёзные, уважаемые маги и достопочтенные студенты. Я кивнула стражам — не в качестве благодарности, а чисто формально. Бюрократия убивает людей! Ненавижу бумажки.

Мы переступили порог, и ворота сомкнулись за спиной с глухим эхом — как приговор, как крышка гроба. Перед нами раскинулся внутренний двор Академии — прежний сад света и голосов, ныне притихший, словно монастырский клуатр после панихиды. Здесь, где обычно шумели, спорили о формулах, сплетничали, цитировали старые хроники и по утрам, забыв про завтрак, бегали к фонтану студенты, — теперь витала тяжесть, влажная и плотная, как осенний туман над болотом.

Вдоль аллеи, что вела к главному входу, выстроились статуи богов — Вейлан, бог стихий, словно опустил голову, и в камне тень на его лице казалась глубже обычного; Вельторн — его не считали богом как таковым, он был одним из самых первых воинов Шардена, в честь него и был назван Карал Вельторн — будто сильнее сжал меч, а трещины на его мраморной груди напоминали рубцы на чьей-то душе; Этерна — хоть и теневиков не жаловали, ой как не жаловали; но когда-то давно обучали их в Шарденской академии — смотрела в небо — в том взгляде читалась безысходность, от которой хотелось отвернуться. Богиня Мирас — милостивая женщина, покровительница целителей и иллюзий в скорбном, молитвенном жесте, сложила руки на груди. Ферон, бог созидания, познания, механизмов — как-то озлобленно смотрел на шестеренки, парящие рядом с ним в воздухе. Цветы у ног статуй были свежими, но скорбными — много хризантем, омелы, траурных венков из вереска и кипариса. Больше всего букетов лежало у ног Вейлана — всё верно, ведь Лиана Тарен была стихийником. Неплохим магом воздуха — вспомнила я утренние слова Эльсы. Воздух пах землёй и кадилом. Иногда тишину двора разрывал звонкий плеск воды — фонтан ещё работал, но звучал как-то странно: будто не радостным журчанием, а чьим-то тихим всхлипом.

— Тоска, как она есть, — буркнула Эльса, поёжившись и поправляя шляпку. — Даже у богов лица более добрые, чем у тех засранцев на входе.

Я, нервно хихикнув, вгляделась в окна академии. Большие, сводчатые, они напоминали глаза, которые смотрят из темноты. Камень фасада был тот же — золотистый известняк, отполированный до зеркального блеска за века, но и он словно потускнел, взял на себя общий траур. Когда мы подошли к высоким, украшенным глифами дверям, они открылись без звука. Никакого зычного "добро пожаловать" от мирида — Хранителя Академии, никакой дрожи магии в воздухе и гомона студентов. Только тихий, вязкий полумрак, как будто Академия сама не знала, хочет ли она нас здесь видеть.

Холл встретил нас тяжёлым воздухом и тихим эхом чужих шагов. Пол из серого камня, с золотыми россыпями инкрустаций в виде звёздных карт, казался холодным. Над головой висели роскошные хрустальные люстры, но свет их был приглушён — будто сами светильники скорбели. У стен стояли ученики — молча, парами, тройками, как на похоронном сборе. Говорили шёпотом, как в храме. Кто-то держал в руках свитки, кто-то цветы. Один из юношей уронил платок, и не поднял — просто смотрел на него, как на знак. Комичности происходящему добавляла их милая, нежно-розовая форма с золотыми пуговками — такой она была испокон веков. В тон фасаду Академии.

Студенты мужского пола всегда недовольно ворчали, а девчонок эта колористика абсолютно не смущала. По прилежности и чистоте формы сразу можно было вычислить, кто на каком курсе — у первокурсниц и первокурсников форма всегда идеально отглажена, рубашка ровнёхонько заправлена в брюки или юбку, всё накрахмаленное!

А у тех, кто постарше — воротники по-залихватски расстёгнуты, рукава закатаны, юбки аккуратно, но смело подрезаны покороче, кое-где пуговиц уже не хватает — вот не зря говорят, что порой одежда может рассказать о человеке если не всё, то многое. Я кинула взгляд на студента, который уронил платок — растрёпанные волосы, мятая рубашка, воротник распахнут — четверокурсник, не меньше. Тот поймал мой взгляд и внезапно подмигнул мне, пятернёй растрепав свои светлые волосы еще сильнее. Я вооружилась в ответ тонкой, как стилет, ухмылкой, хоть это было и ужасно неуместно.

— Знаешь, — прошептала Эльса, осторожно ступая, словно боялась потревожить невидимую тень, — Я же училась в Академии. здесь никогда не было так тихо. А теперь...

— А теперь ощущается как те самые секунды шока после полученной от друга пощёчины. Или — затишье перед бурей, — отозвалась я, чувствуя, как под рёбрами скапливается ледяной ком. В Академии будто что-то умерло, и это что-то было больше, чем просто одна студентка.

Мы остановились у мраморных ступеней, ведущих к разным крыльям Академии. Здесь расходились наши пути — словно два ручья, что текли рядом, но теперь должны были вплестись в разные русла чужих коридоров, чужих историй.

— Итак, я тётка Лианы, — тихо начала она, как бы примеряя на себя роль, словно чужое платье. Голос её стал мягким, чуть дрожащим, как траурный флаг на ветру, и я почти услышала, как в нём затаилось несказанное горе. — Придумай мне имя. Надо поговорить с подругами. Выяснить, с кем она вообще общалась, как вела себя… С кого же начать? — она прикусила губу — точно сладкоежка, подбирающая первую ложку из сладкого десерта. Выбор стоял между каким-нибудь преподавателем и вон той стайкой девчонок, что посматривали на нас исподтишка, пряча интерес за будто бы ленивыми, грустными взглядами.

— Ещё и пробраться в её комнату... Надеюсь, у неё была соседка. Если не выйдет, надо где-то найти мирида, заведующего всем этим мероприятием, и слёзно выпросить у него информацию, — добавила Эльса и вздохнула так, словно собиралась не на допрос, а на похороны, где она — единственная, кто ещё верит в воскрешение и жизнь после смерти.

— Как насчёт Этерны? — так же тихо ответила я, переглядываясь со взъерошенным студентом, что уже откровенно пялился в мою сторону. Будто я была не гостем Академии, а загадкой на экзамене, которую он отчаянно хотел разгадать. Н-да, сейчас было не до заигрываний — как бы ни хотелось спрятаться в чьём-то взгляде от мрачной работы, что ждала нас.

Серая шляпка рядом возмущённо засопела, как закипающий чайник на плите у капризной старушки, и легко стукнула меня в плечо, точно наставляя — «соберись, девочка, мы тут не чаи гоняем, мы на работе». Я не выдержала и тихо хихикнула, как школьница в храме. Вернула на несостоявшуюся Этерну взгляд и внутренне пообещала себе держать серьёзность хотя бы пять минут подряд.

— Ладно. Перебор, — кивнула я, как болванчик в лавке сказочника. — Ирина? — предложила я. Имя простое, как свежий хлеб, ничем не выделяющееся, зато тёплое, родное. Располагающее. Знакомых Ирин у меня не было — но в Иль-де-Виреле оно звучало достаточно часто.

— Хм, — новоиспечённая Ирина удовлетворённо кивнула, будто попробовала вино на вкус и нашла его достойным. — Мне нравится. Отличное имя.

И всё. Роль была выбрана. Маска наделась. Ирина родилась, и с ней — новая ложь, тонкая, как шёлк, но прочная, как паутина.

— Только не переборщи с драмой. И постарайся не уронить шпильку в чью-нибудь душевную рану, — хмыкнула я. — А мне... нужно найти её родителей. — я вздохнула, уже представляя, какой это будет морально тяжёлый разговор. — Надеюсь, не придётся апеллировать положением Совета.

— Всё ясно, капитан. Разойдёмся на три часа. Потом встретимся у статуи Вейлана. Если Академия, конечно, не решит нас проводить к берегам Этерны, — она усмехнулась, но глаза оставались серьёзными.

Мы разошлись в разные стороны, и, когда я оглянулась, Эльса уже шла вдоль колоннады, как артистка, знающая: её роль началась, а зрители — в шаге.

Интерес взял верх, и я спряталась за колонной, нагло решив подслушать. Подол пальто псевдо-Ирины легко касался земли, а в глазах сверкало ровно столько скорби, сколько требуется, чтобы поверили. У колонн стояли две девочки — одинаково стройные, в розовых форменных жакетах с золотыми пуговками, как из театрального реквизита: свежевыкрашенные стекляшки сверкали, юбки идеально поглаженные, без единой складки. Прилежность с головы до ног, с ненавязчивым ароматом крахмала.

— Доброе утро, милые, — Ирина-Эльса заговорила прежде, чем они успели сделать вид, что не заметили незнакомку. Голос её был тёплым, как пар над чашкой ромашкового отвара. — Простите, не подскажете… я совсем потерялась в этих коридорах. Где у вас женское общежитие? Там раньше жила моя… — она сделала крошечную, идеально выверенную паузу, — племянница. Лиана.

Девочки обменялись взглядами. У той, что была повыше, дёрнулся уголок рта. Вторая, с круглым лицом и аккуратным пробором, чуть склонила голову.

— Лиана... Тарен?

— Да, да, — Ирина-Эльса нервно кивнула, как будто имя только что резануло ей сердце. — Вы её знали?

— Соболезнуем вам... страшное горе. Пусть нежные ветви Леса Мирас укроют её душу… Мы с ней… ну, не особо, — первая торопливо спрятала руки за спину. — Она жила недалеко от нашей комнаты, но почти всегда была одна.

— Да, она такая… была замкнутая, — подхватила вторая, обнимая себя руками — защитный жест. — Вежливая. Приветливая. Но… тихая.

— Пусть нежные ветви Леса Мирас укроют её душу, — шмыгнув носом, вторила Ирина-Эльса. — Ах, я так и знала, — липовая тётушка вздохнула, опуская взгляд, и добавила уже другим тоном, едва заметно игривым, с чуть заметной примесью горечи: — Вся в мать. Та, моя сестра, тоже молчала, как рыба. Хотя я, знаете, как гусыня на пруду — всех перекричу.

Вот артистка! Я хмыкнула, а девочки неуверенно захихикали, чуть расслабившись, и Эльса-Ирина тут же вплела новый крючок, лёгкий, почти случайный:

— А вы… первокурсницы?

— Ага, — с гордостью кивнула круглолицая. — Только в этом году поступили.

— Я так и подумала, — врунья улыбнулась. — По форме видно. У старших — вечно всё наперекосяк. А у вас — загляденье.

— Да что вы, пустое, — пробормотала вторая, краснея. — Нас за это ругают даже. Говорят, мы слишком стараемся.

— О, пусть только попробуют! — возмутилась Ирина-Эльса с неподдельной страстью. — Кстати… — она вдруг понизила голос, — никто же Лиану не обижал, нет? Она ведь не жаловалась? Вы не знаете? Мы, к сожалению, редко виделись... и общались последний раз в августе, прямо перед поступлением в Академию. Она так хотела здесь учиться... — актриса, играющая роль Ирины, всхлипнула, скромно утирая уголок глаза платочком, вытащенным — клянусь! — из рукава пальто.

Молчание. Короткое, но достаточно весомое. Одна из девочек чуть прикусила губу.

— Мы не уверены… — наконец выдавила первая. — Но... иногда она возвращалась очень поздно. Синяки под глазами. Постоянно дремала на лекциях.

— Ага, — вторая нервно тронула пуговицу. — И ещё она как-то говорила, что у неё ночное задание в Вечерней аудитории. Только никто из наших туда не ходил.

Ирина-Эльса кивала, не прерывая, впитывая каждое слово, как корни в сухой земле впитывают влагу.

— А у неё были подруги? Кто-нибудь, с кем она близко общалась?

— Хм... — первая помедлила. — Наверное, нет.

— Кстати… а с кем она жила? У неё ведь была соседка, да? — заинтересованно уточнила Ирина-Эльса.

— Ага, — тут же откликнулась круглолицая. — С Орнеллой. Орнелла Зинрей. Тоже первокурсница. Они, по-моему, даже в одну группу ходили на Травничество.

— Точно, — вторая кивнула. — Она, сейчас, наверное в комнате... горюет. Занятия отменили до конца недели.

— Орнелла, — повторила Ирина-Эльса, будто пробует имя на вкус. — Хорошо. Спасибо вам, мои хорошие. Вы просто золото, девочки. Я обязательно найду её.

Студентки хором попрощались с Ириной-Эльсой и указали ей путь, ещё раз выразив глубочайшие соболезнования. Фальшивая тётка Лианы взлетела по ступеням, и, заметив моё нехитрое убежище — подмигнула мне, направляясь в противоположную сторону. Теперь всё. Крючки расставлены, следы уводят к Орнелле, а в отношении золотых пуговок формы Академии уже что-то нарыто. Ирина-Эльса медленно ушла вдоль колоннады, как актриса, что успешно сыграла первую сцену спектакля, где правда прячется между строк, а ложь — гладкая, сыграна без сучка, без задоринки.

Я стояла у мраморных ступеней, глядя в спину Ирине-Эльсе, растворяющейся среди длинного коридора, словно лёгкий дым. Мой пульс бился тихо, но весьма настойчиво — будто отбивая ритм заклинания, что способно вскрыть саму суть происходящего — это было бы очень кстати сейчас, если можно было б просто шепнуть что-то и — о, чудо! — вот тебе готовая доска с заметками, уликами и виновным. Но, увы — мне предстояло найти родителей Лианы — единственных, кто мог рассказать правду о её последних днях. О том, как она жила, какой она была, и изменилось ли что-то.

Пораскинув мозгами, самым логичным мне показалось сначала пойти туда, где душа Лианы покинула тело — западная колокольня. Если бы мой ребёнок покончил с собой, я бы не успокоилась, самостоятельно не обследовав все уголки, закоулки, пылинки и щёлочки места, где это произошло. Вспомнив, как выглядит фасад Академии снаружи, я прикинула, куда мне нужно идти, затем потуже запахнула пальто, поправила перчатки и двинулась навстречу неизбежному — вряд ли в колокольню можно попасть изнутри Академии.

Почему-то мне казалось, что она не соединена с основным зданием, хоть и высилась башней — петлять по коридорам, тратя время, мне не хотелось, поэтому я сбежала по ступеням вниз и вышла из холла проверять свою догадку. Тяжелые двери хлопнули за спиной, и я подставила лицо осеннему солнцу — полдень. Пускай я здесь и совсем по мрачному, печальному, траурному поводу — как же красиво! Солнце пригревает фасад, золотистые прожилки мелькают то тут, то там, щекоча ресницы тёплыми бликами. Интересно, как вы считаете — видеть, подмечать красоту вокруг даже тогда, когда на душе так паршиво — это дар или глупость?

Ах, этот тонкий, болезненный парадокс — уметь видеть красоту, когда внутри бушует буря и мрак накрывает сердце... Тысячи раз я ловила себя на мысли: зачем мне этот дар — или проклятие? Когда сердце словно камень, обвитый колючей проволокой тоски, как можно позволить себе восхищаться красотой заходящего солнца, танцем падающих листьев или блеском звёзд на иссиня-чёрном небе? Это ли не глупость — искать свет в том, что вокруг, когда внутри — пустота, боль и обман?

Но, с другой стороны, разве не в этом спасение? В том, чтобы уцепиться за каждый перелив цвета в облаках, за запах выпечки, который принёс ветерок на хвосте, за красивый блик солнышка в луже — словно утопающий за последний глоток воздуха, когда вода уже доходит до губ? Я считаю, красота — это не просто украшение мира, это дыхание, которое напоминает: жизнь продолжается, несмотря ни на что. Не все способны её видеть и замечать в рутине повседневности, боли и негатива. Видеть красоту — значит не сдаваться, несмотря на, казалось бы, безысходность. Это как тихий шёпот доброй, израненной души, что молвит: «Эй, не грусти, всё ещё живо, всё ещё дышит. И ты еще дышишь.». Но и в этом есть своя жестокость — ведь чем больше ты замечаешь, тем больнее осознавать разрыв между внешним светом и внутренним мраком.

Так что это — дар или глупость? Наверное, и то, и другое одновременно. Дар — потому что красота — это спасительный маяк даже в самой тёмной ночи. Глупость — потому что иногда хочется закрыть глаза и уйти туда, где нет боли, где нет света, который так жжёт. В спасительную темноту. Но, знаете, в конечном счёте, именно способность видеть красоту в самые тёмные часы — и делает нас живыми. Даже если сердце плачет кровавыми слезами, глаза хороших людей всё равно ищут свет. Ищут хорошее, доброе, светлое. Я не понимаю тех, кто не видит красоты в узорах облаков, в дождевых каплях, стекающих со свежей зелени, в старичке, что кормит ворон зерном...

Ведь красота — порой единственное, что остаётся нам в холодном, жестоком мире якорем добра. Я, улыбнувшись мыслям, вдохнула упоительно свежего, холодного воздуха и двинулась дальше — прохлада стен Академии снова обняла меня своей немой тишиной.

Кипарисы протягивали ко мне свои ветви, словно желали обнять. Под ногами холодная брусчатка отражала моё напряжение, слегка охлаждая ноги сквозь подошву ботинок. По пути я ловила на себе взгляды редких прохожих — студентов и преподавателей, чей день только начался. Их лица были затянуты лёгкой пеленой усталости и скорби. Мало кто смеялся - в основном все очень тихо переговаривались, словно боялись потревожить витавшую где-то неподалёку душу Лианы.

Колокольня возвышалась на западном углу фасада, стройная и гордая, завершая ансамбль здания Академии. Её стройные линии подчеркивали стремление ввысь — каждая каменная балка, каждая тонкая арка были выточены с изяществом, напоминающим дыхание ветра в поле пшеницы, лёгким и свободным. Фасад с золотыми прожилками переливался в лучах полуденного солнца, и колокольня словно дышала этим мягким золотом, отражая стремление к свету, к знаниям, к тайнам, что хранились внутри.

Колокол — большой, из бронзы с лёгким зеленоватым налётом — висел под аркадой с резными растительными орнаментами, которые повторяли мотивы виноградных лоз на колоннах академии. Его звон был глубоким и мягким, не резким и не грубым, а таким, что напоминал зов к размышлению, напоминание о времени, которое здесь не просто меряется, а почитается как живое существо. Надеюсь, он еще долго не будет издавать траурного звона.

Подойдя к массивной деревянной двери колокольни, украшенной резьбой в виде переплетающихся ветвей и старинных символов, я остановилась на миг. Здесь, казалось, каждое дерево дышит памятью, каждое звено — хранит обещание. Я сделала глубокий вдох и вошла внутрь, готовая услышать то, что спрятано между звонами и тенями. Внутри колокольни — крутая винтовая лестница из светлого камня, с перилами из кованого железа, переплетённого изящными узорами — растениями и звёздами. Как же это красиво! Каждый мой шаг отдавался тихим эхом в глухой тишине башенки. Верхняя площадка колокольни открывала вид на город и академию, где крыши и башни сливались в мягкую симфонию форм и красок — здесь, на краю между землёй и небом, чувствовалась близость света, и лёгкий ветер, приносящий запахи трав с клумб и свежести вечера, казался песней, что соединяет прошлое и будущее в одно целое. Здесь, на верхней площадке, под самим колоколом, у оконного проёма без стекла стояла супружеская пара. Они. Точно они.

— Добрый день, — сказала я тихо, стараясь звучать как можно спокойнее. Но светловолосая женщина всё равно подскочила, испуганно вскрикнув — муж поддержал её, и оба воззрились на меня. И здесь я увидела в их глазах глаза моей вчерашней покупательницы в «Пеплотравах». Всё-таки это была она. Прах. — Меня зовут... Роза. — быстро пораскинув мозгами, я вспомнила розы на библиотечных окнах. — Я была немного знакома с Лианой — та приходила ко мне в библиотеку за книгами. — самозабвенно врала я, втираясь в доверие. — Пусть нежные ветви Леса Мирас укроют её душу. Мне очень важно узнать о ней. О том, как она жила последние дни. Понимаю, что это трудно, но, возможно, вы сможете помочь.

Леса Мирас — священное царство света и покоя, где души безгрешные обретают вечное прибежище. Там нет ни боли, ни тревог — только чистота и умиротворение, где каждый лист словно вздох чистой благодати, а воздух наполнен тихой молитвой богини, которая принимает души, как мать принимает ребёнка. В Лесах богини Мирас нет времени — лишь бесконечное сияние и тишина, в которой душа растворяется, сливаясь с вечной светлой гармонией. Это место, где забываются все тяжести жизни, где каждый шаг — к свету, и где царит вечная благодать.

Женщина кинула взгляд на окно, губы дрогнули, и в её покрасневших глазах вновь вспыхнул огонь боли.

— Вы кто? — спросила она осторожно, тихо, будто взвешивая мои слова и решая, можно ли мне верить.

— Я... — сделала шаг вперёд. — Я занимаюсь расследованием. Своим собственным. Хочу понять, что произошло. Мне нельзя просто так спрашивать — я понимаю. Я пойму, если вы отошлёте меня прочь. Но я хочу помочь Лиане, и… чтобы правда не погибла вместе с ней.

Они с мужем переглянулись, и он, чуть ослабив хватку вокруг жены, заговорил. Оба светловолосые, высокие, красивые, молодые... и теперь вынуждены переживать такое страшное горе.

— Меня зовут Варен, — басовито начал мужчина, краем рукава плаща утирая глаза. — Это моя жена, Мириэль. Лиана была нашим единственным, долгожданным ребёнком... вы правы, Роза, она очень любила книги. Часами могла за ними сидеть, по ночам гонял её, чтобы спала, а не читала при свете свечи... зрение ж посадит. — чуть сорвавшимся голосом произнёс он, а Мириэль всхлипнула, вытирая платком уголки глаз.

Ох, как же горько было за этим наблюдать! Как больно быть свидетелем чужого, безутешного, неуёмного горя, когда понимаешь, что ты здесь — бессилен. И никто не поможет — ни словом, ни добрым делом, ни поддержкой, ни заклинанием... как горько понимать этих двух потерянных людей, которые в одночасье потеряли свой смысл жизни. Их горе — как тихий гром, что не разрывает небо, но давит на сердце камнем, не даёт дышать, заставляет слёзы литься рекой, не смывая боль, а лишь растворяя её в холодной бездне.

Я стояла рядом, чувствуя, как внутри меня разбивается стекло жалости и бессилия. Мои слова сейчас будут пустыми звуками, что будут бесполезно биться в тяжелую пелену их утраты. Я — всего лишь прохожая на пути их трагедии, наблюдатель чужой боли, которая резала меня саму без ножа. Самое тяжёлое испытание — не страдать самому, а смотреть на страдания другого человека. И это горькое осознание — самое острое из всех ножей, что когда-либо пронзали меня. И всё же, в этом тихом разговоре, полном боли и потери, я ловлю отблеск их вечной любви, горящей, как звезда, что не гаснет, несмотря ни на что. Это — великая скорбь, и в ней — великая сила. Но сейчас, в этот миг, я лишь свидетель, одна среди теней, пытающаяся собрать осколки разбитой ныне души. Свидетель, который нагло врал, втираясь в доверие к скорбящим. На миг стало мерзко от себя самой.

— Последние недели... — голос Варена дрогнул, словно слова давились в горле. — Лиана стала другой. Она все чаще уходила в себя, писала письма... короткие, отрывочные. Которые мы едва могли понять. В них — страх, тревога, как будто она боролась с чем-то, что не могла назвать вслух.

Мириэль сжала ладони в кулак, тщетно стараясь сдержать слёзы.

— Мы пытались помочь ей, спросить, что случилось, но она лишь отстранялась. Говорила, что всё под контролем, но в письмах читалась боязнь... будто кто-то или что-то давило на неё в Академии. — тихо произнесла мама Лианы, потирая раскрасневшееся лицо.

Я смотрела на них и чувствовала, как невидимая сеть расползается вокруг Лианы — сеть лжи, страха и неизбежности.

— Она не говорила вам, с кем была или что узнала? Может, что-то, что её испугало? — спросила я, стараясь звучать мягко, чтобы не отпугнуть.

Варен покачал головой, плотнее запахивая чёрное пальто:

— Нет. Но однажды она запутанно упомянула «он». Сказала, что не может доверять никому, кроме него, что всё сложно... Мы не поняли, кто это. Мальчика у неё никогда не было, насколько мы знали, а мы всегда были семьёй... дружной, единой. — мужчина сдавленно выдохнул и сжал переносицу пальцами, отворачиваясь.

— Она жила с соседкой Орнеллой, да? Они часто приходили в библиотеку вместе. — отчаянно блефуя, продолжила я. — Может, та что-то знает?

— Орнелла? — Мириэль тяжело вздохнула. — Они были близки, действительно, но в последние дни Лиана и от неё стала отдаляться. Мы уже успели поговорить с ней сегодня, когда мы зашли в их... комнату, сообщить время похорон послезавтра. — здесь женщина мотнула головой, словно не верила своим собственным словам, но стойко продолжила. — Соседка сказала, что Лиана изменилась, словно кто-то, что-то проникло в её жизнь... наша девочка и так была тихоней, а в последнее время, по словам подруги, стала нервной, дёрганой, еще более замкнутой. Как мы так не доглядели-то... — здесь Мириэль всё-таки не выдержала и разрыдалась на плече у мужа, горько, протяжно, больно.

Тихо буркнув «примите мои соболезнования», я поспешила оставить родителей... бывших родителей наедине. Наедине с этим бездонным омутом боли, что разливался в их глазах и сжимал сердца, превращая дом в тюрьму без света в лице Лианы. Ведь момент истинного горя — он священен и интимен, как последний вздох, как тишина после грома, и не хочется выставлять его напоказ, не хочется делать из чужой потери спектакль. Мысленно сделав пометку в уме, что похороны — послезавтра, я тихо побежала по винтовой лестнице вниз. Плащ хлопал по голеням, словно подгоняя.

Варен и Мириэль — теперь уже бывшие родители, потерявшие часть себя в этом мире, и я — всего лишь гость, случайный прохожий на их разбитом пути. Быть рядом — это важно, но не мешать, не быть лишним. И я оставила их, позволяя плакать, горевать и, быть может, находить силы в этом молчании, в этом невысказанном понимании, которое сильнее любых слов. И в этот миг я поняла: горе — это не для чужих глаз. Это личный огонь, который надо прожечь в одиночестве.

Прах, я и так им наврала — во благо! — убеждала я себя, но чувствовала себя от этого абсолютно скверно. Стоило ли оно того? Рассказали ли бы они тоже самое незнакомке, или эта информация была эксклюзивной, для несуществующей библиотекарши, Розы? Брови сами по себе сдвинулись от недовольства собой — вроде и информацию добыла, а вроде — обманула родителей, потерявших любимого дитя...Хотелось помыться изнутри, очистить разум, мысли и язык. Внезапно споткнувшись на последней ступеньке винтовой лестницы внутри, я случайно выбила из неё камешек — он и так на ладан дышал, но моя стопа решила, что ему нужны перемены. Вот только меня это не порадовало, не позабавило, а окончательно разозлило, став последней каплей.

— Да твою же мать, — зло рыкнула я, пнув его куда подальше. Сделала я это зря — камешек оказался кусачим и больно ударил меня по ноге, словно хотел отомстить за то, что я изменила его привычную дислокацию. Я обозлённо зашипела, искры посыпались из глаз, усыпая звездопадом всё вокруг. И стало ещё хуже — чего это я тут разругалась в такой траурный момент? Еще и психанула, и красивую ступеньку испортила. Прахов прах. Я надулась, злясь на саму себя — дура психованная — и вышла из колокольни, аккуратно прикрыв за собой дверь и проверив целостность всех предметов отделки.

Я прислонилась к двери снаружи, прислушиваясь к тишине за спиной, где остались Варен и Мириэль. Глубокая, вязкая тишина, изредка прерываемая еле слышными всхлипами мамы Лианы. Конечно, они плакали. И неизвестно потом сколько часов просто сидели в молчании, не в силах издать ни звука. Это их трагедия, не моя, но прах бы побрал меня, если бы сердце не сжималось.

И всё равно — я солгала. Назвалась библиотекарем. Розой. «Во благо, во благо, во благо...», — повторяла я, как заклинание. Но благие намерения пахнут чёртовым пеплом, если за ними — ложь. А еще благими намерениями выстлана дорога в ад. Гнев на саму себя разгорался внутри, и я приложила холодные ладони в перчатках к лицу, чтобы немного остудить свой пыл. Да, наврала, да, дура, да, глупо — но ведь не для того, чтобы навредить? Что они бы мне ответили, если б я сказала «ой, знаете, я тут вообще просто так хожу всё разнюхиваю, потому что государственный переворот планируется, и нам важно во всех странностях разобраться!» — да ничего они б мне не рассказали. А теперь — я хотя бы знаю, куда двигаться. Пусть Эльса и разузнала это еще в тот момент, когда я подслушала её разговор со студентками, но зато я теперь знаю, что похороны послезавтра, и знаю, что Лиана в последнее время была подавленной. И что есть некий «он»...

Он. Как заноза в сердце — короткое слово, но сколько в нём противных, впивающихся щепок. Ни имени, ни роли, ни облика. Просто он. Может, это был преподаватель? Магистр, который оказался ближе, чем должен? Может причина её поступка кроется в банальной, неразделённой, девичьей любви? Прах, таких историй я слышала не раз — и чаще всего, они заканчиваются ой какой болью. Может, всё проще. Может, он разбил ей сердце. «Ой, прости, дорогая, между нами ничего не было, мы не можем быть вместе, и вообще — у меня есть невеста».

Я зло, по невоспитанному сплюнула на брусчатку, скрипнув зубами. Вспомнилось кое-что неприятное. Знакомая история. Плюнул, отвернулся, как делают это глупые мужчины, не ведающие, как больно бывает, когда твоими чувствами играют. Все проблемы — из-за мужчин! Ненавижу их.

Отбросив воспоминания, я задумалась дальше — а может — кто-то из нахальных студентов, тех, что вечно толпятся в холле вместо занятий, кидают взгляды, будто не учатся здесь, а пришли на охоту за юными девами. Как тот нахал из холла, который играл со мной в гляделки. А может, он — вообще не человек? И не любовник. И не враг. А что-то иное. Существо? Иллюзия? Призрак? Бог...?

Я задумчиво прижала ладони в перчатках к лицу вновь — размышления успокаивали. Ладно. Обсудим это все вместе вечером у Эврена. Итого мы имеем — Орнеллу, соседку Лианы, знание о том, что последние пару недель Лиана стала странной, имеем загадочного «его»... и что она никому не хотела доверять, кроме него.

— Чёрт побери, Лиана, — прошептала я, глядя на небо, сверкающее осенним солнцем. — Кем бы он ни был, он того не стоил, слышишь? Прах его побери.

И еще, по словам родителей, однажды она обмолвилась, что всё было у неё сложно. Какие у тебя могут быть сложности в семнадцать лет в самом лучшем городе Шардена, с богатыми родителями, в полной, любящей семье, дурочка?!

Зависть моего внутреннего ребёнка пробудилась и завыла злым волком. Я позавидовала. О, Этерна, как же я завидовала ей сейчас! Ей, которая могла бы сейчас спокойно жить свою жизнь, готовиться к экзаменам, а в конце года — уехать на каникулы в тёплый родительский дом, обнять маму, папу.... Я завидовала её глупости, её роскоши переживать, на её взгляд — невыносимое, но на самом деле — не пережив ничего по-настоящему.

Возможно, я не права, ведь я не знаю, что её довело до такого поступка, но... она ушла, потому что ей было сложно — но не невозможно. А кто-то...я...я бы отдала всё, чтобы прожить хотя бы день в её шкуре. Хотя бы утро — с мамой на кухне, с горячим хлебом, с материнской заботой. Ещё раз услышать её смех, увидеть, как папа целует её в щеку, прежде чем выйти из дома. Прах, да я бы душу вывернула, лишь бы увидеть свою мать ещё раз, услышать, как она произносит моё имя, пусть даже в гневе. Но она решила подвергнуть своих родителей такой страшной ноше, такому страшному горю — пережить собственное дитя. Потому что что-то пошло не так. Потому что... некий «он»...не сделал что-то важное. А мы теперь собираем по крупицам целую жизнь, которую она бросила столь небрежно, как бросают плащ на кресло.

Тихий стон злости сорвался с губ. Да что ж такое со мной! Разумеется, я знала, это неправильно — злиться на мёртвую. Я знала, что мои мысли — ненормальны. Я знала, что считаю неправильно, и что еще неизвестно, что случилось с Лианой на самом деле — может её вообще убили? Да, мёртвым полагается милость. Молчанье. Цветы. Но моя ярость всё ещё жила. Но всё-таки я не могла не злиться. Но больше — если всё-таки это самоубийство, я просто не могла понять, почему она это сделала?! Стоил ли этот «он» того? Пепел, может, я вообще уже не умею сочувствовать? Голова откинулась к двери, назад, больно стукнувшись о её железную, кованую петлю. Это немного отрезвило, пусть было и неприятно.

— Прах. — выдохнула я и зажала переносицу пальцами. Кожа на краях пальцев перчаток ткнулась в глаза холодом. — Прости, Лиана. — сказала я, будто бы она могла меня слышать. Будто стояла рядом. — Это, конечно, не по-человечески. Прости меня, и не слушай. Да укроют мягкие ветви леса Мирас твою душу, Лиана Тарен.

Но всё равно… она должна была жить. Конечно, она должна была жить. Я решительно оттолкнулась от двери, решив больше от греха подальше не взаимодействовать со зданием колокольни и осмотрелась.

Ведь Лиана погибла именно здесь... конечно, лигаты уже всё обчистили, и, если были какие-то важные улики — забрали. Этим делом будет заниматься Лаэрк Рейлтан и архонтер лигатов. Под колокольней была мягкая, чуть пожухшая осенняя трава. Очень определённо примятая в одном месте, аккурат под тем окном, где я врала о своей истинной профессии родителям Лианы. Тут не было крови — только сухая трава, хрустящие листочки и ветер, который пришёл сюда самым первым узнать, кто умер.

Было бы здорово вызвать теневой отклик... Пусть тут и нет заклинаний, но, может, можно было бы как-то просветить пространство? Как Эврен сделал это в лавке Черниля и Мотыля. Моих знаний здесь не хватало, и я рисковала очень сильно привлечь внимание бездумным использованием Тени. Надо бы обсудить это с Эвреном вечером — может, получится как-то потом вновь пробраться в Академию, да посмотреть место?...Или, может, нас от Совета лично попросят осмотреть? Всё-таки не рядовая кража кристальных булочек, как никак.

Я по широкой дуге обошла место, где еще вчера лежала Лиана — всмотрелась в траву, помедлила, посмотрела и так, и эдак — ничего. Рыться глубоко не стала, чтобы не привлекать внимания — пока достаточно и этого. Тем более, я не владела мастерством Ириса собирать улики в качестве камешков, как он это сделал в лавке у Черниля и Мотыля... додумался же. Понял ведь, сопоставил факты, подметил, что мы бы принесли на подошве грязь, а камешек был сухой... еще и запомнил, что уборку они проводили накануне кражи. Гений, не меньше. Я так не умею — вот теневые отклики — моя тема!

Отходить от колокольни было тяжело. Как будто она держала, магнитом манила к себе. Как будто сама Лиана — не отпускала.

— Прости меня, дитя, — прошептала я, смотря на примятую траву. — За Розу. За ложь. За правду, которую придётся вытягивать клещами. — и пошла прочь.

Я вернулась в Академию и пристроилась на лавке в холле — на улице всё-таки было прохладно, а ждать Ирину-Эльсу мне надо было еще как минимум часа два — время близилось к часу дня, а делать мне уже нечего, ведь я узнала всё, что можно было узнать. К студентам решила с вопросами не приставать — это прерогатива подруги. Родители, думаю, колокольню уже не покинут и с Эльсой не пересекутся... тем более, сказали, что уже были у неё в комнате. Точно! Отправлю ей тенегласс — может, она тоже уже закончила?

Выудив из многочисленных внутренних кармашков своего объёмного плаща крохотную стеклянную бутылочку, откупорила её и быстро нашептала в неё свое местоположение и то, что птичка в клетке. Тенегласс, подхваченный моим тихим заклинанием, тотчас стремительно поплыл куда-то прочь на поиски Эльсы.

Академия Шардена. Сколько о тебе шептались в Круге. Кто-то восхищался, кто-то презирал, а кто-то — как мой наставник Райс — говорил с настороженной вежливостью. «Академия велика, да не всем великая». Тогда я не поняла этого, а вот теперь начинаю осознавать.

Пол — серая гладь, прорезанная россыпью инкрустаций в виде звёздных карт. Золото тонкими линиями соединяет точки — как будто кто-то когда-то пытался зафиксировать порядок в хаосе. Красиво. Интересно, холодный пол или согрет кудесниками Вейлана? Я наклонилась чуть ближе, провела пальцами. Холод камня пробрал до костей. Странно. Обычно стихийные маги согревали стены Академии.

От скуки, ожидая ответ Эльсы, начала рассматривать люстры — огромные, хрустальные, как сплетённые из инея паутинки. Свет их был приглушён, совсем тусклый, и я с удивлением поняла, что это мне по душе. Иначе было бы как в ловушке: всё сверкает, всё сияет, и некуда спрятаться. Интересно, в них действительно врезаны алмазы, как сплетничали в городе? Или очередная академическая сказка? Голова затекла от любования потолком, и я поморщилась, возвращая взор в обычное положение, и заметила — по бокам зала — колонны, обвитые живым плющом. Слишком симметрично, слишком ухоженно. В Круге, да и в целом в Иль-де-Виреле, плющ рос, куда хотел — обвивал двери, упрямо лез в окна, однажды даже пророс через крышу. А здесь — как причесанный зверь, которому подрезали когти. Даже природу тут пытаются подчинить регламенту. Придушенный плющ — как символ этого места.

У стен стояли всё еще стояли студентами розовыми стайками. Шёпотом, почти как в храме, переговаривались между собой. Кто-то держал в руках свитки, кто-то — цветы. Взгляд зацепился за одного парня, что-то требующего от напуганной девушки — мятый воротник, растрёпанные светлые волосы. Вот и она, щель в фасаде — беззастенчивая молодость. Академия, может, и учит дисциплине, но юноши остаются юношами... О, прах... Я подумала, куда бы смотаться отсюда, чтобы не начинать с ним диалог — это же тот, с которым я... и зачем я только с ним в гляделки играла! Сейчас же пристанет знакомиться!

Только я начала по-змеиному сползать со скамейки в поисках другого убежища, нахал словно почувствовал спиной мой взгляд, развернулся... и глаза юнца сверкнули в полумраке, когда он заметил меня. Пепел! Совращение малолетних сегодня не входит в мои планы! Пацан уже вразвалочку направлялся ко мне, бросив птенчика-девчушку, когда я увидела скорбно спускающуюся по лестнице мою спасительную Ирину-Эльсу.

— Ирина! — вскочила я с лавки, окликнув её ровно на той громкости, чтобы это было прилично в трауре, висящем в воздухе, но и так, чтобы она услышала.

Ирина-Эльса подняла взгляд, чуть заметно нахмурилась, заметив студента, который уже практически поравнялся со мной — и спасительным вихрем подскочила ко мне, выхватывая моё бренное тело буквально из-под носа нахального щегла. Тот недовольно застыл, буравя подругу взглядом, а я вцепилась в неё, как в спасательный круг. Мы двинулись к выходу, оставляя малолетку за спинами — я, конечно, понимаю, что хороших кобелей щенками разбирают, но сейчас было не место и не время.

Мы выскользнули вон из врат Академии почти бегом, как мыши из библиотеки. На улице по-прежнему светило яркое солнце, но ветер был по-осеннему хлёсткий, с привкусом мятого шалфея и дыма — кто-то неподалёку окуривал помещение, как того требовали обряды памяти в дань уважения усопшим. Свет лился на белокаменные стены Академии, рисуя на них золотые полосы и подчеркивая золотистые прожилки, заставляя их игриво поблёскивать в свете дня.

Я втянула носом ароматный воздух поглубже — и с непривычной остротой ощутила, как давно не чувствовала себя на свободе. Академия осталась позади, а золотые солнечные лучи продолжали мягко поглаживать вечно-зелёный плющ на крыше, словно успокаивая. Я никогда не училась там — только бы и не хотелось. Внутри всё казалось вылизанным, как палата для выздоравливающих. Чужим. Даже запах был как будто неестественным — пергамент, лак и что-то ещё, будто всё насквозь было пропитано попытками лишь создавать видимость истинной магии, а не действительно создавать её.