Оформление обложки Владимира Гусакова
Иллюстрации Сергея Спицына («Борька, я и невидимка», «Нынче всё наоборот», «Витька Мураш – победитель всех»); Леонтия Селизарова («Повесть об Атлантиде», «Я тебе верю», «Так устроен компас», «Счастливый день», «Мой друг Стёпка»)
Иллюстрация на обложке Сергея Спицына
© Ю. Г. Томин (наследник), 2025
© Л. Ф. Селизаров (наследник), иллюстрации, 2025
© С. Н. Спицын (наследник), иллюстрации, 2025
© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025
Издательство Азбука®
Борька, я и невидимка
На Марс!
В этой школе учился ещё Пётр Первый.
В длинных коридорах, притихших после звонка, шаги звучали особенно чётко, по-солдатски. На лестничных площадках каблуки цокали звонко, как подковы. Оглушительно кряхтел под ногами паркет.
В других школах люди ходят в тапочках, оставляя ботинки в раздевалке. А здесь – нет. Здесь всё по-ненормальному: дубовый рассохшийся паркет, кафельные площадки, мраморные ступени, на которых визжит каждая попавшая под ногу песчинка, коридоры длиной метров по сто.
И уборная, где можно спрятаться до перемены, – на втором этаже, опять-таки в конце коридора.
Но второй этаж – другое, там только классы.
Костя на цыпочках крадётся вдоль стены. От одной ниши до другой: короткая перебежка и – стоп. Можно послушать, что делается в чужом классе.
За первой дверью ведут разговор два голоса: девичий – неуверенный, тихий и мужской – раздражённый.
– Синус – это есть… это…
– Отношение!
– Отношение…
– Ну! катета!
– Катета…
– Какого катета?
– Катета… который…
«Пара», – безразлично подумал Костя и сделал ещё одну перебежку. За второй дверью, захлёбываясь от нетерпения, отвечал урок какой-то отличник. Он так торопился получить свою пятёрку, что не обращал внимания на запятые. Костя услышал примерно следующее: «Ещё в древности учёные заметили что стеклянная палочка натёртая шёлком обладает способностью притягивать мелкие предметы и пришли к выводу…»
Костя сделал рывок.
Третья, последняя ниша, третья дверь.
– Как хо-ро-ши майские ве-че-ра, когда… Написали? Ве-чера, когда…
«Перед „когда“ – запятая», – машинально отметил Костя и с удовольствием подумал о том, что там, в классе, кто-то этой запятой не поставил.
До угла коридора оставалось шагов двадцать. По пути была ещё одна дверь, уже без ниши. Костя переступил с ноги на ногу и пошёл, не отводя взгляда от этой двери с сине-белой табличкой – «Зав. учебной частью».
Паркет постанывал, скрипел под ногами, и Костя, впившись глазами в сине-белую табличку, даже замедлил шаги. Всё равно он был обречён. Костя хорошо знал своё счастье.
– Шмель, ты почему разгуливаешь во время урока? – спросит Вера Аркадьевна.
– За мелом, – ответит Костя.
– Ах за мелом, – скажет Вера Аркадьевна. – Так вот…
И Вера Аркадьевна уведёт его в кабинет. Она будет говорить о том, что миллионы людей трудятся для того, чтобы Костя мог учиться; и о том, что она не знает, как быть с ним дальше; о том, наконец, что в его возрасте она готовила бы себя к полёту на ракете, а он, способный, но лентяй, не хочет учиться. Вера Аркадьевна была уверена в том, что все ученики, даже девочки, мечтают улететь на ракете.
И всё это было правильно, всё говорилось уже в сотый раз. И отвечать было нечего.
Говорят, что перед смертью человек за одну секунду вспоминает всю свою жизнь. Костя сделал три шага, и вспоминать было уже нечего. Всё пронеслось перед глазами в одно мгновение.
– Шмель, так какой же корень у кукурузы?
Костя прекрасно знает, что мочковатый. У всех у них: у кукурузы, у ржи, у пшеницы – мочковатые корни.
Мочковатый – это значит как мочалка, как старый, растрёпанный веник, как борода у козла, как щупальца осьминога. Триста слов может сказать Костя про этот корень. Четыреста! Но среди них нет того, которое нужно. Он знает, и учительница ботаники знает, что он знает. И все ребята знают – второй урок ходят по рукам высохшие ломкие стебли. А у Шмеля просто язык не поворачивается повторить это слово в десятый раз. И он говорит:
– Висюльками.
Ребята только этого и ждали. Они смеются. В руках учительницы вздрагивает сухой кукурузный скелет.
– Шмель, будешь стоять за партой до конца урока. Пусть на тебя полюбуются твои товарищи.
– Но ведь правда же – висюльками, – говорит Костя уже серьёзно, изумлённый нечаянным открытием. Это ведь очень точно – висюльками.
Ребята опять смеются. Они знают Костю. Они уже привыкли и смеются раньше, чем Костя открывает рот. И, сами того не желая, они толкают Костю в пропасть.
– А теперь, Шмель, ты будешь стоять до конца урока у двери.
Костя идёт к двери. Вика Данилова смотрит на него с ужасом, как на прокажённого. Урок продолжается. Половина класса смотрит на учительницу, половина следит за Костей: что он будет делать.
И в самом деле, не стоять же так просто.
Костя слюнит палец и от глаза вниз по щеке проводит мокрую полосу. Это значит – у него текут слёзы. Ещё раз проводит – теперь он уже рыдает, даже вздрагивают плечи и морщится нос. Костя рыдает, а ребята хохочут. Им-то что?
– А теперь, Шмель, ты будешь стоять до конца урока за дверью, – говорит учительница, не оборачиваясь.
Костя выходит и слышит за спиной постепенно затихающий смех. Но стоять у двери – безумие: может пройти завуч или даже директор. И Костя отправляется в далёкий путь до уборной на втором этаже. Теперь он смотрит на дверь с сине-белой табличкой, и ему кажется, что какие-то звенящие нити тянутся от него к этой двери. Она обязательно откроется… Вот сейчас! Ещё шаг… И она открылась.
– Шмель, ты почему гуляешь во время урока? – спросила Вера Аркадьевна.
– А я… за мелом.
– Зайди в кабинет.
Вера Аркадьевна села за стол, а Костя остался стоять посреди комнаты.
– Опять выгнали?
– Почему выгнали? – пробубнил Костя.
– Я не знаю почему, это ты должен знать.
– А что мне, за мелом сходить нельзя? – вяло возразил Костя. Он понимал, что выкручиваться бесполезно, и сейчас сопротивлялся просто по привычке.
– Сколько раз на этой неделе ты ходил за мелом?
Костя промолчал.
– Уже два раза ученик Шмель ходил за мелом. Это – третий. Верно?
Ученик Шмель молчал. Да и что сказать? Такое уж Костино счастье. В третий раз на этой неделе выгоняют его из класса, и ни разу не удалось добраться до уборной. Сначала встретилась Елизавета Максимовна, потом Лина Львовна и вот теперь – завуч.
– Я уже не знаю, Шмель, что с тобой делать. Ну скажи сам – что мне с тобой делать?
Костя молчал, тоскливо глядя на картину, висящую за спиной Веры Аркадьевны. Мальчик в белой рубашке с пионерским галстуком, подбоченясь, трубил в горн. При этом он улыбался. Картина называлась «Горнист», хотя и без того было ясно, что это не водолаз или кто-нибудь там ещё.
Костя молчал и чувствовал, что в нём просыпается ненависть к Петру Первому, ради которого выстроили эту школу с длинными скрипучими коридорами. Именно из-за него, царя дурацкого, стоит Костя перед столом и не знает, что ответить на вопрос Веры Аркадьевны. А если и ответит, то ему зададут новые, чтобы проверить, действительно ли он раскаивается, или всё это просто так.
– Ты ведь способный мальчик, Шмель, ты можешь учиться отлично, если захочешь, – сказала Вера Аркадьевна. – Тебе всё дано: тысячи людей работают, чтобы ты мог учиться. А ты… Какой у вас сейчас урок?
– Ботаника.
– Вот видишь. Разве без знания ботаники можно стать хорошим агрономом или садоводом? А вдруг ты и сам станешь учителем ботаники.
– Я?! – На лице Кости такое отвращение, что Вера Аркадьевна начинает сердиться.
– Да-да, ты. Эта профессия ничуть не хуже других. Тебе уже пора подумать о своей будущей профессии. Ты ведь не маленький. Ещё год, два, три… Время летит быстро. И я думаю… – Морщинистое лицо Веры Аркадьевны добреет. – Я думаю, что где-то уже строится ракета, на которой полетят в космос твои ровесники. Может быть, кто-нибудь из твоего класса. А может быть, и ты, а? Но нет. – Вера Аркадьевна с сожалением покачивает головой. – Тебя не возьмут на ракету. Полетят люди дисциплинированные и прежде всего обладающие прочными знаниями. Кстати, и знающие ботанику тоже.
Костя уныло смотрит на горниста. Ботаника, ракета… и опять ботаника. Вот если бы вдруг ожил и затрубил горнист на картине, было бы здорово! Вера Аркадьевна упадёт в обморок и всё забудет. Костя не хочет быть учителем ботаники. Он сам не знает, чего хочет. Просто ещё не думал об этом.
– Неужели тебе не хотелось бы слетать на Марс? – И Вера Аркадьевна смотрит на Костю так, словно пропуск на Марс у неё в кармане.
Горнист на картине оживает. Его розовое лицо и галстук наливаются светом. Он чуть шевельнул головой. «На Марс! – трубит он. – На Марс!» Костя широко открывает глаза. Снится, что ли? Да нет, просто солнце вышло из-за облака и осветило картину.
– На Марс, Шмель, на Марс, а? – повторяет Вера Аркадьевна.
И тут Костю вдруг осеняет.
– А знаете, Вера Аркадьевна, – говорит он, – мне один раз снилось: я лечу… и кругом одни звёзды! Я даже одеяло сбросил. Честное слово!
И Вера Аркадьевна верит. Она уже сорок лет работает в школе. Тысячи таких, как Костя, прошли через её руки. Но по-прежнему ей всегда легче поверить хорошему, чем плохому.
– Вот видишь, Костя, – говорит она, – ты ведь всё понимаешь. Иди извинись перед учителем. Иди и обещай, что это последний раз.
Не столько в словах её, сколько в голосе – доброта и мудрость старой женщины, которой гораздо приятнее похвалить или простить, чем наказать или выругать.
А Костя, собачий сын Костя Шмель, если не умом, то чутьём понимает это. Он опускает глаза, будто ему и в самом деле стыдно. Он переступает с ноги на ногу и чуть наклоняет голову, будто и вправду чувствует себя неловко.
– Я обещаю, Вера Аркадьевна. – Он степенно идёт к двери, оборачивается. – Спасибо, Вера Аркадьевна, – произносит Костя вроде бы и некстати, а на самом деле так кстати, что Вера Аркадьевна только машет рукой и уже больше ничего не говорит.
Дверь открывается и закрывается. Сине-белая табличка остаётся за спиной. Звенит звонок.
Костя идёт по скрипучему коридору, лихо печатая шаг. На лестнице он ложится животом на перила и мчится вниз, грохоча ботинками по мраморным ступеням.
Он вбегает в буфет, где уже выстроилась ребячья очередь.
– Алё! Вы на Марс? – орёт он. – Кто последний – я первый! Вчера занимал! – И с разбегу вклинивается в очередь.
Про антенну
Сегодня после уроков в класс прибежал Владик – наш вожатый из восьмого «г». Он спортсмен и очень подвижный. Даже когда он стоит, то кажется, что всё равно бегает. Вообще-то, он – ничего, потому что никому не даёт никаких поручений. Заглянет в дверь, спросит:
– Ну, как дела?
Ему отвечают:
– Так себе.
– Хорошо!
– Плохо.
А Владик скажет:
– Ну и молодцы. Жми дальше. – И опять убежит.
Но сегодня Владик убежал не сразу. Мы уже расходились, но Владик загородил дверь и сказал, чтобы мы остались.
– А зачем? – спросил я.
– А затем, что вы не ведёте никакой работы и мне из-за вас влетело.
– А зачем вести работу?
– Потому что вы пионеры.
– А зачем мы пионеры?
– Ты что, ненормальный? – сказал Владик.
А я снова сказал:
– Зачем ненормальный?
Я уж знаю: если всё время задавать один и тот же вопрос, то можно разозлить любого человека. Вообще-то, Владик ничего, но мне просто интересно, что я могу разозлить кого хочешь.
Владик, конечно, разозлился.
– Тебя, Шмель, – сказал он, – сегодня опять выгнали из класса, можешь и сейчас уходить.
– Могу? – спросил я.
– Можешь!
– А остаться могу?
– Как хочешь.
– А уйти тоже могу? – снова спросил я.
Тут Владик покраснел. Он сжал кулаки. И ребята перестали смеяться. Ну и я замолчал.
– Так, значит, ребята, – сказал Владик, – нужно чего-нибудь придумать. А то у вас пионерская работа отстаёт. Я как вожатый за вас отвечаю, а у меня и без вас дел хватает. Даже сегодня – соревнования. Давайте думать быстрее.
Ребята помолчали, помолчали, потом Алик Левицкий предложил:
– Давайте бумагу собирать.
– Нет, лучше железо, – сказал Мишка Летицкий.
Алик и Мишка – близнецы. Они просто терпеть не могут, что похожи друг на друга. Им надоело, что их всё время путают. Поэтому они всегда спорят и даже в школу ходят по разным улицам.
Владик обрадовался.
– Очень хорошо. Давайте – бумагу. Знаете, сколько из неё тетрадей можно сделать?
– Лучше железо. Бумагу уже собирали, – возразил Мишка.
– Железо тоже хорошо, – согласился Владик. – Стране очень нужно железо. Вот… А у меня сегодня соревнования. Давайте решать быстрее. Всё равно собирать чего-нибудь нужно.
– А ты лучше помолчи, – повернулся Мишка к Алику. – Железо тоже собирали.
– Не стоит спорить, ребята, – сказал Владик. Он всё время бегал вдоль доски и поглядывал на часы. – Какая разница, чего собирать? Пускай половина собирает бумагу, половина – железо. А потом подведём итоги. Договорились?
Я сидел и думал: ничего мы не договорились. Мне-то всё равно, хоть железо, хоть бумагу, хоть Исаакиевский собор. Конечно, потом ребята будут говорить, что я не активный. А учителя говорят, что я даже слишком активный. Тут не разберёшь. Если все пойдут – и я пойду. А не пойдут – и я не пойду. Или можно ещё так: все пойдут, а я – нет. Или так: все – нет, а я пойду.
В общем, пока я думал, встал Борька Таланов.
– Знаешь, Владик, – сказал Борька, – а может, лучше сделать антенну?
– Какую антенну?
– Такую… Телевизионную, направленную. Чтобы можно было принимать разные города. Москву, например, или Киев…
– И Африку? – спросила Вика Данилова.
– Африку – не знаю. А Лондон или Париж – может быть. Я читал, что даже на обыкновенной принимают. Случайно. Только антенна должна быть специальная… – начал было Борька, но Владик его перебил:
– Вот и хорошо, Боря. Здорово придумал! Насчёт Парижа вы тут сами разберётесь. А я побегу. Только вы мне потом покажите, когда сделаете. Ладно? – И Владик убежал.
Ребята обступили Борьку:
– А как её сделать?
– А где её поставить?
Они спрашивали, а Борька рассказывал, что антенна должна быть в несколько рядов, большой высоты, вращающейся. И чтоб моторчиком можно было управлять из комнаты…
Все думают, что мы с Борькой друзья. А я не знаю – друзья или нет. Мы с Борькой никогда не ссоримся надолго. Я не могу долго сердиться, а Борька не любит драться. Я тоже не люблю драться, но зато могу разозлить кого угодно. А Борька не любит злиться. Вот я и не знаю – друзья мы или нет. По крайней мере, целоваться я с ним не буду, хоть он и живёт на моей лестнице и всё время строит какие-то приёмники. Даже наоборот, мне стало обидно, что он раньше ничего не говорил про антенну. Я протиснулся к Борьке и сказал:
– Борька, ты всё знаешь, да? И про антенну… И ещё, может быть, про снежного человека… Или про Марс… А когда на балконе ходят, знаешь?
Борька засмеялся:
– Когда ходят, тогда и ходят. Отвяжись, Костя.
– Нет, ты ответь.
– На бал кони никогда не ходят, – сказал Борька и принялся дорисовывать свою антенну.
А Вика Данилова посмотрела на меня как на чучело и сказала:
– Старо. Это ещё из второго класса. Ты, Шмель, придумай чего-нибудь поумнее.
– Могу и умнее, – ответил я. – Ты дура и староста – вот тебе и поумнее.
– А ты хулиган!
Ребята захохотали. Они уже не глядели на Борькину бумажку, а глядели на меня и ждали, чего я отвечу.
Я сказал:
– Африканская принцесса.
А Вика мне:
– Шмель несчастный!
А я Вике:
– Почему несчастный?
– Потому что клоун.
– А почему клоун?
– Потому что потому.
– А почему потому что потому?
Чем больше я спрашивал, тем громче хохотали ребята и сильнее злилась Вика. И все забыли про Борьку и про его парижскую антенну. А я всё спрашивал. Но когда я снова взглянул на Борькину парту, то его уже не было в классе.
А Вика побежала за ним.
Снег идёт…
С утра падал снег – лёгкий, чистый. В белые береты оделись фонари. На пиках чугунных решёток выросли белые наконечники. Снег падал на мостовые, на тротуары. Дворники, воюя с зимой, безжалостно сгребали его в люки, и это было даже обидно, потому что от снега город становился светлее и лучше, а прохожие – добрее.
Только крылатые львы на мосту через канал стали ещё угрюмее. Им было холодно под снежными попонами. Но они не смели шевельнуться, они сжимали зубами цепи, на которых держался мост.
У моста Бориса догнала Вика.
– Ты почему ушёл? – спросила она.
– Я не ушёл.
– А кто же ушёл? – засмеялась Вика.
– Да я просто так. Я и сам антенну сделаю. Не хотите – и не надо.
– Вот и как раз все хотели, – сказала Вика. – А твой Костя… Я его ненавижу! Лучше бы его совсем не было.
– Ничего он не мой.
– Нет, твой.
Вика нахмурилась, вспоминая только что пережитую обиду. Борька заглянул ей в лицо и тоже нахмурился. Он не слишком сердился на Костю. Он вообще не любил сердиться.
– Что ты, Костю не знаешь? – сказал он. – Он всегда такой.
– А я не хочу, – сказала Вика.
– Чего? – спросил Борька.
– Ничего.
Они замолчали. Вика сняла варежку и стала постукивать ею по перилам, сбивая снег. И Борька тоже сбивал снег, только голой рукой, и старался придумать что-нибудь такое, отчего им обоим стало бы вдруг весело.
– Очень много уроков задали, – сказал наконец Борька.
– Ага, – отозвалась Вика.
Ещё несколько хлопьев упали в воду.
– А давай пойдём вместе уроки делать? – вдруг сказала Вика. – Пойдёшь к нам?
Борька провёл рукой по перилам и сгрёб снег метра на полтора.
– Пойду, – решительно сказал он и торопливо добавил: – А может, пойти к нам? Хочешь?
– Сегодня у меня, завтра у тебя, – весело подхватила Вика. – Ладно?
– Ладно, завтра – у меня, – храбро сказал Борька.
– А твоя мама не будет беспокоиться?
– Обо мне вообще никогда не беспокоятся, – отрубил Борька.
И они ушли. На перилах остались следы их рук. Но ни один следопыт не узнает по ним, что произошло сегодня на этом мосту. Тем более что снег всё идёт и идёт, и прежде, чем зажгут фонари, всё опять станет как было.
Про Лину Львовну
Сегодня я пришёл в школу на целый час раньше. До этого я, наверное, ещё час стоял у «Гастронома» и смотрел, как одна пенсионерка кормила голубей семечками. Правда, может быть, она и не пенсионерка, это я уж точно и не знаю. Но мне не понравилось, как она их кормила. Я бы взял все семечки и высыпал на мостовую. А она насыпала понемножку на ладонь и потряхивала, чтобы голуби садились к ней на руку. Один, самый нахальный, садился и клевал. А у её ног была ещё целая куча голубей, но им ничего не досталось.
Она стояла согнувшись, вытянув руку, и говорила: «Кушай, кушай» – и называла голубя «мой ласковый», хотя он был не ласковый, а просто нахальный.
И вообще она так старалась, словно это был не голубь, а её внук или кто-нибудь там ещё.
Я зашёл в магазин, купил кедровых орехов на весь полтинник и высыпал их на тротуар. Все голуби перелетели ко мне, а тот ласковый – самый первый. Пенсионерка обиделась и сказала, что я бездельник. И мне было очень приятно. Мне нравится, когда меня ругают люди, которые мне не нравятся.
Вот когда меня ругает Елизавета Максимовна, наша классная руководительница, мне как будто даже щекотно. Потому что она мне не нравится.
Если Вика Данилова – мне всегда смешно. Я её терпеть не могу. Она староста.
Только когда ругают папа и мама, выходит как-то непонятно. Я их люблю, но все их слова уже наизусть выучил. Поэтому получается не смешно и не обидно.
А если бы меня выругал какой-нибудь фашист, я бы, наверное, на небо залез от радости.
Почему мне не понравилась пенсионерка, это уж я не знаю. Но из-за неё я истратил последний полтинник. А Зинаида больше денег не даст до конца недели. Она и сегодня дала, просто чтобы отвязаться. С утра она не пошла в институт, потому что не успела приготовить чертёж. Она приколола к столу большой лист бумаги и принялась чертить. Когда она чертит, к ней лучше не подходить – дрожит над своими чертежами, будто они из золота.
Я ходил, ходил по комнате и завёл «Бамбино». Это моя любимая пластинка. Проиграл раз десять. Потом – на другой стороне. Там похуже, но тоже ничего. Потом опять поставил «Бамбино». Зинаида мне говорит:
– Костя, тебе не надоело?
– А тебе?
– Мне надоело!
– А мне нет.
– Мне мешает.
– Почему мешает? – спросил я. – Ты же чертишь, а не поёшь.
– Я тебе сейчас объясню, – говорит Зинаида. – Подойди поближе.
Я, конечно, не подошёл. Но «Бамбино» поставил ещё раз и говорю:
– Попробуй тронь. Я тебе весь чертёж тушью залью – и тебя из института выгонят.
Зинаида подняла голову, посмотрела на меня сквозь свои очки:
– До чего же ты вредный, Костя! Неужели ты сам не видишь, какой вредный?
Я говорю:
– У меня очков нет – вот и не вижу. Дай твои поносить.
В это время пластинка кончилась, и я завёл её снова.
– Ты пользуешься тем, что мама в отъезде, – говорит Зинаида. – И ещё ты пользуешься тем, что тебя бить жалко, потому что ты маленький.
А я отвечаю:
– Это мне тебя жалко.
С Зинаидой я всегда спорю, потому что она меня всё время воспитывает. Я вообще люблю спорить. Папа говорит, будто внутри меня сидит невидимка. И будто, когда у меня получается что-нибудь хорошее, то это я сам делаю, а когда спорю или дразнюсь, то это – невидимка. Папа говорит, что раньше невидимка был сильнее меня, а теперь у нас силы примерно равные.
Но с Зинаидой я и без невидимки справлюсь одним пальцем.
– Неужели у тебя совсем совести нет? – говорит Зинаида. – Вот хоть настолько, – и показывает ноготь.
А я отвечаю:
– В лесу родилась ёлочка.
Это очень просто: если хочешь разозлить человека, нужно отвечать совсем не то, что он спрашивает. Например, тебе говорят: «Ножик есть?» А ты отвечаешь: «Спасибо, я уже пообедал». Или: «Куда идёшь?» А ты: «Ага, у кита хвост большой».
Зинаида увидела, что от меня не отделаться, и говорит:
– Ладно, я тебе тридцать копеек дам. Сходи в кино.
– Дай пятьдесят – тогда пойду.
– Вымогатель, – говорит Зинаида.
И тут вдруг я обиделся: я всегда обижаюсь, если меня хвалят или обзывают. Наверное, я всё-таки гордый.
– Раз так, – говорю, – раз вымогатель, то я бесплатно уйду.
Снял «Бамбино», выключил приёмник, надел пальто и пошёл к двери. Зинаиду сразу совесть заела. Идёт сзади и суёт мне полтинник:
– Возьми, не ломайся.
Но я с ней даже разговаривать не стал. Захлопнул дверь и спускаюсь по лестнице. Прошёл третий этаж. Иду, и мне приятно, что я такой принципиальный.
На втором этаже постоял немного.
На первом – тоже ничего.
Но только на улицу вышел – до того мне в кино захотелось! Даже в горле зачесалось! Пошарил в карманах – четыре копейки. Что же мне, перед Зинаидой унижаться! Этого ещё не хватало! Просто взял и позвонил из автомата, тут же, в парадной.
– Ладно, – говорю, – брось полтинник в форточку. И учти – это в долг. Пока мама не приедет.
Зинаида завернула полтинник в бумажку и выбросила в форточку. А я его поймал одной рукой, левой.
Но в кино я так и не пошёл, потому что встретил эту пенсионерку. И пришлось мне идти в школу на целый час раньше. Знал бы – на улицу не выходил, потому что этот час получился не очень весёлый.
Сначала я заглянул в пионерскую комнату. Там была только Лина Львовна – наша старшая пионервожатая. Я просунул голову в дверь и жду, пока не заметит. Терпеть не могу лезть, если меня не зовут. А зайти мне очень хотелось. Лина Львовна нравится мне больше всех, потому что она красивая. Даже красивее тех пионервожатых, которые в кино. Там ведь их специально гримируют, а здесь – настоящая. У неё всё красивое: и кофточка, и лакированный поясок, и маленькие золотые часы. Мне-то, конечно, на всё это чихать, а вот ребята из девятого класса ходят вокруг неё и подмигивают друг другу как ненормальные.
Лина Львовна меня сразу заметила:
– Костя, заходи.
– А зачем заходить? – говорю я. – Разве обязательно?
– Обязательно. Я как раз про ваш класс думала.
– Про наш, Лина Львовна, ничего хорошего не придумаешь. Мы неорганизованные. Работы не ведём… И вообще мы хуже всех. А ещё хуже всех – я.
Лина Львовна засмеялась:
– Ладно, Костя, не кокетничай. Ведь ты говоришь про себя – «хуже всех», а сам, наверное, думаешь – «лучше всех». Верно?
Я говорю:
– Лина Львовна, но ведь вы тоже про себя не думаете, что вы хуже всех.
– Нет, конечно.
– Тогда почему мне нельзя так думать?
– Но ты говоришь.
– А разве на самом деле я хуже всех?
– Нет, конечно.
– Значит, я правильно думаю, что лучше всех?
– Кого всех?
– Кто хуже меня. Ведь если, Лина Львовна, взять кого-нибудь лучше всех, то все остальные будут хуже. А если взять кого-нибудь хуже всех, то все остальные будут лучше. Получается, что все лучше кого-то и все хуже кого-то. А лучше всех быть нельзя, потому что тогда нужно быть лучше самого себя. И хуже всех быть нельзя по той же причине. Вот и получается, Лина Львовна…
Я ещё долго рассказывал Лине Львовне про лучше и хуже. Это я не сам придумал, а прочитал в одной книжке. Но Лина Львовна не знала, что я не сам придумал. Она смотрела на меня, и от смеха у неё дрожали губы. А мне нравилось, что ей хочется смеяться, хоть она и сдерживалась изо всех сил. Ведь она – старшая пионервожатая и должна нас воспитывать. А она совсем никого не воспитывает. За это у нас её все ребята любят.
Наконец Лина Львовна не выдержала и засмеялась громко.
Вот тут мы с ней и попались.
Открылась дверь, и вошла Елизавета Максимовна.
Лина Львовна сразу перестала смеяться.
А я замолчал.
– Как у вас тут весело! – сказала Елизавета Максимовна.
Лина Львовна вскочила с места и подвинула стул.
– Садитесь, Елизавета Максимовна. Это мы так… вспомнили… – сказала она, поправляя свой поясок. – Вы знаете, Елизавета Максимовна, Райкина вспомнили.
– Талантливый актёр, – сказала Елизавета Максимовна. – Очень талантливый.
Мне всегда казалось, что Лина Львовна немножко боится нашей классной. Наверное, от страха она и придумала про Райкина. Ведь Лина Львовна кончила десятый класс в позапрошлом году. Она тоже училась у Елизаветы Максимовны. А потом она прошла какие-то курсы и осталась в школе вожатой. Только мне было непонятно: без Райкина смеяться нельзя, что ли?
– Мы только что собирались поговорить с Костей о вашем классе, – сказала Лина Львовна, – о том, как наладить работу.
– Почему именно с ним? – спросила Елизавета Максимовна.
– Просто он сам зашёл.
– Это самый разболтанный ученик в классе, – нахмурилась Елизавета Максимовна. – Ведь так, Шмель?
Я промолчал. Не хватало ещё самого себя ругать.
– Отвечай, когда тебя спрашивают старшие.
– Ладно, так…
– Ах вот как! – сказала Елизавета Максимовна. – Значит, ты сам понимаешь, что твоё поведение невыносимо. Почему же ты не задумаешься над этим?
Я молчал.
– Ты сознаёшь, что дезорганизуешь весь класс?
Я снова промолчал. Я стоял и думал про книгу «Тиль Уленшпигель». Там монахи хватали кого-нибудь невиноватого и пытали горячей водой до тех пор, пока он не сознается, что он колдун. Или – на костре. Тут любой сознается…
– Отвечай, Шмель!
Я знал, что она не успокоится, пока не отвечу. И я сказал, чтобы ответить:
– Сознаю.
– Почему же ты не задумаешься и над этим?
– Я задумывался.
– Ну и что?
Я молчал. Чего тут отвечать? Я снова думал об «Уленшпигеле». Там, если человек не сознается, что он колдун, его замучают до смерти. А если сознается – то сожгут за то, что колдун. Какая же разница! И я решил молчать. Только мне жалко было Лину Львовну. Она открыла альбом и уже, наверное, десять минут смотрела на одну фотографию.
– Так что же, Шмель?
Я молчал.
– Ты будешь отвечать?
А я молчал.
– Да-а… – сказала Елизавета Максимовна. – И это сын полярника…
И тут мне так захотелось ответить, что даже мурашки по спине забегали. Но я промолчал. Только руки из карманов вынул.
– Да-да, – обрадовалась Елизавета Максимовна. – Сын полярника. Героя. Отважного человека. На него смотрит весь мир. А кто смотрит на тебя, Константин Шмель? Что ты сделал полезного? Отец дрейфует на льдине, терпит лишения и голод, а сын…
Больше выдержать я не мог. Мой отец плавает на СП, а не она! Он мой отец, а не её!
– Никаких лишений у них нет! – сказал я. – Им на самолётах цветы возят и шоколад. И даже ёлки к Новому году. И льдина у них толстая, как… как дом. Они получше всех живут!
Я говорил и уже никак не мог остановиться. Расписывал, какая у них прекрасная жизнь. Что они просто объедаются шоколадом и задыхаются от жары в своих домиках. Я говорил назло. И я, и мама, и Зинка читали в газетах, что у них два раза лопалась льдина и они в пургу перетаскивали палатки на другое место. Папа писал весёлые письма. Но и я, и мама, и Зинка понимали, что он пишет неправду, чтобы мы не волновались. И я волновался за своего отца. И пускай она за моего отца не волнуется.
– Достаточно, Шмель, – сказала Елизавета Максимовна. – Больше говорить не о чем. Приедет мать, мы пригласим её на педсовет. Или… или вот что. Лучше мы пошлём твоему отцу радиограмму прямо на льдину.
– Вы не имеете права! – крикнул я.
– Мои права – не твоя забота. Иди и закрой плотнее дверь. Мне нужно поговорить с Линой Львовной.
Я посмотрел на Лину Львовну. Она сидела и рассматривала ту же фотокарточку. Она была вся красная, но на меня не смотрела.
Я повернулся и ушёл из пионерской комнаты. А мог бы не уходить, потому что пионерская комната – наша комната. Она для ребят. Никто не имеет права отсюда меня выгонять. Но мне было обидно за Лину Львовну потому, что она всё время молчала. Она струсила. Я больше с ней разговаривать не хочу. И я на всё это чихать хотел с высокого места.
Про собрание
На это собрание я бы за тысячу рублей не пошёл, если бы не боялся, что Елизавета Максимовна пошлёт телеграмму на льдину. Интересно, почему так получается: не хочешь идти, а всё равно идёшь. Я ведь знал, что будут ругать. Меня на каждом собрании ругают – будто я хуже всех. Может быть, я просто родился недисциплинированный, а потом стану таким дисциплинированным, что у них слюнки потекут. Папа говорит: «Человек всё время меняется». И я тоже меняюсь. Раньше я был ещё и похуже, а сейчас стал лучше. А буду ещё лучше. Может быть, лучше всех. А как человек себя ведёт – это ещё ничего не значит. Мы вот играем в войну. Одни бывают фашистами, а другие – нашими. Так что же, те, которые изображали фашистов, когда станут взрослыми, будут фашистами, что ли?
А я про шпионов люблю читать. Может быть, я шпионом буду?
И ещё я ненавижу, когда врут по-настоящему. Если сказать, что видел собаку, у которой хвост на носу, а нос на хвосте, то это будет неправда, но вроде шутки. А если тебя спросят: «Выучил урок?» – а ты не выучил, но говоришь: «Выучил» – то это будет настоящая брехня.
Когда меня спрашивают, я всегда говорю как было. Но у меня всё получается как-то неудачно.
Например, мне говорят:
– Готов отвечать?
Я говорю:
– Нет.
– Почему?
– Не выучил.
– Почему не выучил?
– В хоккей играл.
Ребята начинают смеяться. Учитель сердится. А я – виноват? Я сказал правду. Я на самом деле играл в хоккей. Чего ж тут смешного?
Учитель говорит:
– Разве ты не понимаешь, что это безобразие: играть в хоккей вместо уроков?
Я отвечаю:
– Понимаю. Но у меня так вышло.
Ребята опять смеются. А я – виноват, что у меня так вышло? Я не забывал, что надо уроки делать. И я не буду врать, что я, там, заигрался и забыл или что у меня бабушка заболела. Я всё помнил. Только мне со двора уходить не хотелось. И я сказал правду. Значит, нужно мне поставить двойку – и всё.
Но меня начинают спрашивать:
– Если понимаешь, то почему не делаешь?
– Тебе что, хоккей важнее уроков?
– Ты что, и дальше намерен так поступать?
Я очень не люблю отвечать на такие вопросы. Хотя ответить ничего не стоит. Сначала нужно сказать: «Я понимаю, что это нехорошо». Потом: «Извините, пожалуйста». И под самый конец: «Честное слово, больше не буду».
Тогда получится, что я осознал свою вину и хочу исправиться. А я ещё не знаю, исправлюсь я или нет. Или, может, я завтра под трамвай попаду и снова уроков не выучу… Тогда мне опять скажут, что я не держу своего слова.
У нас в классе есть Вовка Дутов. Он всегда говорит: «Извините, пожалуйста, это в последний раз». Но с этим последним разом он уже два года сидит в шестом классе. Он скоро дырку просидит на своей парте. А у меня только две тройки: по ботанике и по поведению. Но всё равно на собраниях меня ругают.
На прошлом тоже ругали.
Сначала всё было ничего.
Елизавета Максимовна сидела за столом. Лина Львовна села за мою парту – наверное, хотела, чтоб я её простил. Но я нарочно от неё отвернулся.
Елизавета Максимовна постучала по столу карандашом, и мы стали выбирать разные должности.
– Ребята, вы должны отнестись к сегодняшнему собранию серьёзно, вдумчиво, по-пионерски, – сказала Елизавета Максимовна. Если кто-нибудь хочет высказаться, не стесняйтесь, говорите прямо. Начнём со старосты. Как вы думаете, хорошо работала в прошлом году Вика Данилова?
Ребята молчали. Никто не хотел начинать первым. Потом Вовка Дутов запыхтел. Он всегда пыхтит, прежде чем сказать что-нибудь. Елизавета Максимовна посмотрела на него:
– Ну, Дутов?
– Хорошо, – сказал Вовка.
– Значит, возражений нет? Данилова остаётся старостой. Кто за это предложение?
Все подняли руки. А я не поднял. Я не был «против», но «за» я тоже не был. У нас в классе вообще никакой работы не ведётся. Один раз только стенгазету сделали: вырезали из «Огонька» картинки и наклеили на лист бумаги. Сверху написали: «За отличную учёбу». Только там никакой учёбы не было. Вырезали одни самолёты и ещё про служебных собак.
Данилова тоже работы не вела. Она из класса всех выгоняла в переменку. Если уж она так хорошо выгоняла, то пожалуйста… Я бы ещё лучше выгнал.
– А ты, Шмель, почему руки не поднимаешь? – спросила Елизавета Максимовна. – Ты – против?
Я говорю:
– Нет, Елизавета Максимовна, не против. Я не согласен, что – «хорошо». Данилова нас из класса выгоняла. Если даже она очень хорошо выгоняла, то всё равно больше ничего не делала.
– А ты сам что делал? – крикнула Вика. – Я тебя больше всех выгоняла.
Я повернулся к Вике и говорю:
– Ну и что? Если бы я из класса сам выходил, тебе вообще было бы делать нечего. Вот и получилось бы, что ты плохо работала. А так из-за меня ты хорошо работала.
Ребята засмеялись. И Лина Львовна засмеялась. А Елизавета Максимовна сказала:
– Тебя, Шмель, почему-то не выбирают. Садись на место и не мешай.
– Я не мешал, вы сами спросили.
– Хорошо-хорошо. Довольно разговоров.
Я сел и показал фигу Вовке Дутову. А он погрозил мне кулаком. Тогда я быстро нарисовал в тетрадке человека с еловой шишкой вместо головы и опять показал Дутову. Он запыхтел и снова погрозил кулаком.
Пока я рисовал, Борьку выбрали председателем совета отряда за то, что он клеил газету. Он и в прошлом году был председателем, потому и газету сделал. За Борьку я голосовал – всё-таки мы с ним живём на одной лестнице.
В это время открылась дверь и вбежал Владик, наш вожатый – весь красный и волосы мокрые.
– Уф! – сказал он. – Извините, Елизавета Максимовна, что я опоздал. Только что тренировка кончилась.
– Нужно уметь рассчитывать своё время, – сказала Елизавета Максимовна. – Садись. Мы сейчас звеньевых выбираем.
– Не могу, – сказал Владик. – Я только на минутку… у меня кончилась по волейболу… Сейчас будет по баскетболу… Соревнования! Я потом прибегу. – И Владик исчез.
Елизавета Максимовна строго взглянула на Лину Львовну. Лина Львовна посмотрела на открытую дверь. Но там, где только что стоял Владик, никого не было, одни пылинки кружились в луче солнца.
Лина Львовна встала и закрыла дверь.
– Будем продолжать, – сказала Елизавета Максимовна. – Лина Львовна, у вас есть какие-нибудь предложения?
Лина Львовна встала из-за парты и принялась теребить концы галстука. Наверное, раньше она так же стояла перед Елизаветой Максимовной, когда отвечала урок.
– Я не знаю… – тихо сказала Лина Львовна. – Мне бы хотелось… пусть ребята сами… пусть подумают и выберут. Мне кажется, им даже думать лень. Они привыкли, что им подсказывают. Ну и…
– Кто же им, по вашему мнению, подсказывает? – спросила Елизавета Максимовна.
– Ну… я… и другие…
– Хорошо, – спокойно сказала Елизавета Максимовна. – Но давайте об этом мы с вами поговорим после собрания. И без посторонних.
– Они не посторонние… – едва слышно сказала Лина Львовна.
В классе было так тихо, что если бы Лина Львовна не сказала, а только подумала, мы бы и то, наверное, услышали. Ребята прямо замерли на местах. А мне даже показалось, что Елизавета Максимовна сейчас выгонит Лину Львовну из класса. Но Елизавета Максимовна сделала вид, что не расслышала. Я сижу на второй парте, и мне было видно, что она изо всех сил старается показать, будто ничего не случилось. Только ничего у неё не вышло. Я сразу понял, что она злится. Потому что она сначала стала поправлять причёску, а у неё причёска и так всегда гладкая – ни один волосок в сторону не торчит. Потом она полистала журнал. А журнал листать нечего – это ведь не урок. Я по себе знаю: если тебе нужно сдерживаться, то обязательно или нос зачешется, или кашлять захочется и вообще начинаешь без толку руками возить. Но Елизавета Максимовна всё-таки сдержалась. Она даже улыбнулась чуть-чуть. Только смотрела она не на нас, а куда-то вверх, на стенку. Там у нас висит портрет Дарвина. Наверное, Дарвину она и улыбнулась.
– Ну что же, ребята, – сказала Елизавета Максимовна. – Я жду. Пора заканчивать. Нам нужно выбрать звеньевых и редактора газеты. Предлагайте кандидатуры.
Ребята сидели молча и посматривали то на Елизавету Максимовну, то на Лину Львовну. А Лина Львовна сидела рядом со мной и рисовала на бумажке звёздочки. Она нарисовала восемь звёздочек и стала их зачёркивать.
– Я думаю, что звеньевыми можно поставить Летицкого, Никифорову и Дутова, – сказала Елизавета Максимовна.
Ребята засмеялись и все сразу посмотрели на Вовку Дутова. Мы думали, что она шутит. Вовка Дутов – второгодник. У него тройки пополам с двойками. Правда, он здорово в футбол играет, особенно головой. Мы его так и зовём: «Вовка – футбольная головка». Он длиннее всех в классе. И сильнее всех. Ну и что? Из-за этого звеньевым выбирать? Он даже и сам удивился, что его назвали. Надулся и запыхтел.
– Ты что-то хочешь сказать, Дутов? Ты не согласен? – спросила Елизавета Максимовна.
Дутов поднялся с места:
– Я?
– Ну конечно ты.
– Пых… – сказал Дутов. – Пых… Согласен.
– Видишь ли, Дутов, – сказала Елизавета Максимовна. – Конечно, следовало бы подождать, пока ты исправишь свои двойки. Но… класс оказывает тебе доверие. Класс надеется, что ты изменишь своё отношение к учёбе. Может быть, новые обязанности помогут тебе в этом. Как ты на это смотришь, Дутов?
– Пых… – сказал Дутов. – Я… изменю… Пых…
Все снова засмеялись. Но Елизавета Максимовна сказала, чтобы сидели тихо и не превращали собрание в забаву. Она ещё сказала, что нехорошо смеяться над товарищем, а надо помочь. Как будто мало Дутову помогали! И учителя с ним сидят всё время… Он сам учиться не хочет. Он говорит, что после восьмого класса его возьмут в футбольную команду мастеров.
Всем было так смешно, что уже хотели голосовать за Дутова, чтобы посмотреть, какой из него получится звеньевой. Я взглянул на Лину Львовну и увидел, что она поднимается с места. У неё было такое обиженное лицо, как будто её ударили. Она стояла очень серьёзная и очень бледная. И я даже испугался, что она заплачет.
– Елизавета Максимовна… – сказала Лина Львовна.
Елизавета Максимовна сразу как будто окаменела. Она сидела очень прямо и смотрела на портрет Дарвина.
– Елизавета Максимовна, – уже громче сказала Лина Львовна.
Елизавета Максимовна медленно повернулась к Лине Львовне:
– Я вас слушаю.
– Елизавета Максимовна, мне нужно с вами поговорить. Я прошу вас… давайте выйдем в учительскую.
– Выйти? – удивилась Елизавета Максимовна. – Почему такая срочность? – Она взглянула на Лину Львовну и вдруг быстро поднялась из-за стола. – Ну хорошо, идёмте.
Они вышли в коридор и закрыли дверь.
Ребята сразу повскакали с мест и окружили парту Дутова. Его в классе никто не любит. У нас говорят: если Дутову голову поменять на футбольный мяч, а вместо мяча дать футболистам Вовкину голову, то ни учителя, ни футболисты не заметят разницы. Но его не любят не за то, что он глупый, а за хитрость. При учителях он – тихий-тихий. Учителя думают, что он неспособный, но зато послушный. И Дутов в классе сидит тише всех. Только он всё запоминает. Не уроки, конечно, а кто что про него сказал. А после уроков подойдёт и – раз кулаком или портфелем! Да ещё обязательно подкараулит, когда человек идёт один. С ним один на один никто не может справиться.
Мне-то вообще не важно, кто будет звеньевым – всё равно никто работы не ведёт. Но уж Дутов – извините, пожалуйста!
Когда мы обступили Дутова, он завертел головой, запыхтел, а сказать ничего не может.
Тогда Вика Данилова спросила:
– Дутов, ты правда хочешь быть звеньевым?
– А твоё какое дело!
– Конечно моё дело, – сказала Вика. – Ведь я же тебя выбираю.
– Ну и выбирай.
– А я не хочу тебя выбирать.
– Сама ты дура, – сказал Дутов.
Ребята засмеялись. Только смеялись они как-то не очень весело – как будто их нарочно заставляли смеяться.
– А я тоже не хочу! – крикнул Алик Летицкий.
– Сам дурак, – ответил Дутов.
Теперь никто не засмеялся. Это уже получалось вроде игры. Все стали говорить: «И я не хочу! И я…» Дутов сначала отвечал, а потом перестал. В общем, половина класса у нас получились дураки, а остальные – неизвестно кто.
Тогда я сказал:
– Ребята! Алё! Знаете что…
Договорить я не успел. Сзади кто-то запустил в Дутова учебником. Книжка пролетела над партой и ударила Вовку по затылку.
Дутов вскочил. Он стоял, оглядывая ребят, и никак не мог догадаться, кто это сделал. Дутов стоял и краснел. Даже затылок у него стал красный. И вдруг он схватил самого ближнего и изо всей силы рванул за гимнастёрку. Гимнастёрка разорвалась, а пуговицы запрыгали по полу.
Это был Гера Попов. Он самый тихий у нас в классе. Он даже не говорил ничего. Только его парта – рядом с партой Дутова, и когда ребята встали, то встал и он.
Гера испуганно посмотрел на Дутова, затем провёл рукой по гимнастёрке – она была разорвана до пояса. Гера наклонился и молча стал собирать пуговицы.
Я видел, что он чуть не плачет. Я знаю, что он не жадный. Ему чихать на гимнастёрку. Только его дома будут за это бить – у него отец пьяница.
Ребята молча смотрели на Дутова.
Дутов пыхтел и краснел ещё больше.
Гера собирал свои пуговицы.
А мне вдруг стало жарко от злости. У меня даже голос охрип.
Я залез на сиденье и сказал:
– Ребята! Герка самый слабый в классе. Верно? А Дутов – самый сильный. Он всех бьёт поодиночке. Давайте мы сейчас разорвём ему гимнастёрку.
– Попробуй, – сказал Дутов.
– И попробую. – Я соскочил с парты и сказал Борьке: – Борька, покарауль у двери. Если Елизавета Максимовна пойдёт…
– Не надо, Костя, – ответил Борька. – Сейчас придёт кто-нибудь. Лучше потом.
Но я так разозлился за Геру, что мне уже ничего не было страшно. Наоборот, мне было даже как будто весело.
– Ты председатель отряда, и тебе нельзя драться, – сказал я Борьке. – Не бойся. Я тоже драться не буду. Только разорву ему гимнастёрку. Ведь Елизавета Максимовна всегда говорит: никогда не надо откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Вот я и не буду откладывать. А ты покарауль.
Борька направился к двери.
А я подошёл к Дутову.
Я протянул руку. Дутов с размаху ударил меня по голове. И тут на него бросились все ребята. Оказалось, что Дутов вовсе уж не такой большой. Его облепили со всех сторон, и никак нельзя было просунуть руку, чтобы его стукнуть. Я хотел дотянуться до гимнастёрки, чтобы её разорвать, но ничего не получилось. Получилась куча мала, а Дутов был где-то внутри. Наконец мы засунули его под парту и не выпускали оттуда, хотя он щипал нас за ноги.
– Идёт! – крикнул Борька.
Все разбежались по местам.
Открылась дверь, и на пороге показалась Елизавета Максимовна. Она была одна.
Дутов ворочался под партой; он никак не мог вылезти – его затиснули между перекладинами.
– Что ты там делаешь, Дутов?
Дутов только пыхтел. Наконец он выбрался и, весь красный, с расстёгнутым воротом уселся на скамейку.
– В чём дело, Дутов?
– Пых… – сказал Дутов. – Пых… Искал… промокашку…
Мы захохотали так, что с потолка даже мел посыпался.
– Сидите тише и не превращайте собрание в забаву, – сказала Елизавета Максимовна. – А ты, Дутов?.. Нечего сказать, хорош звеньевой.
– Я не буду… пых… звеньевым…
– Почему не будешь?
Дутов уставился в парту и запыхтел ещё сильнее.
– Что здесь произошло? Староста!
Встала Вика Данилова:
– Ничего, Елизавета Максимовна. Мы сидели и ждали.
– Таланов?
Встал Борька:
– Ничего, Елизавета Максимовна. Мы просто… сидели.
– Дутов?
Встал Дутов. Он краснел и пыхтел. И… молчал.
– Я жду, Дутов.
Дутов прямо завертелся на месте, так ему хотелось сказать. Ведь если он не скажет, то получится, что он непослушный. А если он плохо учится да ещё и непослушный, так его вообще из школы выгонят.
– Пых… – сказал Дутов. – Промокашка… Упала… Я больше не буду, Елизавета Максимовна.
– Что не будешь?
– Пых… – сказал Дутов. – Вот… промокашка…
– Садись, – сказала Елизавета Максимовна.
Дутов сел и стал вытирать лицо рукавом.
– Может быть, у кого-нибудь всё же хватит мужества сказать, что случилось? – спросила Елизавета Максимовна. – Или вы пионеры только по названию?
Когда она начала говорить про мужество, я не вытерпел.
– Елизавета Максимовна, – сказал я.
– Помолчи, Шмель. Я уже устала от твоих глупостей.
– А вы послушайте. Может, и не глупости.
– Что-то не верится, – сказала Елизавета Максимовна. – Ну, говори.
– Я и говорю. Ничего не случилось. Просто мы не хотим выбирать Дутова звеньевым.
– Почему?
– Потому… не знаю… Он нам не нравится.
– Это интересно, – медленно проговорила Елизавета Максимовна. – Это что-то новое, Шмель. Я не знаю, сам ты это придумал или… Впрочем, это не важно. – Елизавета Максимовна села за стол, помолчала. Затем она взглянула на меня и даже улыбнулась. Чуть-чуть. Так, будто её дёрнули ниточками за губы и сразу отпустили. – Ну а если, например, вам не понравится вожатый? Вы тоже будете против?
– Конечно, – сказал я. – Если не нравится… так чего же?..
– Это тем более интересно. – Елизавета Максимовна говорила будто по радио: очень ясно, каждую буковку было слышно. – Ну а если вам не понравится старший вожатый?
Я не понимал, чего она хочет. Да хоть тридцать раз старший. Если не нравится – значит не нравится. Если бы я один… Ведь все против Дутова. А когда все против – это же случайно не бывает. Значит, сам виноват.
Я сказал:
– Ну и пускай старший. Если плохой… Только мы ведь их не выбираем. Мы звеньевых выбираем.
– Достаточно, Шмель, – сказала Елизавета Максимовна. – Мы ещё к этому вернёмся.
– Итак, ребята. – Елизавета Максимовна поднялась с места. – У нас было три кандидатуры: Никифорова, Летицкий, Дутов. Давайте голосовать. Кто за Никифорову?
Все подняли руки.
– Кто за Летицкого?
Опять все подняли руки.
– Кто за Дутова?
Никто даже не шевельнулся.
– Кто против Дутова?
Все подняли руки как один. Даже Дутов.
– Ну что же, – сказала Елизавета Максимовна и взглянула на меня. – Давайте на сегодня закончим. Я подумаю, кто может быть третьим звеньевым. И вы подумайте. В следующий раз обсудим. До свиданья.
Елизавета Максимовна повернулась и торопливо пошла к двери. По дороге она ещё раз взглянула на меня. И опять как-то странно, будто я не человек, а какое-нибудь растение. Тропическое.
Ребята бросились к выходу. Всем уже надоело сидеть в классе. А я ещё немножко посидел. Мне хотелось понять, почему Елизавета Максимовна всё спрашивала про вожатых. Но я так и не догадался. Собрал свои тетради в портфель и вышел.
Когда я проходил мимо пионерской комнаты, мне показалось, что там кто-то поёт. Тонким таким голосом. Пропоёт несколько слов, замолчит, опять запоёт. Я открыл дверь и заглянул.
За столом, положив голову на руки, сидела Лина Львовна. Она не пела. Это мне из-за двери показалось, что пела. Она плакала. У неё даже слёзы текли. Я смотрел на неё и не знал, что сказать. Мне всегда жалко, если плачут взрослые.
А она заметила меня и сказала:
– Иди, Костя… пожалуйста… Зайди после… – И она снова заплакала.
Я закрыл дверь и выбежал на улицу.
Во дворе были почти все ребята. Они по дороге вспомнили, что когда выбирали Летицкого, то даже забыли спросить, какого Летицкого – Мишку или Алика.
– Да всё равно, они ведь близнецы, – сказал я. – Пусть будут звеньевыми по очереди. Никто и не заметит.
– Ты, Шмель, можешь не острить, – сказал Мишка Летицкий.
– Извини, Алик, больше не буду, – нарочно ответил я.
– Я вот тебе сейчас дам за Алика, – сказал Мишка.
– А ты разве Мишка? – спросил я.
– А ты сам не видишь!
– Не вижу, – сказал я. – Я думал, ты – Алик. Ребята! А знаете… Лина Львовна…
Я хотел сказать, что видел сейчас, как Лина Львовна плачет, и не сказал. Сам не знаю почему. Я повернулся и побежал в школу. У пионерской комнаты я снова услышал, как плачет Лина Львовна. Тогда я вырвал из тетради листок бумаги и написал на нём:
Вера Аркадьевна,
зайдите срочно в пионерскую комнату.
Неизвестный
Затем я положил листок у двери завуча, постучал и спрятался за углом. Я видел, как Вера Аркадьевна подняла листок, посмотрела, пожала плечами и пошла в пионерскую комнату.
Когда я вернулся к ребятам, они уже выбрали Алика. Делать было нечего, но ребята почему-то не расходились. Все начали вспоминать, как не выбрали Дутова. Мне тоже нравилось, что его не выбрали. Тут дело даже не в Дутове. А в том, что мы всё делали вместе. Вместе засунули его под парту – теперь пусть попробует кого-нибудь тронуть. А потом вместе его не выбрали.
Это у нас первый раз – честное слово.
Следы на снегу
Костя стоял у окна и смотрел вниз, на штабеля дров, засыпанные снегом. Сверху двор выглядел как город: дома – поленницы и между ними – улицы, покрытые только выпавшим чистым снегом. По одной из улиц побежала кошка, и на снегу остались чёткие отпечатки лап. «Можно выследить, – подумал Костя. – Если бы у меня была собака, я бы пустил её по следу и они бы подрались».
Мысль о собаке, идущей по следу, натолкнула Костю на другую мысль. Он подошёл к столу и полистал книгу «Щупальца осьминога». Хорошая книга, в зелёной обложке, очень толстая. Там описано, как один шпион…
Зазвонил телефон на столике.
– Подойди, – сказала Зинаида. – Если меня, то нет дома.
– Почему нет, когда ты дома? – сказал Костя.
– Костенька, у меня послезавтра зачёт, – взмолилась Зинаида.
Телефон всё звонил.
– А будешь на меня маме жаловаться?
– Не буду, не буду, – нервно сказала Зинаида.
Костя снял трубку:
– Алло! Зину? – Он искоса взглянул на Зинаиду и ухмыльнулся. – Сейчас посмотрю.
– Ты что, с ума сошёл? – прошептала Зинаида.
– А ты сначала объясни. Ну чего ж ты молчишь? Смотри, а то позову. Сама всегда говоришь: Костя да Костя… Врать нечестно!.. А сама – честно?
– Господи! Ну ладно, нечестно! – простонала Зинаида, прикрывая рукою рот.
– Сознаёшься?
– Сознаюсь.
– Так ты запомни, – прошептал Костя. – Алло! Вы слушаете? Зинаиды нет дома.
Едва сияющий Костя повесил трубку, Зинаида бросилась к нему. Костя, хохоча, нырнул под стол и вылез с другой стороны. Зинаида обежала кругом, а Костя – снова под стол.
– Чертежи опрокинешь! – крикнула Зинаида.
– А ты не ври! – отозвался из-под стола Костя. – Вам можно, а мне нет, да?
– Ты со мной не сравнивай, тебе ещё до меня учиться и учиться.
– У тебя научишься, – ответил Костя.
Спорить с Костей было бесполезно. Зинаида знала – у него всегда в запасе тысяча слов; только папа мог его унять. Но папа далеко, он на льдине. Зинаида вздохнула:
– Вылезай, не трону.
– Дай слово!
– Даю.
– Дай честное комсомольское.
– Честное комсомольское. Пластырь! Липучка! Зануда!
– Студентка-лаборантка-врунья, – немедленно отозвался Костя, вылезая из-под стола.
Нет, соревноваться с Костей было бесполезно. Зинаида снова вздохнула и взялась за чертёж. Костя уселся на диван и принялся вспоминать, о чём он только что думал. Это было что-то очень важное. Следы на снегу… Собака… «Щупальца осьминога»… Вспомнил!
Костя побежал к телефону и набрал номер. После короткого разговора он схватил пальто и устремился к двери.
– Куда? – крикнула Зинаида. – Поешь сначала.
Но Костины каблуки грохотали уже где-то на третьем этаже.
На втором этаже Костя позвонил. Дверь открыл Борис.
– Здорово! – сказал Костя.
– Тихо ты, – прошептал Борис.
– Чего тихо?
– Указатель велел не шуметь. Он пишет что-то.
Указатель – подполковник в отставке и Борькин сосед – состоял в домовой комиссии. Он наблюдал за порядком и ругался с дворниками. В остальное время он писал стихи для детей. Эти стихи не печатали. Их возвращали Указателю в конвертах со штампами: «Комсомольская правда», «Мурзилка», «Пионерская правда», «Костёр», «Пионер», и за это Указателя в доме уважали и побаивались.
– Подумаешь, Указатель… – сказал Костя. – Идём во двор.
– Некогда.
– Всегда тебе некогда!
– Я приёмник собираю, – сказал Борис.
– Всегда ты приёмник собираешь. Не видал я твоих приёмников! Какой приёмник? Покажи.
Борис повёл Костю в комнату. На столе, покрытом газетой, лежали какие-то детальки, проволочки, кусочки олова. Рядом на проволочных козлах дымился электропаяльник.
– А где приёмник? – спросил Костя.
Борис засмеялся:
– На столе.
Костя ещё раз внимательно оглядел стол, но не увидел ничего похожего на приёмник.
– Да вот же! – Борис показал на маленькую дощечку, на которой были прикреплены белые и красные проводки и какие-то маленькие детальки.
– А-а, – протянул Костя. – А я думал, что это телевизор. «Знамя» или «Рубин».
– Честное слово, приёмник, – сказал Борис. – Он на полупроводниках, потому и маленький. Его можно в карман засунуть и слушать.
– Врёшь, – вяло сказал Костя. Он понимал, что Борис не врёт; он слышал уже о таких приёмниках, они действительно помещаются в кармане. Можно на уроке слушать: трансляцию со стадиона или – если зададут на дом стихотворение, а его передают по радио… Слушай и повторяй за артистом. Костя давно мечтал о таком приёмнике. А Борис вот взял и сделал. Костя даже чуть-чуть обиделся.
– Хочешь, я потом тебе сделаю? – предложил Борис.
– Я и сам сделаю, – презрительно сказал Костя. – Сто штук! Один выберу самый лучший. А остальные выброшу.
Борис опять засмеялся. Он ничего не говорил, а только смеялся. И Костя, который никогда не терялся, сейчас не знал, что сказать. Уж лучше бы Борис спорил. Но Борис не спорил – всё было ясно. Костя стоял и придумывал какие-то самые остроумные слова, которые должны были уничтожить Бориса, несмотря на его приёмник.
В это время отворилась дверь и в комнату заглянул Указатель.
– Что тут за веселье? – строго спросил он. – Почему шум на всю квартиру?
Ох и не вовремя появился Указатель! На свою голову открыл он дверь в Борькину комнату. У Кости даже мурашки по спине пробежали от удовольствия. Он знал свои права.
– А разве нельзя смеяться? – вежливо спросил Костя.
Борис подозрительно взглянул на Костю. Он не доверял Костиной вежливости, а с Указателем лучше не связываться.
– В общем так, – сказал Указатель, – прекратить смех. Вы мешаете мне работать.
Костя думал недолго. Он очень не любил Указателя.
– Ха-ха-ха, – чётко произнёс Костя, глядя прямо в глаза Указателю. – Это я смеюсь, – пояснил он. – Очень тихо. Так можно?
Лицо Указателя налилось свекольным цветом.
– Как твоя фамилия? – грозно спросил он.
Костя зачем-то обошёл вокруг стола и снова уставился на Указателя.
– Извините, пожалуйста, я буду смеяться ещё тише, – прошептал он. – Ха-ха-ха…
Глаза Указателя округлились. Он открыл рот и закрыл глаза. Затем голова его исчезла. В коридоре послышался скрежет телефонной вертушки.
– В милицию звонит, – прошептал Борис. – Он всегда ругается, если кто-нибудь шумит. Даже если мимо ходят… Он какие-то стихи пишет. Давай уйдём лучше.
– Испугался я милиции, – сказал Костя, подвигаясь к двери.
Через минуту ребята уже стояли внизу.
– А мне всего чуть-чуть осталось, – огорчённо сказал Борис. – Полчасика попаять – и всё. Теперь он маме будет жаловаться.
– Ну и пускай; не знает она его, что ли! – отозвался Костя. – Идём, будешь у нас радистом.
– У кого у вас?
– Узнаешь.
Во дворе между штабелями дров уныло слонялись Мишка и Алик.
– Чего ты так долго? – спросил Алик.
– Меня в милицию чуть не забрали, – ответил Костя. – Давайте скорее. Кто будет лейтенантом?
– Я! – крикнул Мишка.
– Ты уже был в прошлый раз, – возразил Алик. – Костя, пусть он лучше будет майором.
– Правда, Мишка, – сказал Костя. – Давай майором. Всё равно лейтенанта в середине ранят. А майор всё-таки главный.
Мишка для виду поупирался немного, но согласился на майора.
Борька знал азбуку Морзе, и поэтому само собой выходило, что его нужно назначить резидентом вражеской разведки. Он должен был передавать по радио всякие сведения и вербовать новых агентов.
– А как это делать? – спросил Борька.
Борька был малообразованным человеком – он не читал книжек про шпионов.
Славные книжечки в зелёных и голубых обложках! Их читают до и после уроков. Иногда – во время уроков. А чаще всего – вместо уроков. А Борька читал рассказы Аркадия Гайдара и Джека Лондона. «Тома Сойера» он прочёл восемь раз. Ничего не поделаешь – такой уж чудак Борис Таланов. Он даже не знал толком, как закапывать парашюты, каким способом при случае можно отравить знакомого, как пользоваться для шифровки донесений стихами Лермонтова, как обезвредить бомбу за пять секунд до взрыва, куда должен целиться шпион, чтобы не убить, а только легко ранить лейтенанта госбезопасности (лейтенант должен продолжать погоню), как… Впрочем, нам следует остановиться, перечислять можно без конца. А у Кости и без Бориса достаточно трудностей. Попробуйте сделать, чтобы всё было по-настоящему, как в книге, если у вас всего трое помощников.
Где взять молодую красивую шпионку? (Эх, Лина Львовна! Вот её бы сюда.)
Откуда на дровяном дворе возьмётся колхозный сторож Карим Умаров? (Он же – Вернер фон Штраух, он же – мистер Глен Поуз, он же – сэр Арчибалд Дуглас.)
А инженер, который должен влюбиться в шпионку?
А бандит-уголовник?..
А запутавшийся шофёр, который развозит агентов на машине директора одного из крупных заводов?
Нет, людей не хватало. Костя понимал, что у них получается не совсем как в книге. Пропадали лучшие страницы. В особенности плохо было без красивой шпионки. Поэтому, как всегда перед началом, Костя был озабочен. На вопрос Бориса-резидента он ответил:
– Ничего тебе делать не нужно. Будешь говорить: «Помните, у нас длинные руки» – раз! «Он слишком много знал» – два! Понял? Ещё будешь стучать на ключе – какие-нибудь цифры. Шифр. Понял?
– Понял, – согласился Борис. – Только неинтересно.
– Поинтереснее, чем твои проволочки.
Костя залез на поленницу. Там он постоял немного и спрыгнул вниз. На снегу отпечатались следы его галош. Теперь это были уже следы вражеского агента.
Борис и Алик (пограничники) бросились к Косте. Они навалились на него, выворачивая руки.
– Пустите! С ума сошли! – зашипел Костя. – Нельзя сразу. Я же ещё только на границе.
«Пограничники» расступились. Костя сердито посмотрел на них и вдруг, что-то вспомнив, бросился к ближайшей парадной. Скоро он вернулся с большой метлой.
– Отвернитесь.
«Пограничники» послушно отвернулись. Костя бесшумно прошёл между ними, заметая следы метлой, и скрылся за одной из поленниц. Можно было начинать.
– Следы, – сказал Мишка.
– Следы, – согласился Алик.
– Интересно, чьи же это следы?
– Правда интересно, – подтвердил Алик.
Мишка встал на четвереньки и понюхал снег.
– Посыпано каким-то порошком, – сказал Мишка. – Собака потеряла чутьё. Звоните на заставу.
– Есть звонить на заставу! – отозвался Алик.
Алик приложил кулак к уху:
– Алло! Квадрат 47. Какой-то неизвестный человек с неизвестной целью перешёл границу.
– А мне что делать? – спросил Борис, у которого начали мёрзнуть ноги.
– А ты молчи, ты уже в тылу, – сказал Мишка и тоже приложил руку к уху. – Вас понял. Продолжайте наблюдение. Докладываю генералу. – Мишка крутнул воображаемый диск. – Алло! Товарищ генерал! Докладывает майор Летицкий… – Внезапно Мишка опустил руку и заорал: – Костя! Костя! Про генерала забыли, кому звонить?
Из-за поленницы выглянул рассерженный Костя. Он обвёл взглядом двор. У самой стены дома, размахивая продуктовой сумкой, шла Люська – дочка дворничихи.
– Люська! Хочешь играть?
Белые Люськины брови полезли вверх. Она подумала, что ослышалась.
– В кого… играть?.. – тихо сказала она.
– С нами, будешь генералом.
– Я не умею… генералом… – прошептала Люська.
– Мишка тебе будет звонить, а ты отвечай: «Это задача со многими неизвестными».
– Со многими… неизвестная… – повторила Люська и вдруг вспомнила: – А меня мама за хлебом послала.
– Всё равно не успеешь, скоро перерыв.
– Скоро перерыв… – согласилась Люська.
Костя снова скрылся в дровах.
– Алло, товарищ генерал! – повторил Мишка. – Докладывает майор Летицкий…
– Со многими… неизвестная… – отозвалась Люська.
Игра продолжалась. Теперь всё шло как по книге. Алик и Мишка носились по двору, разыскивая Костю. Алик всё время рвался вперёд, а майор Мишка (он любил лейтенанта как родного сына) одёргивал его. Одновременно майор разговаривал на многих иностранных языках:
– Ит из э лэмп! Гив ми зе эппл! Нина хэз э дог![1] – орал майор, вспоминая учебник пятого класса.
Несколько раз ребята пробежали мимо сарайчика, из которого торчали Костины ноги. Но сейчас Косте нельзя было мешать, он ставил бомбу замедленного действия. Под ногами путалась счастливая Люська. Она бегала, размахивая продуктовой сумкой, и распевала: «Много неизвестна… много неизвестная». Только Борис, не зная, что ему делать, тоскливо уминал снег. Он хотел было побежать разыскивать Костю, но ребята не разрешили. Они сказали, что резидент вообще должен сидеть в подполье.
Наконец Костя свистнул. Алик и Мишка рванулись к сараю, выхватив «пистолеты». Шпион бешено отстреливался.
– Сдавайтесь! – крикнул майор.
– Сдавайся! – взвизгнула Люська.
В ответ из сарайчика вылетело полено. Оно слегка задело по ноге Люську. Люська подумала немного, села на снег и заплакала. А борьба только ещё разгоралась.
«К-х-х-х, к-х-х», – слышалось из сарая.
«Та-та-та-та», – отвечал автомат лейтенанта.
Увлёкшийся Костя высунулся из сарая.
– К-х, – сказал майор. – Я тебя убил. Вылезай.
Это было уже не по книге. Шпиона нельзя убивать сразу. Разгневанный Костя открыл было рот, но майор уже осознал свою ошибку.
– Пуля просвистела у тебя около уха! – крикнул Мишка.
Перестрелка продолжалась.
Наконец майор бросился к двери. Оттуда высунулась рука шпиона. Пистолет был направлен прямо в сердце майора. Но оба – и шпион и майор – смотрели на лейтенанта. Лейтенант, позабыв свои обязанности, продолжал строчить из автомата.
– Алик! – крикнул шпион.
Только тут лейтенант опомнился. Он бросился вперёд и грудью заслонил майора.
– К-х-х.
Лейтенант со стоном опустился на снег. Майор прыгнул на шпиона. Они катались по полу сарайчика, и Мишка никак не мог одолеть Костю. Он был слабее. А Костя, ушибив ногу об угол, обиделся и не хотел сдаваться. Костя подмял под себя майора, сел на него верхом и принялся кормить снегом. Мишка извивался и выл так, что даже Люська удивилась и перестала плакать.
– Пусти! Пусти, а то узнаешь, вот дам сейчас! – кричал майор.
Но тут Костя пришёл в себя. Он слез с майора и поднял руки. Помятый майор поднялся, отряхивая снег.
– Не буду я играть, – буркнул он.
– Но я же сдаюсь, Мишка! Смотри, я руки поднял. Допрашивай.
– Ит из э лэмп? – неохотно спросил Мишка.
– Нихт, – ответил Костя.
– Гив ми зэ эппл, – строго сказал Мишка.
– Нихт.
– Нина хэз э дог! – крикнул Мишка.
– Нихт, – ответил Костя. – Можете меня расстрелять, – добавил он на чистом русском языке.
Повеселевшая Люська с восторгом слушала этот волшебный разговор.
Она ничего не понимала с самого начала, и от этого всё казалось ей ещё интереснее. Она даже попробовала вставить: «Со многими… неизвестная». Но на неё прикрикнули.
Легко раненный лейтенант тоже принял участие в допросе. Допрашивал он почему-то на французском языке.
– Сэ си бон? – спросил лейтенант.
– Нихт, – ответил Костя.
– А где сэ си бон? – нахмурился лейтенант.
– Нихт. Не скажу, – ответил Костя.
Допрос длился не очень долго – пока хватило иностранных слов. Теперь шпион должен был скрыться. Его следовало упустить – так говорила книга. Алик и Мишка отошли в сторону, и Костя скрылся «в неизвестном направлении». Снова начались поиски. Ребята обшарили сарайчики, заглядывали под доски, залезали под поленницы. Шпиона не было.
Откуда-то из угла двора донёсся торжествующий смех и крик Люськи:
– Вот он! Вижу, вижу, спрятался.
Алик и Мишка побежали на крик. Но только лишь затем, чтобы стукнуть Люську по шее.
Генерал не должен был принимать участие в операции. Это было не по книге.
Между тем Костя разыскивал резидента. Он должен был передать срочное донесение, а резидент словно сквозь землю провалился.
– Эй, ребята! – крикнул Костя.
– Ага, – отозвались Мишка и Алик.
– А где Борька?
– Не знаем.
Костя объявил перемирие, и все трое принялись искать резидента.
– А он домой ушёл, я видела, – объявила вездесущая Люська после десятиминутных поисков.
– Чего ж ты раньше не сказала?
– Я боялась.
– Чего боялась?
– Бить будете, – честно призналась Люська.
Ребята захохотали. Кажется, Люська всерьёз вообразила себя человеком. Бить такую пигалицу! Смешно. Можно, конечно, мимоходом шлёпнуть по затылку. А бить… найдётся кто-нибудь и постарше.
Люська не знала, почему смеются ребята. Но ей было приятно, так приятно, как никогда в жизни. Ведь всё-таки её не гнали, с ней разговаривали.
– Можно, я за него буду? – храбро спросила Люська.
Костя снисходительно усмехнулся:
– Тоже мне резидент. Может, тебя ещё президентом?.. Эйзенхауэром можешь?
– Эйзенхауром… могу. – Люська мотнула головой. Она была готова на всё.
Ребята снова захохотали. Засмеялась и Люська. Она повизгивала, запрокинув голову, и даже слегка приплясывала. Она была счастлива. Вдруг Люськино лицо вытянулось. Она застыла, глядя в сторону дома.
– Что же это такое? – закричала дворничиха ещё издали. – Суп на стол поставила! За хлебом послала…
Люська с надеждой взглянула на ребят: может, заступятся? Но ребята даже отодвинулись немного в сторону. Люська стояла одна – беспомощная и виноватая.
– Да ты никак и не ходила! Где ж ты была? – спросила дворничиха, выхватывая из Люськиных рук сумку.
– Я была… перерыв… – прошептала Люська.
– Да перерыв-то час назад кончился! Иди домой сейчас же, уродина! – Дворничиха грозно оглядела ребят. – Господи! вот она, метла-то где! А я её целый час искала. Вы зачем метлу взяли?
– Мы двор подмести хотели, – льстиво сказал Алик.
Но дворничиха хорошо знала своих жильцов.
– У-у, чучелы! – Метла взметнулась в воздух и опустилась на спину майора. Шпион и лейтенант не стали дожидаться своей очереди. Все трое разбежались в разные стороны.
Их легко можно было найти по следам на снегу. Но дворничиха, очевидно, не читала зелёных книг. Она вздохнула и пошла к дому, волоча за собой Люську.
Люська не плакала.
Даже дома, получив свою порцию подзатыльников, Люська молча села есть суп без хлеба. Плакать ей не хотелось. Она вспоминала, как была генералом и как чуть было не стала президентом. Это был лучший день в её жизни.
Вы меня губите!
К физкультуре можно было не готовиться.
С географией Костя справился. С арифметикой тоже. И только на литературу не хватило времени: проиграл в шпионы. Конечно, если подумать, то именно задание по литературе нужно было подготовить в первую очередь. Тогда можно было бы спокойно ждать Владимира Ивановича.
С Владимиром Ивановичем шутки плохи. Нет, не так… С ним шутки хороши. Или нет… Короче говоря, разговаривать он умеет не хуже Кости. Даже лучше. И разозлить его невозможно. Никогда не кричит, а все слушаются – даже странно.
Косте, например, самому было удивительно, что он слушается Владимира Ивановича. Как-то всё само собой получается – не хочешь даже, а слушаешься. Так было с самого начала.
К доске Владимир Иванович вызывал редко, и только ленивых. Обычно он расхаживал по классу и разговаривал, просто разговаривал. И всё время задавал вопросы. Ему отвечали с места. И всегда получалось так, что неверный ответ поправляли сами ребята. А когда разгорался спор, Владимир Иванович садился за стол и слушал. Ему нравилось слушать, как ребята спорят. А в конце урока человек пять или шесть получали отметки. Обычно уроки литературы проходили шумно. Поэтому всегда можно было узнать, кто не подготовился. Они сидели тихо.
Сегодня Костя должен был сидеть тихо. Это получалось даже обидно. Не выучил, например, географию и сиди себе тихо. Повезёт – не спросят, и всё в порядке. А здесь не спросят – всё равно видно, что не выучил. В общем, чем тише сидишь, тем хуже.
Перед уроком Костя полистал хрестоматию. Он читал, перескакивая со страницы на страницу. В голове у него ничего не осталось. Почему-то запомнилась только одна фраза: «Вы меня губите! – закричал Дубровский». Но зато эту фразу просто невозможно было выбить из головы. Костя помнил даже страницу – 183. И чем больше старался Костя вспомнить что-либо другое, тем назойливее лезла в голову эта фраза. Костя даже видел её – чёрным по белому: «Вы меня губите!» Страница 183.
Когда Владимир Иванович вошёл в класс, Костя вскочил и громче всех хлопнул крышкой. Владимир Иванович отметил, кого нет на уроке. Костя громко подсказывал дежурному, хотя его не спрашивали. Вообще, Костя начал суетиться с самого начала – он боялся сидеть тихо.
– Ну вот. Мы теперь уже прочли всего «Дубровского», – сказал Владимир Иванович. – Так?
– Так! – согласились ребята.
– Так! – крикнул Костя.
– Давайте поговорим об основных героях. Только, пожалуйста, сами. Кто хочет?
Лена Никифорова подняла руку:
– Я хочу про Дубровского. Он был смелый. И сильный. И никого не боялся. И… и вообще он был хороший.
– Почему ты думаешь, что он был хороший?
– Потому что он был смелый. И ещё – он любил Марью Кирилловну… – Лена замолчала.
– Что ты ещё знаешь о Дубровском?
– Вообще он мне понравился.
– Мне он тоже нравится, – сказал Владимир Иванович. – Только, понимаешь, когда ты говоришь о человеке, что он хороший или плохой, то этого мало. Нужно ещё объяснить, почему ты так думаешь. Чтоб и другим было ясно, что он хороший. А то ведь тебе могут просто не поверить.
– Он ненавидел Троекурова, – сказал кто-то.
– За что?
– За то, что Троекуров отнял у них дом.
– Правильно, – сказал Владимир Иванович. – За это, конечно, не полюбишь. Но человека прежде всего узнают по его поступкам. Какие же поступки Дубровского говорят о том, что он смелый, сильный и, как сказала Лена, хороший?
– Он не побоялся и убил медведя, – сказала Лена.
– Верно, Владимир Иванович, он же не побоялся, – вставил Костя.
Владимир Иванович мельком взглянул на Костю. Затем он встал, прошёлся по классу. Так он ходил с минуту. Пользуясь передышкой, ребята зашелестели страницами: они выискивали поступки Дубровского.
– Ну вот что, – сказал Владимир Иванович. – Слушайте: в Кистенёвку пришли фашисты. Что делает Дубровский?
Шелест страниц прекратился. Все с удивлением смотрели на Владимира Ивановича. Он сел за стол и весёлыми глазами оглядел класс.
– Тогда ещё фашистов не было, – неуверенно сказал кто-то.
– Не было, – согласился Владимир Иванович. – Но мы на минуту представим, что были.
– Он будет с ними сражаться, – сказала Лена.
– Пожалуй. Почему ты так думаешь?
– Потому что он не побоялся медведя.
Но тут уже с Леной стали спорить другие ребята. Одно дело – медведь, а другое – вооружённые фашисты.
Кто-то сказал, что Дубровский Троекурова не побоялся: выгнал его, а у Троекурова было много слуг. С Троекуровым все боялись связываться, а Дубровский не испугался. Наконец вспомнили, что сто пятьдесят солдат штурмовали укрепления Дубровского. А он, раненый, был впереди.
– А ещё влюбился в Марью Кирилловну, – басом сказал Дутов. – И ещё он…
Но Дутову говорить не дали: речь шла о мужестве, любовь тут ни при чём.
Постепенно выяснилось, что Дубровский был смелый и решительный человек. Теперь это стало совершенно ясно по его поступкам.
Все были согласны – Дубровский не согнётся перед фашистами и вообще перед кем угодно.
– А Шабашкин? – спросил Владимир Иванович.
– У-у-у… – завыл класс.
Этот гад Шабашкин стал бы, конечно, полицейским или старостой.
– Почему? – спросил Владимир Иванович.
С Шабашкиным расправились в две минуты. Каждому ясно, что человек, который кланяется богатому и издевается над бедными, – человек трусливый и подлый.
Владимир Иванович больше молчал. Говорили ребята. Только Костя, которому говорить было нечего, время от времени кричал: «Верно!» – или: «Неверно!» Зато кричал он громче всех – Костя боялся сидеть тихо.
Потом фашисты ушли из Кистенёвки, и там стало спокойно. Потише стало и в классе. Но ненадолго.
– В реке тонет человек, – сказал Владимир Иванович. – Подумаем, кто как поступит.
Через несколько минут выяснилось:
Дубровский поплывёт спасать.
Троекуров пошлёт слугу.
Кузнец Архип бросится в воду во всей одежде (если тонет не Шабашкин).
Шабашкин подождёт, пока человек утонет, и составит протокол.
Марья Кирилловна разнервничается и заплачет.
И каждый раз Владимир Иванович спрашивал: «Почему?» И ребята старались доказать почему. Это было очень интересно – доказать. И это было не так уж трудно для тех, кто заранее прочитал повесть. Только для Кости время тянулось медленно. Он уже чуть не охрип, вставляя свои «правильно» и «неправильно». А как он старался! Он ужом вертелся на парте, вскакивал, садился, прикладывал руку к сердцу и даже погрозил кулаком Дутову, когда тот сказал про Марью Кирилловну. Но кажется, он немного перестарался. Забывшись, он грохнул кулаком по крышке в тот момент, когда случайно в классе было тихо.
– Неправильно! – рявкнул Костя.
– Что неправильно? – спросил Владимир Иванович.
Костя ошалело заморгал глазами. Он и сам не знал, что неправильно.
– Так что же неправильно, Костя? – повторил Владимир Иванович.
Костя мучительно соображал. Он даже запыхтел, как Дутов. На секунду ему стало противно. Но только на секунду. Нужно было выкручиваться.
– Неправильно… вот это… что Дутов говорил!
– Про Марью Кирилловну?
– Ага! – обрадовался Костя. – Про Марью Кирилловну. Верно неправильно, Владимир Иванович?
– Ну, это ведь мы давно выяснили, – сказал Владимир Иванович. – А сейчас что неправильно?
– Сейчас?
– Да, сейчас. – В глазах Владимира Ивановича запрыгали весёлые огоньки.
– Сейчас… А вот… – Костя напрягся, ожидая подсказки.
Но класс молчал. Все ждали, что скажет Костя. Ведь это же Костя! Никому и в голову не пришло, что ему нужно подсказывать.
– Вот это… – И тут Костя вспомнил: – Они хотели его погубить! – воскликнул он.
– Кого погубить?
– А Дубровского! – радостно сказал Костя. – Он сам кричал: «Вы меня губите!»
– Ну и что же?
– Вот и неправильно, что его хотели погубить.
Владимир Иванович улыбнулся. Косте стало нехорошо.
– Кто же хотел его погубить?
– А там… на странице сто восемьдесят три.
Ребята ещё ничего не поняли. По классу пронёсся шелест страниц. Все искали страницу 183. Там действительно было написано: «Вы меня погубите! – закричал Дубровский».
– Так кто же хотел его погубить? – спросил Владимир Иванович. – Эти слова он говорит Марье Кирилловне.
– Вот она и хотела.
Ребята засмеялись. Но не от восторга. Смеялись над Костей; он чувствовал это.
– Но сейчас мы говорили об Андрее Гавриловиче, – сказал Владимир Иванович.
Владимир Иванович по-прежнему улыбался. Голос у него был ровный. Казалось, он просто не понимает, что Костя не подготовился.
«Притворяется», – подумал Костя. Но отступать было некуда.
– Андрей Гаврилович тоже хотел его погубить!
Ребята захохотали.
– Эх, Костя, – сказал Владимир Иванович. – А ведь Андрей Гаврилович – отец Дубровского.
Костя насупился и сердито взглянул на Владимира Ивановича.
– Я не читал про Дубровского.
– Не успел?
– Не успел.
– Чем же ты был занят?
– А я не был занят.
– Не был занят и не успел. Непонятно.
Ребята снова задвигались, на лицах появились улыбки. Они знали Костю. А Костя знал, что в этот момент весь класс смотрит на него и ждёт, что он скажет. И всё же Костя задумался. Владимир Иванович – это не Владик и не Зинаида. Он разговаривает, как будто приятель. Только от таких приятелей будешь два дня в затылке чесать. Нет, лучше не связываться.
– Владимир Иванович, я не выучил, – сказал Костя. – Я же честно признался. Поставьте мне двойку – и всё.
– Да мне двойки не жалко, – весело сказал Владимир Иванович, – мне тебя жалко, что ты Пушкина не читаешь.
Костя почувствовал, как Невидимка толкнул его в бок маленьким своим кулачком. «Смотри-ка, тебя жалеют», – шепнул он.
И Костя, подчиняясь Невидимке, послушно открыл рот.
– Почему это меня жалко? – сказал он. – А может, Дубровского вовсе не было. Может, его выдумали. Я, например, никакого Дубровского не видел.
– Ну конечно, – согласился Владимир Иванович. – Индийского океана тоже нет.
– Почему это нет? Он около Индии!
– А ты его видел?
– Не видел.
– Значит, нет Индийского океана, – вздохнул Владимир Иванович. – Раз ты не видел – нет, и всё. И Австралии нет. И Африки.
Ребята засмеялись. А Невидимка уже барабанил кулаками в Костину спину и зудел: «Смелее, смелее!»
– Вы про географию не спрашивайте, – сказал Костя. – Сейчас литература.
– Но ведь литературы ты не знаешь. Как же я с тобой буду разговаривать о литературе?
– А я, может, вообще литературу не люблю. Мне не нравится литература. Вот! – выпалил Костя и втянул голову в плечи.
Костя стоял и ждал казни. Сейчас Владимир Иванович скажет: «Вон из класса». Костя даже вышел из-за парты и стал рядом, чтобы удобнее было идти к двери.
– Так, – сказал Владимир Иванович. – Ты не любишь литературу…
«Смелее, Костя! – шепнул Невидимка. – Всё равно выгонит».
– Не люблю, – твёрдо сказал Костя и сделал один шаг к двери. – Я честно. Вы же сами говорили, что лучше неприятная правда, чем приятная ложь. Вот я и говорю правду.
Владимир Иванович, улыбаясь, смотрел на Костю. Знает Костя эти улыбочки. С такими улыбочками в два счёта за дверь вылетишь. И Костя уже совсем готов был вылететь. Он даже не очень боялся, даже как будто немножко хотел, чтобы его выгнали. Всё-таки – за правду.
Владимир Иванович взглянул на часы.
– Семь минут осталось, – сказал он. – Успеем. Давай, Костя, выкладывай, чего ты ещё не любишь.
Костя не удивился. Он вздохнул и снова встал за парту. Такое уж его, Костино, счастье: хочешь, чтобы выгнали, – не выгоняют, хочешь остаться – выгонят.
Костя опять вздохнул.
– Мне не нравится, когда врут, – сказал Костя.
Владимир Иванович кивнул. Мила Орлова хихикнула, хотя пока ничего смешного не было.
– Ещё мне не нравится смех без причины. Это признак дурачины, – сказал Костя, покосившись на Милу.
Теперь засмеялись несколько человек сразу. Костя приободрился.
– Мне не нравится, если я чего-нибудь не люблю. А если люблю – пожалуйста, сколько угодно. Вот ботанику я не люблю – там цветочки всякие. Что я, буду цветочки нюхать? Или, может, духи?.. Я духи вообще терпеть не могу. А рисование ещё, например, хуже духов. Рисуют всякие домики или кроликов. А если я хочу лошадь нарисовать или спутник, а не кролика? Может, я сегодня кролика не могу нарисовать, у меня настроение такое. Завтра нарисую, пожалуйста, а сегодня – лошадь. Конечно, я примерно говорю: пускай не лошадь, а корову или паровоз – это всё равно. А может, я совсем рисовать не люблю. Зачем тогда рисовать? Знаете, Владимир Иванович, картина такая есть, называется «Опять двойка»? Все говорят: хорошая, прекрасная. А если я хочу другую картину посмотреть, например «Опять пятёрка»? Есть такая картина?
– Нет такой картины, – сказал Владимир Иванович.
– Вот видите! – обрадовался Костя. – Сами говорите – нет. Зачем тогда мне рисование, если художники даже нарисовать не могут? Я ведь не художник.
– Не художник, – согласился Владимир Иванович. – Ну а что ты любишь?
– Папу, – сказал Костя.
Класс дружно захохотал. Наконец-то дождались. Костя любит папу! Смех да и только.
– И маму, – подсказал Алик.
– Бабушку, – добавил Дутов и захохотал басом.
– Ещё? – спросил Владимир Иванович, как будто не замечая шума.
Что-то обидное в смехе класса почудилось Косте. Папу-то он на самом деле любит. Над чем же тут смеяться? Костя обвёл класс сердитым взглядом.
– Ещё мороженое, – сказал он, внезапно обидевшись на Владимира Ивановича.
– Ещё?
– Северное сияние! – отчеканил Костя.
– И дедушку, – снова пробасил Дутов.
– А тебя я сейчас выставлю, Дутов, – сказал Владимир Иванович. – Мы говорим серьёзно. Ведь так, Костя?
– Так, – сердито отозвался Костя.
Дутов сразу же съёжился и проговорил неизвестно откуда взявшимся тонким голосом:
– Владимир Иванович, я больше не буду.
Учитель встал, прошёлся вдоль доски, выжидая, пока утихнут ребята.
– Честное слово… – опять заканючил Дутов.
– Я слышу, Дутов, – сказал Владимир Иванович. – Садись, Костя. Времени осталось мало. Я постараюсь ответить на твои вопросы. Если, конечно, ты говорил то, что думал.
Владимир Иванович взглянул на Костю очень внимательно. Косте внезапно показалось, что учитель волнуется. И почему-то Косте вдруг стало неловко – не за себя, а как будто за Владимира Ивановича, который вместо того, чтобы выгнать Костю из класса, собирался отвечать на нелепые вопросы про кроликов, лошадей или несуществующую картину «Опять пятёрка». Он не любил ботанику потому, что ему не нравилась Елизавета Максимовна. Он не любил рисовать – не хватало терпения. Но никто не заставлял его рисовать кроликов. Просто с кроликами получалось более складно. И картина «Опять двойка» ему нравилась. Просто «Опять пятёрка» – выходило смешнее и интереснее. И Костя уже жалел, что он влез в эту историю. А ещё он жалел, что не выучил литературу. Лучше было не выучить географию.
– Знаете, ребята, – сказал Владимир Иванович, – раньше у каждого человека был хвост. Правда, это были не совсем люди, они только собирались стать людьми. Тогда ещё не умели разговаривать. Даже ходили на четвереньках и только изредка вставали на задние ноги. Но вот постепенно эти будущие люди стали выпрямляться. Руки у них становились всё свободнее. И вот наконец кто-то из них взял в руки палку. Он повертел её и бросил, так как не знал, что с нею делать. Потом взял палку другой, третий, сотый… А сто первый, вместо того чтобы убежать от хищника, взял и огрел его палкой по голове. Это был уже почти совсем человек, потому что у него были настоящие руки. Затем в руках появились камни и первые топоры. И вот оказалось: чем больше работали руки, тем умнее становилась голова. А чем умнее становилась голова, тем больше работы находилось рукам. И однажды чьи-то руки сделали как будто ненужную и совсем бесполезную работу – рисунок. А голова по-прежнему не давала рукам покоя. Она изобрела книги: сначала каменные, потом рукописные, наконец – печатные. В книгах записывались забавные истории и научные открытия, описания путешествий и способы лечения болезней. Но главное – без книг люди быстро забыли бы, чему они научились за тысячи лет своего существования. Ведь нельзя всё помнить. Без книг не было бы ни кино, ни радио, ни даже мороженого, которое так любит Костя Шмель. Ведь рецепт изготовления мороженого забыть недолго, лет двести для этого вполне хватит. Тебе, Костя, не нравится делать то, что ты не любишь. Конечно, каждый чего-то не любит. Один не любит арифметику, и для него дважды два – восемь. Другой не любит ботанику и уверен, что арбузы растут на дереве. Третий не любит читать, и поэтому у него в запасе всего пятьдесят слов, из них тридцать ругательных… Конечно, можно жить и так. Но мне всегда кажется, что у такого человека под одеждой спрятан маленький хвостик. И каждый раз, когда он отшвыривает книгу, отказывается сходить в театр или музей, хвостик вырастает ещё немного. А ведь так можно дойти и до того, что в руках у такого человека сперва окажется палка, а потом он станет на четвереньки…
– Ой, Владимир Иванович, – не выдержала Мила Орловская. – Я видела один раз, как пьяные дрались! Я сразу на другую сторону перешла. Они