Ривер

© Николай Александрович Емельянов, 2026

ISBN 978-5-0065-4873-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Бортовой журнал «Алмаз-3»

19 августа 1991 года. 04:30 по Гринвичу.

Командир орбитальной станции «Алмаз-3» Валерий Ковалёв проснулся сразу, без перехода — так просыпаются на 137-е сутки, когда станция давно стала собственным телом и любой сбой чувствуешь раньше, чем его слышишь.

«Электрон-ВМ» всегда гудел — низко, ровно, как сердцебиение. Но сейчас в нём появилась нота выше, тоньше.

В полумраке жилого модуля тускло мигали зелёные светодиоды. Рядом, в спальном мешке у стены, мерно сопел Павел Воронов — бортинженер, человек, с которым Валерий делил восемь квадратных метров уже четыре с половиной месяца.

Валерий медленно выплыл из мешка, стараясь не задеть напарника. Завис в полуметре от пола и прислушался снова.

Так гудит старый холодильник за день до того, как умереть.

Вчерашний звонок не отпускал. Десять минут треска и помех — а потом на секунду прорвался её голос. Ленкин. Она всегда так говорила, когда не хотела, чтобы Катька слышала.

— Валера, у нас тут что-то странное, военные, танки…

А дальше — детский плач. Катька, пять лет, веснушчатый нос.

ЦУП сказал — технические неполадки на линии.

Валерий посмотрел на гудящий «Электрон».

Неполадки. Ну конечно!

— Подъём, Паш, — хрипло сказал он, отстёгивая ремень. — Наша консервная банка опять капризничает.

Павел выплыл из мешка. Для него эта станция была не консервной банкой, а храмом. Он был из последнего поколения мальчишек, которые грезили Гагариным, а не джинсами.

— Который блок? Опять ориентация? — зевая спросил Павел.

— Похоже, жизнеобеспечение. Воздух пахнет неправильно.

Они переплыли в рабочий отсек. Пока система прогревалась, зависли у главного иллюминатора. Внизу мерцали огни городов — родина, до которой не дотянешься. Красиво и далеко.

— Знаешь, чего хочется больше всего? — спросил Валерий, не отрывая взгляда от Земли.

— Пельменей, — не задумываясь, ответил Павел, потирая глаза. — Бабушкиных. Со сметаной. Настоящей, густой.

— А я бы сейчас всё отдал за запах шашлыка на даче. Помнишь этот момент? Когда угли уже подошли, и ты кладёшь мясо на решётку — этот шипящий звук, дымок. Стоишь, смотришь на огонь, а в руке запотевшая кружка холодного пива.

— Ещё дождь, — перебил Павел. — Грибной, летний. Выйти на крыльцо, подставить лицо каплям. Землёй пахнет, жизнью пахнет.

— Перестань, а то я сейчас скафандр надену и прыгну вниз за пельменями, — усмехнулся Валерий.

— Ладно, хватит душу травить.

Он подтянулся к пульту и щёлкнул тумблером приёмника. Обычно в эфире гудело — ЦУП шутил, передавали сводки, болтали о погоде. Но сегодня динамик выдавал только ровный электрический треск.

— Попробуй «Маяк», — сказал Павел. — Хоть музыку послушаем.

Валерий покрутил ручку настройки. Сквозь шипение прорвалась мелодия.

— «Лебединое озеро», — констатировал Валерий.

— Может, генсек помер? — предположил Павел без особого интереса. — Или профилактика.

— На всех частотах?

Валерий посмотрел на напарника.

— У меня плохое предчувствие. Вчера Ленка плакала.

Музыка оборвалась, сменившись сухим электрическим щелчком. Сквозь помехи прорезался голос диктора; он звучал не так, как привыкли советские люди — без левитановской стали, но с пугающей казённой отчётливостью:

«Заявление Советского руководства. В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачёвым Михаилом Сергеевичем обязанностей Президента СССР и переходом в соответствии со статьёй 127.7 Конституции СССР полномочий Президента Союза ССР к вице-президенту Янаеву Геннадию Ивановичу…»

Голос на секунду дрогнул — споткнулся о фамилию Янаева.

«Вводится чрезвычайное положение в отдельных местностях СССР сроком на 6 месяцев. Для управления страной образован Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР — ГКЧП».

Валерий не стал дослушивать список фамилий. Щёлкнул тумблером, отрубая звук.

— Вот и всё, — глухо сказал он, не оборачиваясь. — Здоровье, значит. Конституция.

— Валер, а что с нами будет? — тихо спросил Павел. — «Прогресс» с припасами должен был стартовать завтра. Кто будет запускать ракету?

— Никто, — жёстко ответил командир. — Им сейчас не до космоса. Им главное — власть поделить. А мы тут как два забытых чемодана на вокзале.

Станция «Алмаз-3» была реликтом уходящей эпохи — военная, разведывательная, переделанная под гражданские, научные нужды, она представляла собой лабиринт из кабелей, приборов и блоков с трафаретными надписями «Сделано в СССР».

— Ладно, смотрим телеметрию, — Павел щёлкнул тумблерами на пульте, пальцы слегка дрожали. На экране осциллографа заплясала зелёная синусоида. — Всё в норме, Валер. Кислород — двадцать один процент, CO2 — в допуске. Давление стабильное.

— А гул? И запах? Я же не придумал.

— Может, просто усталость? — предположил Павел. — Нервы.

Валерий промолчал. Может, и нервы. Но что-то происходило там, внизу — огромная страна под ними просто замолчала, затаив дыхание перед чем-то неотвратимым.

— Ладно, — махнул рукой Валерий. — Раз приборы говорят, что мы ещё дышим, значит, так и есть. Давай завтракать. У нас сегодня по плану сектор 7-Г. Тайга. Снова будем твои камушки разглядывать.

Завтрак был рутиной, отработанной до автоматизма. Валерий зацепился носками ботинок за фиксаторы под столом — иначе любой резкий жест отправил бы его в полёт. Тюбики давно стали экзотикой, в ходу были консервы и пластик.

Он достал из электроподогревателя жестяную банку с мясным паштетом — и вскрыл её ключом, следя, чтобы крышка не улетела. Тяжёлый, жирный запах ударил в нос. На Земле он его терпеть не мог, здесь казался деликатесом. Рядом плавал в невесомости пакет с сублимированным творогом: пять минут назад Павел напитал его водой через клапан и теперь разминал пальцами, превращая сухой брикет в еду.

Хлеб — крошечные, размером со спичечный коробок, буханки «Бородинского», запаянные в двойной полиэтилен. Правило одно: открыл — сразу в рот, никаких откусываний. Крошка в невесомости страшнее пули — попадёт в дыхательные пути или замкнёт контакты за панелью, и привет.

Кофе пили через загубники из мягких пакетов, состыкованных с системой водоснабжения «Родник». Жидкость была чуть тёплой — кипятка на станции не бывает по технике безопасности — и отдавала резиной и йодом, который добавляли в воду для консервации. Но это был кофе. Почти.

— Как думаешь, что там у них стряслось? — спросил Павел, выдавливая творог прямо в рот. — ГКЧП. Звучит как название рок-группы.

— Звучит как конец, — отрезал Валерий, глядя в иллюминатор. — А мы тут, как два последних динозавра, смотрим на летящий метеорит. Нас, похоже, просто спишут.

— Не говори так, — нахмурился Павел. — У нас миссия. Важная. Картографирование полезных ископаемых. Новые методы.

— В стране, которой завтра, может, и не будет на карте, — усмехнулся Валерий. Он вытер пальцы о влажную салфетку, она тут же прилипла к ладони — надо было сразу запихивать в утилизатор. Валерий оторвал её с раздражением, смял и засунул в мусорный контейнер. — Ладно, хватит философии. Поработать надо. Может, хоть зарплату заплатят. Если будет, чем платить.

Они переместились в отсек с главным научным прибором — огромным телескопом-спектрометром «Агат-1». Павел провёл рукой по корпусу прибора. Он мог часами рассказывать про его линзы, матрицы и систему охлаждения.

— Так, сектор семь-гэ, квадрат восемьдесят восемь-четырнадцать, — пробормотал Павел, вводя координаты в пульт. — Восточная Сибирь. Глухомань. Медведи как по проспекту ходят.

— Подходим к квадрату, — Павел напряжённо смотрел на таймер обратного отсчёта, щёлкал тумблерами, проверяя настройки. — До входа в зону радиовидимости три минуты. У нас будет всего шесть минут, пока станция не уйдёт за горизонт. Не прозевай.

На главном экране стремительно ползла карта. С высоты трёхсот километров тайга выглядела тёмно-зелёным бархатным ковром, но станция неслась над ним со скоростью почти восемь километров в секунду.

— Есть захват, — скомандовал Павел. — Включаю спектрометры. Работаем.

Компьютер начал стандартный прогон. Павел навис над экраном, не отрывая взгляда от цифр, губы шевелились — считал про себя.

— Железо, медь, никель, всё как обычно, — комментировал он, следя за графиками. — Три минуты до выхода из зоны.

Внезапно на его панели раздался короткий сигнал — писк, высокий, резкий.

— Что там ещё? — лениво спросил Валерий.

— Секунду. — Павел склонился над другим монитором, где отображались данные с бортового гравитометра. — Ничего себе, — присвистнул Павел.

— Опять сбой?

— Да нет же! Валер, иди сюда, посмотри! Мы только что пролетели над чем-то невероятно тяжёлым.

Валерий подплыл ближе. На экране, где обычно тянулась почти ровная линия, торчал острый всплеск — как вершина горы над линией горизонта.

— Ошибка калибровки?

— Я трижды проверил перед сеансом! — отрезал Павел. — Это не ошибка. Там, внизу, лежит что-то невероятно плотное. С массой, которой здесь быть не должно. Понимаешь? Как будто в земную кору вбили кусок нейтронной звезды.

— Ну и что это может быть? — Валерий, как всегда, был настроен скептически.

— Например, крупнейшее в мире месторождение осмия или иридия! Ты представляешь, что это значит? Это открытие века!

— Ну отлично. Гигантский кусок металла в глухой тайге. Как раз то, что сейчас нужно стране, которая разваливается на части, — проворчал Валерий. — Давай, наводи свой «Агат», посмотрим на твоё сокровище.

Павел, проигнорировав сарказм напарника, перенастроил телескоп на точные координаты аномалии, пальцы летали по клавишам.

— Сейчас мы увидим спектральный анализ! Если это иридий, линии будут просто зашкаливать!

Он запустил сканирование. На экране компьютера побежали строки обработки данных. Наконец, компьютер издал сигнал о завершении анализа. На мониторе появился график спектрального разложения.

Он был пуст. Идеально ровная, прямая линия.

— Что за?.. — прошептал Павел. Он ударил по клавише, перезапуская анализ. Снова тот же результат. — Не может быть. Этого просто не может быть.

— Что, нет твоего иридия? — спросил Валерий.

— Дело не в этом! — Павел резко обернулся, его лицо было бледным, в невесомости капли пота повисли на коже, не скатываясь. — Здесь не просто нет иридия. Здесь нет ничего. Понимаешь? Абсолютный ноль. Эта область не отражает свет, не излучает тепло, не испускает радиоволны. Она поглощает всё. Это идеальный черноточечный объект на поверхности Земли. — Он замолчал, посмотрел на Валерия. — Такого в природе не существует.

Он переключил изображение на главный экран, выводя снимки в разных диапазонах. В видимом свете, в инфракрасном, в ультрафиолетовом — на всех была видна обычная тайга. Но стоило ему включить радиодиапазон, как в центре экрана появлялось оно — идеально круглое чёрное пятно.

— Уходим за горизонт, — констатировал Валерий, глядя на карту. — Сигнал потерян. Следующий виток через полтора часа.

Он помолчал, потёр переносицу.

— Нужно доложить в ЦУП, — сказал он уже без прежнего сарказма. — Будем вызывать по аварийному каналу. Это попадает под категорию «нештатная ситуация». Никакой самодеятельности. Всё строго по протоколу.

***

Павел плавал по отсеку, то и дело возвращаясь к мониторам и перепроверяя данные. Он бормотал себе под нос про гравитационные постоянные и теорию струн.

Валерий, наоборот, застыл у пульта связи. Молча смотрел на таймер, отсчитывающий секунды до входа в зону радиовидимости. Он думал не об открытии — он думал о том, что это веский повод потребовать экстренной связи с Москвой, узнать, что происходит, услышать голос жены.

Индикатор связи вспыхнул зелёным.

— «Заря», я «Кедр». Вызываю на внеплановый сеанс. Приём.

Эфир ответил треском, а затем прорвался усталый, раздражённый голос оператора.

— «Кедр», какого чёрта? У вас авария? Что случилось?

— «Заря», у нас не авария. У нас ситуация, требующая немедленной консультации. В секторе семь-гэ обнаружена гравитационная аномалия чрезвычайной мощности, сопряжённая с объектом с нулевым альбедо во всех диапазонах. Повторяю, нулевое отражение. Просим подключить к разговору специалистов-астрофизиков.

На земле наступила пауза, заполненная шумом и какими-то приглушёнными криками на заднем плане.

— Нулевым чем? — переспросил оператор. — «Кедр», у вас там всё в порядке с головой? Синдром отрыва? Может, вам отдохнуть?

— У нас всё в порядке с головой! — не выдержав, вклинился Павел, подплывая к микрофону. — Мы нашли дыру! Понимаете? Дыру на планете, которая обладает массой горы, но ничего не отражает! Это нарушение всех известных законов физики!

— Так, «Кедр» … хм… Валера, прекратить самодеятельность. У нас тут не до ваших дыр. Выполняйте программу полёта. Если есть технические неисправности — докладывайте. Если нет — не занимайте канал.

— Но это не неисправность! Это… — начал было Павел, но Валерий мягко отстранил его.

— «Заря», понял вас. Ещё один вопрос. Как Москва? У меня семья. Я могу получить личный канал?

Оператор взорвался.

— Какая к чёрту семья?! — закричал он. — У нас тут страна горит! Танки на улицах! Вы там летаете в своей тишине, а мы тут… Да мне плевать на вашу дыру! Выполняйте приказ! Конец связи!

Раздался резкий щелчок, и эфир заполнил лишь ровный, безразличный гул космоса.

Павел смотрел на молчащий динамик, плечи поникли, руки безвольно повисли вдоль тела. Его великое открытие, которое должно было потрясти мир, было просто отшвырнуто, как грязные носки.

Валерий отвернулся от пульта и посмотрел в иллюминатор на проплывающую внизу планету. Он больше не видел огней городов. Только огромный равнодушный шар, где бушевал хаос — хаос, перед которым он был беспомощен.

Они остались одни. В трёхстах километрах над планетой, которой было не до них. Наедине с тайной, которую никто не хотел слушать.

***

Валерий крутил педали велотренажёра — два часа в день, иначе мышцы атрофируются окончательно.

— Оно не статично, — сказал Павел, оторвавшись от монитора.

Валерий остановился.

— В смысле?

— Оно пульсирует. Гравитационно. Смотри, — Павел указал на данные с гравитометра. — Раз в минуту — микроскопический всплеск. Цикл слишком правильный для природного явления.

— И что!?

Павел повернулся к Валерию.

— Активное зондирование! «Агат» может послать мощный, узконаправленный радиоимпульс. Если мы «крикнем» на него, может, услышим эхо?

— Ха… Ты в своём уме?! — Валерий оттолкнулся от стены и завис прямо перед бортинженером, в сантиметре от него, почти лоб в лоб, глядя ему в глаза. — Это внештатный режим! Ты можешь сжечь главный передатчик! Мы останемся без связи вообще! Я запрещаю! Это приказ командира!

— Валер, да какой к чёрту приказ! — крикнул Павел, его зрачки расширились, на висках вздулись вены. — Это, может быть, важнее всего, что происходит там, внизу! Мы не можем упустить этот шанс!

— Шанс на что, Паш?! — голос Валерия дрогнул, он сглотнул. — Спалить всю электронику из-за какой-то помехи на карте? Превратиться в мёртвый спутник и кружить здесь, пока не кончится воздух?

— Моя задача — вернуть нас обоих домой живыми. Не совершать «великие открытия» ценой наших жизней. Дискуссия окончена. Отойди от пульта.

Он развернулся спиной к Павлу и поплыл к выходу из отсека, давая понять, что разговор окончен.

Павел остался у пульта, крутя в пальцах колпачок от шариковой ручки — старая привычка, когда нервничал.

Посмотрел на спину командира, затем на таймер обратного отсчёта.

00:45, 00:44…

Меньше минуты до выхода из зоны радиовидимости. Не успею сейчас — следующее окно откроется только через 90 минут.

«Он думает о доме. Валера всегда думает о доме. А дома уже нет. А здесь…»

Он посмотрел на главный экран радара, на чёрное пятно среди тайги.

«А здесь — оно. То, ради чего мы сюда летели».

Валерий потёр переносицу — так и не отвык от этого жеста, когда устал и думает.

— Паша, я сказал — отбой! — крикнул Валера через плечо. — Пошли в жилой модуль!

Павел не ответил, его пальцы легли на клавиши сами собой. Руки больше не дрожали — странное, холодное спокойствие разлилось по телу.

Нарушить приказ командира в космосе — это трибунал, но какой к чёрту трибунал, если там, внизу, оно?

00:10…

«Сжечь аккумуляторы? Ну и что? Что толку от энергии, если мы летим над кладбищем?»

Он ввёл команду активного зондирования и секунду держал палец над кнопкой «ВВОД». Колпачок от ручки упал из пальцев, поплыл в невесомости.

— Прости, Валера, — прошептал он и нажал.

Станцию тряхнуло.

Переборки заскрежетали, свет моргнул. Вентиляция затихла с протяжным стоном.

— ОТМЕНИТЬ! — крик Валерия перекрыл скрежет металла.

Командир оттолкнулся от люка и рванул обратно — летел быстро, слишком быстро, врезался плечом в стойку с глухим ударом, оттолкнулся от неё и долетел до пульта.

— Паша, вырубай! Ты сожжёшь всю шину! Мы потеряем станцию!

Он схватил Павла за плечи и дёрнул в сторону, освобождая доступ к клавиатуре.

— Очнись! — хрипел он. — Аварийный сброс! Живо!

Павел не сопротивлялся — позволил Валерию оттолкнуть себя к стене, но даже не попытался зацепиться за поручень. Висел в невесомости, раскинув руки, смотрел мимо командира — на главный экран.

Валерий занёс руку над красной кнопкой аварийного отключения, но застыл.

Посмотрел на Павла.

Таким видел он его, только раз — когда они прошли отбор в отряд.

— Посмотри, Валера, — прошептал Павел, не обращая внимания на вой сирены. — Просто посмотри.

Валерий повернул голову к экрану.

На экране, там, где раньше было чёрное пятно, теперь распускалась сложная структура из тонких линий — росла, как трещина во льду. Она пульсировала в такт низкому гулу, который теперь громко и отчётливо звучал из всех динамиков на станции.

— Я его разбудил, — произнёс Павел спокойно, буднично. — И Оно ответило.

На центральном пульте вспыхнула красная гирлянда аварийной сигнализации. Сирена протяжно взвыла и сразу осела, как будто задыхалась.

— Критический разряд батарей! — крикнул Валерий, глядя на показатели. — Напряжение падает!

Он бросился к рубильнику аварийного отключения, но ноги в невесомости скользнули по стенке.

Панели на пультах начали гаснуть одна за другой, а гул из динамиков сменился визгом — тонким, пронзительным, сверлящим перепонки.

Последним погас главный экран.

Щелчок.

Станция «Алмаз-3» в одно мгновение оглохла и ослепла.

Низкочастотный гул систем жизнеобеспечения исчез. Вентиляторы замолкли, электроника на пультах прекратила потрескивать.

А потом пришла темнота.

Аварийное освещение, которое должно было сработать через полсекунды, не включилось.

Валерий дёрнулся к иллюминатору — если гаснет свет, ищи окна.

Там должны были гореть звёзды, там должен был быть голубоватый ореол земной атмосферы.

Но иллюминатор был чёрным.

Будто станцию вышвырнуло туда, где нет ни звёзд, ни Земли, ни Солнца.

— Валера? — прошептал Павел где-то в темноте.

Он стоял совсем рядом, но голос прозвучал глухо, будто его кто-то приглушил.

— Я здесь, — ответил Валерий. Голос охрип.

Нащупал рукой стену.

— Не двигайся. Аварийный комплект, он должен быть в нише у шлюзового отсека. Фонарь.

Он оттолкнулся от пульта.

Плечо врезалось в стойку с фильтрами, Валерий сдавленно охнул, гася инерцию, и вслепую выбросил руку. Пальцы соскользнули по гладкому пластику панели, потом нащупали жгут кабелей.

Подтянул себя, перехватывая провода, как альпинист верёвку.

Дыхание с присвистом вырывалось из груди.

Шлюзовой модуль — метра три прямо. Должен быть там.

Ладонь шлёпнулась о холодную стёганую обшивку стены. Есть.

Теперь на ощупь — вверх, к поручню.

Вот. Аварийный стенд.

Пальцы наткнулись на шершавый квадрат «липучки», затем на пружинный зажим-фиксатор.

Зажим пуст.

Сердце ухнуло вниз — Валерий пошарил вокруг, может, фонарь просто выскользнул и висит на страховочном тросике.

— Он должен быть здесь. Он всегда здесь.

Что-то коснулось его затылка.

Не рука. Не предмет. Ощущение холода.

Холод прошёл сквозь кожу, сквозь кости, добрался до самого спинного мозга.

Длился всего мгновение.

Но за это мгновение Валерий почувствовал, как что-то чужое скользнуло прямо сквозь него — изучая, пробуя его на вкус.

— СВЕТ! — закричал он.

И свет включился.

Тусклый, дрожащий, красноватый. Аварийный маячок на пульте ожил — автономное питание, маленькая литиевая батарейка.

Он вспыхнул раз, другой и начал пульсировать, выхватывая из мрака фрагменты отсека.

Валерий обернулся.

За ним никого не было — он был один у шлюзового отсека.

Увидел Павла.

Тот висел посреди отсека, лицо искажено ужасом — он не смотрел на Валерия, смотрел на свою собственную руку.

Валерий проследил за его взглядом.

На тыльной стороне ладони Павла проступал узор, тонкие линии, светящиеся голубым светом, переплетались, ветвились, образуя тот самый сложный рисунок, который они видели на экране.

Узор пульсировал слабым светом в такт красному миганию аварийной лампы.

— Что это? На мне? — прошептал Павел, с отвращением глядя на руку.

Попытался стереть свечение другой рукой, но узор был не на коже.

Он был под кожей.

Что-то мягко ткнулось в тыльную сторону ладони Валерия.

Он вздрогнул и рефлекторно сжал пальцы, выхватывая предмет из пустоты.

Ощутил ребристый пластик корпуса.

Фонарь.

Он не был в зажиме — просто висел в невесомости, дрейфуя в сантиметре от его руки, как будто кто-то невидимый заботливо подтолкнул его в нужную сторону.

Дрожащими пальцами он нащупал выключатель. Щёлкнул.

Узкий яркий луч белого света прорезал красный полумрак.

Он направил его на Павла, на его руку — голубой узор вспыхнул ярче под светом фонаря, а потом начал бледнеть, втягиваясь обратно в кожу, пока не исчез совсем.

Красная лампа на пульте мигнула в последний раз и погасла.

Фонарь в руке Валерия затрещал, луч задрожал, стал тускнеть.

— Батарея садится, — просипел он.

Темнота наползала по краям луча, сжимая мир до размера кулака.

Луч фонаря становился совсем слабым, превратился в едва заметное пятнышко.

— Валера, — донёсся голос Павла из темноты.

Пугающе спокойный.

— Что? — прошептал Валерий, отчаянно тряся фонарь.

— Оно только что говорило со мной, — Павел коснулся виска. — Не голосом. Я не знаю, как это назвать. Это было… — он замолчал, сглотнул. — Валера, я не могу объяснить. Я просто знаю, что оно — есть. И что оно знает, что мы — есть.

Фонарь мигнул в последний раз и умер.

Тишина становилась вязкой.

Валерий почувствовал: если они сейчас замолчат, если позволят дыханию стать единственным звуком в этой темноте — они просто растворятся в ней, исчезнут, станут частью этого «Оно».

— Паша. Обои…

— Что?

— Ты говорил, что хотел переклеить обои в коридоре. Перед полётом. Ты купил их?

— Валера, ты, ты о чём?

— Говори со мной! Не слушай его! Слушай меня! Обои, Паша! Какого они цвета?!

— Бежевые. С мелким рисунком. Виниловые. Машка хотела моющиеся, чтобы кот не драл. Ты знаешь, как он, зараза, дерёт углы? Я уже три раза подклеивал.

— Какой клей?

— «Момент», нет, КМЦ, разводить надо тёплой водой, — голос Павла дрожал. — Мы хотели ещё плинтуса поменять. Деревянные. Я лак купил, вонючий, зараза. Помнишь, ты говорил, что на даче тоже надо полы покрыть?

— Лак — это хорошо, — пробормотал Валерий.

Слёзы потекли по его вискам — в невесомости они не падали, а собирались в лужицы у глаз.

— А я, я на даче крыльцо не докрасил. Ступенька скрипит, третья снизу. Надо бы саморез вогнать, длинный, «сотку». Всё руки не доходили. Думал, вернусь — первым делом сделаю.

— У меня есть шуруповёрт, — отозвался Павел. — Хороший. Только аккумулятор старый. Я его перед отъездом на зарядку поставил, он, наверное, всё ещё там стоит, на балконе.

— Ленка просила прокладку сменить, а я всё «потом, потом». Господи, какая же ерунда. Прокладка резиновая, чёрная, восемь копеек стоит. Даже ехать никуда не надо было, в соседнем хозяйственном продаётся.

— А кот, — всхлипнул Павел. — Кот рыжий, Васька. Он любит спать на батарее, когда отопление дают. Машка говорит, что он всё время на подоконнике сидит, в окно смотрит — ждёт меня.

* * *

Щелчок.

Тот самый, что выключил свет.

Фонарь в руке Валерия вспыхнул ослепительно ярким, ровным светом — он зажмурился.

Сразу за ним, один за другим, начали оживать приборы — загорелись зелёные и жёлтые светодиоды на панелях, загудели вентиляторы системы жизнеобеспечения, набирая обороты, включилось основное освещение, залив отсек ровным белым.

Станция ожила.

Они висели посреди отсека, оглушённые внезапным возвращением к нормальности — щурились от яркого света.

Павел посмотрел на свою руку.

Кожа была чистой. Никаких отметин.

Валерий оттолкнулся от стены и подлетел к навигационному пульту — пальцы бегали по клавишам, выводя на экран траекторию полёта.

— Время, — спросил он, глядя на цифры. — Сколько мы были в отключке?

Павел подплыл рядом, всматриваясь в монитор.

— Четыре минуты. Почти пять.

Валерий кивнул и ткнул пальцем в карту на экране — маленькая точка, обозначающая станцию, уже находилась далеко за пределами квадрата.

— Мы вышли из зоны, — сказал он. — Просто пролетели её. Пока мы там висели и сходили с ума, станция неслась вперёд.

— Значит, оно не отпустило нас? — тихо спросил Павел. — Мы просто сбежали?

Валерий уже хотел отвернуться от экрана, когда заметил, что таймер пересчитан. Следующий виток над сектором семь-гэ должен был быть через 90 минут. Компьютер показывал: 00:02:37.

1

Полтора года спустя.

Малахитовый абажур окрашивал кабинет зеленоватым светом. За столом сидел мужчина лет шестидесяти — в сером костюме, при галстуке, с роговыми очками на носу. Лицо мягкое, округлое. Такие лица забываются сразу, как только закрывается дверь.

Чиркнула спичка.

Табак вспыхнул и на долю секунды осветил его лицо.

Увидев Валиева, он приветливо кивнул и жестом пригласил сесть.

— Проходите, проходите, капитан. Не стесняйтесь. Чаю? Печенье есть — жена напекла, овсяное.

Он придвинул к Валиеву вазочку с печеньем, пахнущим ванилью.

Капитан растерялся. Он ожидал допроса, угроз. Не этой улыбки. Не печенья.

— Я… пожалуй, воздержусь, товарищ… — капитан растерялся, не зная, как обратиться к собеседнику.

— Просто товарищ, — подсказал старик с улыбкой. — Без лишних церемоний. Мы же не на параде.

Он открыл сейф и достал папку с личным делом. Раскрыл её так, словно перелистывал семейный альбом.

— Тимур Валиев. Тридцать лет. Капитан. — Он одобрительно покачал головой. — Молодец. Хороший послужной список. Вижу, человек ответственный. С задачами справляетесь?

— Так точно.

— Превосходно! То, что нужно.

Папка захлопнулась. Валиев вздрогнул.

Старик этого не заметил — или сделал вид, что не заметил. Неторопливо затянулся. В пепельнице уже лежали три окурка.

— Знаете, капитан, я с внуком в домино играю. Каждое воскресенье. Ему девять. Хитрый мальчишка — жульничает, костяшки прячет.

Он улыбнулся тепло, по-дедовски.

— Я, конечно, вижу. Но не останавливаю. Пусть думает, что обманул старика. А потом выкладываю свою комбинацию — и всё. Он плачет, злится. Жена меня ругала за это. «Ты что, — говорила, — ребёнка жалеть разучился?» А я ей отвечал: лучше пусть у меня плачет, чем потом жизнь его научит. С любовью лучше, чем без.

Дым медленно поплыл к потолку.

— Отец меня так же учил. Я плакал — он молчал. Я злился — он молчал. Только потом понял: он готовил меня. К этой работе. К выбору, который приходится делать.

Старик выдержал паузу, посмотрел на Валиева.

— Мы все, капитан, играем в свои игры. Думаем, что всё под контролем. Мой внук верит, что перехитрил деда. Вы, наверное, верили, что сами строите карьеру. — Голос стал тише. — Но над вами есть другие игроки. И надо мной. Да. Конечно. Те, кто видят доску целиком. Кто двигает фигуры. Кто знает, чем партия закончится — задолго до финала.

Голос старика стал суше.

— В этой игре приходится чем-то жертвовать. Один человек, десять, тысяча — это цифры. Статистика. А то, что останется после нас — система, порядок — это важнее. Это переживёт нас всех.

Он посмотрел Валиеву прямо в глаза. Губы улыбались. Глаза — уже нет.

— Вопрос простой: вы готовы сыграть свою партию до конца?

Валиев сжал подлокотники кресла. Ладони вспотели.

— Так точно.

— Отлично! — старик снова улыбнулся, и на мгновение вернулась та самая добродушная маска. — Тогда скажите, знаете ли вы, чем занимается наш отдел? И кто я такой?

— Никак нет.

— И это хорошо! Очень хорошо! — Он медленно провёл пальцем по краю стола. — Это значит, мы делаем свою работу как надо. Сейчас в стране… Вы и сами знаете. Перестройка, хаос, путаница. Кругом враги, заговоры, предательства. Враг у ворот и внутри страны.

— А мы — те, кто держит это всё на плаву. Кто-то же должен. Кто-то должен принимать решения, за которые потом никто спасибо не скажет. Грязные решения. Но необходимые.

Товарищ придвинул папку к капитану.

— Ознакомьтесь, будьте любезны. Но прежде… — он наклонил голову набок, — как ваша дочь поживает? Алина, кажется?

Валиев почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— Всё… хорошо. Спасибо.

— Четыре года уже? — старик говорил мягко, почти ласково. — Хороший возраст. Игры, друзья, будущее впереди. — Он выдержал паузу. — Я слышал, что стало с вашей супругой. Рак. Страшная болезнь.

Валиев молчал, сжимая кулаки. Он ненавидел эту фальшивую заботу. Эту мягкость, за которой стоял расчёт.

— Я понимаю, — кивнул старик. — Трудно. Но вы справляетесь. Вижу по делу — справляетесь хорошо.

Он придвинул папку ближе.

Валиев протянул руку. Открыл.

Внутри лежали фотографии, документы, показания свидетелей. Странные явления: нарушение радиосвязи, поломка электроники, необъяснимое чувство страха и тревоги. Головные боли. Амнезия. Кошмары.

— Но… что это? — запнулся капитан. — Что я должен с этим делать?

— Ну как что? — товарищ изумлённо приподнял бровь. — Выполнить приказ. — Он назвал координаты отрывисто и чётко. — Объект в глухой местности. Ваша задача — изучить его. Убедиться, что он не попадёт в чужие руки. Вам ясно?

Валиев неуверенно кивнул.

Сжав папку, он поднялся. Стул скрипнул. Половицы тоже скрипнули.

— Капитан, — остановил его у двери старик.

Валиев обернулся.

Старик достал из кармана костяшку домино — дубль-шесть — и положил на стол.

— Возьмите. Пусть напоминает: в любой игре кто-то ходит первым. А кто-то только думает, что ходит.

Валиев посмотрел на костяшку. Не взял.

— Передайте Алине привет, — добавил старик мягко.

Валиев вышел. Дверь бесшумно закрылась.

Старик сидел не шевелясь. Потом улыбнулся — не губами, глазами.

Достал чистый лист бумаги. Поставил дату. Начал писать аккуратным почерком:

«Капитан Валиев Т. А. Мотивация: высокая. Уязвимость: дочь, Алина. Прогноз: управляем. Рекомендация: допустить к объекту».

Он отложил ручку. Взял со стола печенье. Надкусил.

Жена и правда хорошо пекла.

Повернулся к книжному шкафу. На полке, между томами Маркса и Ленина, стояли фарфоровые кошки — семь штук, разного размера. Жена собирала. Потом умерла, а кошки остались.

— Вы слышали? — негромко спросил он. — Допустить к объекту! Это очень хорошо!

Кошки молчали, глядя на него пустыми глазами.

2

Наши дни

Противная трель в предрассветной тишине вырвала меня из сна, который, впрочем, уже начал забываться.

— Да заткнись ты! — простонал я, ударив по будильнику кулаком.

Чувство вины — будильник-то не виноват. Пересилив себя, открыл глаза.

Пустая баклажка разливного у дивана — немой укор вчерашней капитуляции. Рядом — ещё две, как пустые гильзы после боя. Боя с тоской. Проигранного, естественно.

Старый диван, продавленный посередине. Пятно от пролитого кофе. Спальня, кабинет, столовая — всё в одном. Думал, что временно. Но вот уже второй год.

Оторваться от него — подвиг. Комната закружилась, потом вернулась на место. Шаг. Ещё шаг.

Холодный линолеум. Проснулся окончательно. Мир, иди к чёрту.

Кухня. Выставка одной картины. Название: «Бытовой упадок». Горы немытой посуды — главные экспонаты. Кусок хлеба с зеленоватым налётом плесени — финальный штрих. Натюрморт.

За окном — безликий город. Серое на коричневом. Со двора доносился лай собаки — которая гавкает каждое утро.

Кофе. Крепкий. Чёрный. Один глоток, второй… Горький напиток обжёг горло, напоминая о том, что даже в маленьких радостях есть место боли.

Телефон. Ни сообщений, ни звонков. Прекрасно. Никому не нужен. И сам никого не хочу видеть. Идеальный баланс вселенной.

Июнь двадцать второго: мир снова трещит по швам, где-то воюют, где-то делят деньги, где-то делают вид, что всё под контролем.

Открыл новости: война, кризис, скандалы. Закрыл. Без меня разберутся.

Порно? Там тоже сплошная депрессия и безысходность. Кризис жанра.

Доел остывшие сосиски. Допил кофе. Помыл чашку. Маленький подвиг. Не припомню, когда в последний раз чувствовал потребность в порядке, в ощущении контроля над хоть чем-то.

Тарелка за тарелкой. Вилка за вилкой. Гора посуды в раковине медленно тает. Вытер стол. Выбросил заплесневелый хлеб. Каждое движение казалось бессмысленным, но в то же время приносило странное удовлетворение.

Почти чистая кухня. Почти гордость.

Взгляд в зеркало. Бледное, небритое лицо. Мешки под глазами. Ещё не мёртвый, но и не живой. «Ну что, Толян, готов к новому дню?». Усталые глаза в отражении смотрели с немой укоризной. «Готов не готов, — пробормотал я, выходя из квартиры, — а… какая разница».

***

Я шёл по мокрому асфальту, блуждая в лабиринте собственных мыслей. Ветер настойчиво забирался под потёртую кожанку. Машины проносились мимо, обдавая меня выхлопными газами и брызгами грязи.

Подняв голову, я прищурился от не по-летнему холодного солнца. Его лучи заставили меня моргнуть несколько раз, прежде чем глаза привыкли к яркости. Самолёт скользил в вышине, оставляя за собой едва заметный белый след, который медленно таял в разреженном воздухе.

«Наверное, на Пхукет летит. Или на Бали… Счастливчики», — подумал я, засунув озябшие руки в карманы. В правом — мелочь на метро, в левом — мятый чек.

Всего несколько лет назад я сам летал на экзотические острова, потягивая виски на высоте 8000 метров.

Теперь же я едва мог позволить себе проезд в метро.

Сейчас моим домом была крошечная съёмная квартира на окраине, где я коротал вечера в одиночестве, слушая сквозь тонкие стены бесконечную ругань и пьяные песни соседей. В свои двадцать восемь я чувствовал себя стариком. Замечая своё отражение в витринах, я вздрагивал. На меня смотрел чужак — с неухоженной, давно не стриженной шевелюрой; с небритым лицом, которое казалось намного старше своих лет. В области колена красовалось пятно грязи, похожее на крест, скорее на трефу. Я попытался ленивым движением стереть его — тщетно. Ну и ладно…

Покер был моим билетом в мир свободы. Рай для интровертов.

С детства я был погружён в мир чисел и логики. Мама, учительница математики, с ранних лет усиленно развивала мой природный талант к этому предмету.

Вероятности, шансы банка, ожидаемая ценность — для меня это было как дважды два. Я просчитывал ходы наперёд, анализировал поведение соперников.

Выигрыши я воспринимал как нечто само собой разумеющееся.

«Конечно!» — думал я после удачного турнира. «Ну а как иначе-то?»

Но проигрыши… О, это была совсем другая история. Каждый неудачный хэнд я воспринимал как личное оскорбление, как злой вселенский заговор. Я не мог смириться с мыслью, что кто-то мог переиграть меня честно.

— Это невозможно! — кричал я, глядя на экран после очередного бэд-бита. — Генератор случайных чисел подкручен! Это всё мошенничество!

Тильт.

Всё рухнуло с оглушительным треском, как карточный домик. Каждая новая партия больно била под дых, каждый проигрыш вбивал очередной гвоздь в крышку моего покерного гроба.

Цифры на мониторе, кроваво-красные нули, издевательски насмехались. «Банкрот», — беззвучно шептали они, и это слово, точно невидимая рука, сжало горло, перекрывая доступ воздуха. В висках застучало. Паника. Грудь сжимается. Трудно дышать.

Десять лет. Десять грёбаных лет за виртуальным покерным столом… И вот он — конец.

Как так вышло? Я же всё просчитывал…

Друзья испарились. Девушки исчезли.

За те годы, что я провёл в мире покера, я не просто разучился чувствовать — я потерял саму способность испытывать эмоции.

При виде чьей-то улыбки мой мозг автоматически включался в поисках подвоха. Что ему надо? Какая выгода? Скептицизм стал моим вторым «я». Я напрочь перестал верить в бескорыстные поступки и случайные совпадения. Всё имело свою цену, свой скрытый мотив — нужно было лишь немного копнуть глубже.

Вера в людей? Пффф… наивно. Я видел, как ближайшие друзья отворачивались в трудную минуту. Любовь? Ещё одна иллюзия, хитро придуманная, чтобы оправдать иррациональные поступки. Счастье? Всего лишь химическая реакция в мозге, ничего больше.

Даже простейшие радости жизни полностью утратили для меня смысл.

Солнечный день и пение птиц больше не вызывали никакого отклика в душе. Какая от этого выгода? Как это может увеличить мой банкролл или улучшить позицию за покерным столом? Никак. Значит, это не имеет абсолютно никакого значения.

Я помню день, когда мой школьный друг позвонил, приглашая на пикник.

— Толян, давай, погода — шик! Шашлыки пожарим, душу отведём! — убеждал он, его голос звенел неподдельным энтузиазмом.

А я сидел, глядя в никуда, и мысленно подсчитывал потенциальные убытки. Сколько денег улетит в трубу, если пропущу вечернюю игровую сессию ради этого, как мне представлялось, совершенно бесполезного времяпрепровождения?

Самое жуткое — я даже не осознавал, насколько глубоко погрузился в эту пучину. Я думал, что просто эволюционировал: стал умнее, рациональнее, эффективнее. Что сбросил балласт ненужных иллюзий и лишних сантиментов.

Сейчас я брёл по серому, потрескавшемуся асфальту. Я снова взглянул на самолёт, уходящий в небесную синеву. Он исполнял чьи-то мечты о райских пляжах и беззаботной жизни, унося неведомых мне людей к морю. А я… я уже не мог себе этого позволить.

Пискнул телефон. Я потянулся к нему, уже заранее раздражаясь: наверняка опять рабочая рассылка или бесполезный спам. На экране высветилось имя Мишки, единственного друга, кто ещё не послал меня.

«Толян, хелп! Обошёл полгорода, суджука нигде нет. Ты ж знаешь, без него в поход — никак. Глянь на рынке после работы, а? Найдёшь — с меня пиво!»

Я усмехнулся, представив, как Мишка мечется между прилавками в поисках любимой колбасы.

— Так, стоп, — я резко выпрямился. — Какого хрена ты тут раскис, а твой друг в это время рынок на уши ставит ради похода. Хорош хандрить!

«Скоро горы, костёр, звёздное небо… И Мишка с его чёртовым суджуком!»

***

Офис, в котором я работал, олицетворял унылые будни корпоративной жизни. Светло-серые стены. Запах перегретой электроники и едва уловимый аромат кофе. Яркий свет люминесцентных ламп освещал каждый уголок, не оставляя места ни тени, ни попытке спрятаться. На стенах висели корпоративные плакаты. На одном — жирным шрифтом: «Команда — наш главный ресурс». Ниже: «Успех — это выбор» — звучало так, будто его написал человек, чей самый трудный выбор — взять капучино или латте.

Даже засохшие растения в горшках выглядели чужеродными, где всё было подчинено строгим линиям. Они тянулись к свету по инерции, но их увядающий вид свидетельствовал лишь о том, что когда-то и они тоже были живыми.

Тик-так. Тик-так.

На экране монитора — те самые синие холмы и облака.

На столе — кружка с кофе. Стопка папок с надписью «СРОЧНО» трёхнедельной давности. Степлер, который никогда не работает с первого раза. И всё.

Три года одного и того же. Три года отчётов. Три года «сделай к завтрашнему утру», хотя можно было предупредить неделю назад. Три года «мы одна команда», пока зарплата замораживается, а премии уходят непонятно кому.

Я давно перестал злиться. Просто приехал, просидел, уехал. И завтра опять. И послезавтра. 37 лет до пенсии, если доживу.

Мозг нарисовал дешёвый трейлер моего увольнения. Вот я решительно встаю со стула. Тот с грохотом падает на пол, привлекая внимание всех присутствующих.

Я с холодной, самодовольной улыбкой бросаю директору на стол заявление об уходе, которое заранее написал дома на дорогой, плотной бумаге, желая подчеркнуть важность этого момента.

— Прощайте, дамы и господа, — произношу я решительным тоном.

Вот она. Свобода.

— Ты отчёт закончил? — резкий, нетерпеливый голос директора грубо вернул меня к реальности.

Я поднял глаза и увидел его массивную фигуру, неуклюже втиснутую в костюм, явно маловатый для его комплекции. Пуговицы на его пиджаке, казалось, вот-вот отскочат, не выдержав такого напряжения.

Его маленькие глаза беспокойно бегали, стараясь избегать прямого контакта. Я заметил лёгкую красноту на его одутловатом лице и слабый запах перегара, который он пытался замаскировать огромным количеством одеколона.

Во рту пересохло, и я потянулся к кружке с давно остывшим кофе.

Директор нетерпеливо постукивал пальцами по столу — короткими, толстыми, похожими на сосиски, которые я ел вчера на завтрак. Или позавчера? Он привычно потирал запонку на рукаве. Эта его манера всегда меня раздражала.

— Так что насчёт отчёта? — повторил он, и я заметил, как нервно дёрнулся уголок его рта.

— Ещё пять минут, — покорно, словно не выучивший урок школьник, промямлил я.

«Ещё пять минут…»

***

До похода оставалась неделя. Тёплый летний вечер медленно переходил в ночь.

Мы с Мишкой решили покорить очередную «вершину» городского ландшафта.

На этот раз целью нашего «восхождения» — авантюры, затеянной скорее от скуки и желания хоть как-то разбавить однообразные будни, — стала крыша шестнадцатиэтажки на окраине, бетонный Эверест среди джунглей спального района.

— Туда! — воскликнул Миша.

Я поплёлся за ним, не столько поддавшись его энтузиазму, сколько от лени спорить.

Дверь на чердак была не заперта и приглашающе поскрипывала на ветру.

Мы прошмыгнули внутрь, перешёптываясь, как пара неумелых воришек, хотя красть тут было абсолютно нечего, разве что пару ржавых вёдер да древнюю антенну.

— Тише ты! — шикнул я на Мишу, когда тот, запнувшись о какую-то трубу в темноте, чуть не грохнулся.

Кое-как одолев последний пролёт лестницы, я вывалился на крышу. Миша уже торчал у её края, увлечённо щёлкая своим фотоаппаратом, пытаясь поймать в объектив красоту ночного города.

Ветерок приятно холодил разгорячённое лицо. Я с наслаждением вдохнул свежий воздух, который казался особенно чистым и вкусным после затхлого подъезда.

Прислонившись к вентиляционной трубе, я наблюдал, как Миша носится по крыше в поисках удачного кадра, будто белка, перепившая энергетиков.

— Ну, за что пьём? — спросил он, протягивая мне бутылку, в которой уже осталось не так много текилы.

— За то, чтобы нас в полицию не забрали, — буркнул я, делая солидный глоток.

В этом мире, где каждый сам за себя, где судьбы людей, точно атомы, сталкиваются друг с другом в хаотичном броуновском движении, судьба подарила мне друга.

Не просто приятеля или собутыльника, а настоящего друга, с которым можно и в поход пойти, и на крышу залезть, и просто молчать, глядя на ночной город.

Я — застрявший в раковине комплексов моллюск, он — жемчужина, способная сиять несмотря ни на что.

Мишка всегда был душой компании.

«Как он это делает?» — иногда думал я, наблюдая за ним.

— Толян, пойдём в поход! — сказал он мне однажды. — Тебе нужно проветриться, подышать свежим воздухом, а не просиживать штаны у компа!

Миша плюхнулся рядом со мной на край вентиляционной шахты, чуть не расплескав остатки напитка. Ночной ветер трепал его волосы.

— Слушай, Толян, — произнёс он. — У меня тут идея родилась… Ты же столько фильмов смотришь, сериалы всякие… Может, тебе сценарий накатать? А?

Я хмыкнул, недоверчиво глядя на друга.

— Сценарий? Ты совсем мозги пропил? Да я в жизни ничего не писал, кроме жалобы на соседа, который по ночам музыку врубает. Да и та на трёх строчках уместилась.

— Ну так начни! — не унимался друг, энергично жестикулируя. — У тебя же башка варит, вон как о снах рассказываешь… Помнишь, тот, про подземный город и людей с часами вместо сердец? Может, в тебе Стивен Кинг дремлет, а ты его будильником мучаешь?

— Скорее уж окочурился от ужаса, если бы мои сны увидел, — заржал я, откидываясь назад и опираясь на локти. — Представляешь его лицо? «Ну на хрен… Нет, ты видел? Видел?»

— Да брось ты, не прибедняйся, — он легонько толкнул меня кулаком в плечо, подбадривая. — Просто найди то, что тебя реально цепляет. Вот скажи, чтобы ты хотел увидеть в кино? Какую историю?

Звёзд почти не было видно из-за городского освещения, но пара самых ярких всё же пробивалась сквозь световой шум, будто упрямые светлячки, не желающие сдаваться перед натиском цивилизации.

— Даже не знаю, — протянул я, задумчиво потирая подбородок. — Конец света, нашествие инопланетян, эпидемия… Главное, чтобы там была какая-нибудь грудастая красотка, а я такой весь в белом, герой, спасаю мир. И её, конечно, тоже.

— А какую спасаешь красотку? — усмехнулся Мишка. — Блондинку, брюнетку, рыжую?

— Лучше всех сразу! — мечтательно произнёс я. — Гарем спасённых красоток. Звучит?

— Звучит как начало очень плохой комедии, — Миша закатил глаза. — Ну ладно, а что за напасть такая?

— Хммм… Вот падла! — выкрикнул я, отряхивая штанину, на которую только что приземлилась белая клякса.

— Голуби… Голуби-убийцы! Представь: орды мутировавших, свирепых голубей атакуют город, засирают всё вокруг, а я… я создаю супероружие против этих пернатых монстров!

— И что за оружие? Рогатка? — прищурившись, спросил друг.

— Нет! Что-то более… технологичное. Например, лазерная пушка, которая действует на их птичьи мозги! — воскликнул я, вдохновляясь собственной идеей. — Или специально обученные боевые кошки! Целая армия кошек-ниндзя!

— А красотка? Она дрессирует кошек-ниндзя? — спросил Миша.

— Она… она орнитолог! — возразил я. — Ведущий специалист по голубям! Знает их слабые места, их повадки, и мы вместе, объединив наши силы, сражаемся с пернатыми монстрами!

— Ну, звучит эпично. Пиши сценарий, я первым билет в кино куплю!

Уходя под утро, шатаясь от выпитого и борясь со сном, я всё-таки поскользнулся на какой-то дряни, валявшейся на крыше.

Резкая боль в затылке и тревожный голос Мишки вырвали меня из забытья, в которое я впал:

— Эй, Толян! Живой?

Я с трудом разлепил веки, пытаясь сфокусироваться.

— Вроде жив, — промямлил я, ощущая, как к горлу подкатывает тошнота.

— Фух… Ну и напугал же ты меня! — сказал Миша, помогая мне встать. — Поздравляю, первая сцена готова! Падение, темнота… Ну а дальше… дальше сам думай!

3

Палатка, спальник, котелок — всё как в списке. Спички есть, фонарик нашёл, ложку с ножом закинул последними.

«Да чтоб тебя, где же эта проклятая туалетная бумага?!» С тяжёлым вздохом я опустился на колени и заглянул под диван.

«Ага! Вот ты где, зараза!» — торжествующе воскликнул я, вытаскивая запылённый рулон. «Ещё бы не нашёл. Пришлось бы лопухами подтираться», — проворчал я, отряхивая находку.

Вроде всё, — я откинулся на спинку кресла и потянулся.

Впихнул рюкзак в салон такси — еле втиснулся сам. Аромат дешёвого освежителя. «Морской бриз». Скорее, «Болотная тина». Вперемешку с запахом пота — просто комбо!

Водитель, хмурый тип в засаленной бейсболке, даже не обернулся.

Видимо, клиенты с рюкзаками размером с холодильник для него были обычным явлением.

— Вокзал? — уточнил он.

— Да.

Наушники. Музыка. Городские пейзажи сливаются в одну сплошную ленту. Мысли — далеко. В горах.

На вечернем вокзале толпились пассажиры. Мягкий свет ламп отражался на полированном полу, создавая иллюзию уюта. Запах свежей выпечки боролся с запахом хлорки, и пока непонятно, кто побеждал.

Из громкоговорителей — неразборчивое бормотание диктора. Детский плач, звонки телефонов, людской поток подхватил меня и понёс сквозь светлые залы ожидания и тёмные, пахнущие сыростью, переходы.

«Где же этот Мишка?» — раздражённо подумал я, в очередной раз оглядываясь. Как всегда, опаздывает. Я уже представлял его оправдания: пробки, неисправный будильник, инопланетяне…

Заметив знакомую фигуру у газетного киоска, я с облегчением выдохнул.

Походная одежда сидела на нём как с иголочки, а тёмные волосы были уложены гелем — даже в поход собрался щёголем. Оживлённо жестикулируя, он вешал лапшу на уши молоденькой продавщице мороженого. Его громкий, заразительный смех — что-то среднее между ржанием жеребца и кудахтаньем курицы — разносился по платформе.

— Да ладно тебе! — Мишка махнул рукой. — Я же всегда всё успеваю.

С гордостью продемонстрировал свой новый рюкзак — ярко-красный, с множеством карманов и ремешков.

— Смотри, какой красавец! Новый, эргономичный, с вентиляцией спины. Специально для этого похода купил.

— А он не слишком большой? — Я скептически оглядел его снаряжение. — Ты же там половину квартиры наверняка притащил.

— Да брось, — отмахнулся Мишка, поправляя прядь волос. — Тут всё самое необходимое. Ну и ещё пара мелочей.

— А весит он сколько?

— Много, — уверенно ответил Мишка, подмигнув на прощание продавщице.

С трудом запихнув рюкзаки на верхние полки, мы устроились на своих местах, вливаясь в этот разношерстный коллектив случайных попутчиков.

Чух-чух… Чух-чух… Чух-чух… Мерный стук колёс, запах Доширака и дезодоранта, отбеленные простыни — всё сливалось в монотонную реальность плацкартного вагона.

Я глядел, как за мутным стеклом проносятся просторы нашей страны. Густые леса сменялись бескрайними полями, а затем — маленькими деревушками с покосившимися домиками.

Размытые пейзажи, скользящие мимо, погружали в медитативное состояние под стук колёс.

Пожилая женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, раскладывала на столике домашние пирожки; молодая мать укачивала капризничающего малыша; группа студентов громко обсуждала предстоящую практику.

Мишка, в отличие от меня, казалось, был в своей стихии. Он уже успел познакомиться с соседкой — пышнотелой блондинкой, чьи золотистые локоны спадали на плечи.

Она держала на руках маленькую девочку с огромным бантом на голове.

— Ну ты даёшь! Ты бы ещё к проводнице начал клеиться, — пошутил я.

Мишка обернулся, его глаза светились весельем.

— А что такого? Может, это судьба?

— Судьба, — вздохнул я, — это когда ты в плацкарте едешь двое суток с храпящим мужиком на боковушке.

Мишка только махнул рукой и вернулся к флирту, а я достал из рюкзака нетронутую книгу в мягкой обложке, которую отложил для похода. Может, хоть почитаю спокойно, — подумал я, открывая первую страницу.

Но сосредоточиться на чтении было сложно.

— Да я что, брехать буду?! — кричал подвыпивший мужчина в телефон, с трудом выговаривая слова. — Я тебе говорю, я не пил! Ну, может, одну стопочку… для аппетиту! Ты же меня знаешь, я чо, брехать буду, что ли?!

С соседнего купе доносился аромат копчёной курицы.

Я отложил книгу и уставился в окно.

Деревушки с покосившимися деревянными домиками. Дымок из печных труб поднимался к небу, а на завалинках сидели старушки, провожая взглядом проносящийся мимо поезд.

Вскоре деревни уступили место большим городам.

Многоэтажки соседствовали со старинными особняками. На окраинах виднелись заводские трубы, выпускающие клубы дыма в голубое небо.

Через пару часов поезд затормозил, вагон вздрогнул. Двери открылись, впуская поток свежего воздуха и новых пассажиров в наш герметичный мирок.

В соседнее купе протискивалась семья.

Мать, хрупкая женщина с лицом, на котором застыло выражение вечной усталости, едва поспевала за двумя непоседливыми сорванцами.

Мальчишки, как будто вырвавшиеся на свободу хорьки, с первой же секунды устроили забег по вагону, сметая всё на своём пути.

Глава семейства — громадина с багровой физиономией и пивным животом — тащил за собой гору баулов.

Он расталкивал пассажиров, бормоча под нос проклятия. Лысина блестела от пота, а расстёгнутая рубашка открывала взору заросшую грудь.

— М-да, поездочка намечается та ещё, — пронеслось у меня в голове, когда один из сорванцов, с визгом промчавшись мимо, чуть не снёс с лежанки дремавшую на боковушке старушку.

Её очки съехали набок, а седые волосы растрепались, придавая ей сходство с растерянной совой.

Родители, казалось, полностью абстрагировались от происходящего. Мать достала из сумки пакет с бутербродами и уставилась в окно невидящим взглядом.

А отец, развалившись на верхней полке, храпел, распространяя вокруг себя запах перегара и табака.

Мы с Мишкой обменялись взглядами. В его глазах мелькнул испуг, в моих — обречённость.

***

Смеркалось. В вагоне погас свет.

Сон не шёл. Решил размять ноги и прогуляться до тамбура. Несмотря на запрет, там отчётливо витал аромат сигарет. «Чёрт, как же хочется курить». Но, как законопослушный гражданин, я ограничился лишь пассивным курением.

Вернувшись на своё место после короткой прогулки, я заметил, что шумное семейство исчезло. На их месте, у окна, в полумраке сидела девушка и что-то рисовала в блокноте.

Время от времени она поднимала глаза и вглядывалась в темноту за окном. В ней чувствовалась какая-то особая, богемная небрежность — в расслабленной позе, в том, как она водила карандашом, сосредоточенно хмуря брови.

«Художница, что ли?» — мелькнуло в голове, пока я разглядывал её длинные, изящные пальцы, сжимающие карандаш.

Она поймала мой взгляд и слегка смутилась.

Я отвернулся.

«Наверняка думает, что я какой-нибудь маньяк, — усмехнулся я про себя. — Сижу тут, пялюсь на неё».

Я снова взялся за книгу.

— Простите, — произнесла она мягко, слегка запинаясь. — Что вы… читаете?

Первая мысль, промелькнувшая в голове: «Она что, со мной заговорила?». Вторая, не менее сумбурная: «Что ей нужно? Тут какой-то подвох. Может, сейчас начнёт что-то втюхивать или, того хуже, ругаться?».

Глаза лихорадочно забегали по книжной странице, тщетно пытаясь зацепиться хоть за одно слово. «А нечего было пялиться», — укорила меня совесть.

Собравшись с духом, я поднял книгу и продемонстрировал ей обложку, стараясь придать лицу максимально невозмутимое выражение.

— А, да… — кивнула она. — Я давно хотела прочитать эту книгу. Ваши впечатления?

«Ну, вроде не сумасшедшая», — подумал я.

— Если честно, ещё не погрузился. Слишком много отвлекающих факторов.

Яркая обложка с изображением тропического леса казалась неуместной в плацкартном вагоне.

Её рыжая коса скользнула по плечу, звякнув бусинами.

— Смелый выбор для плацкарта. Магический реализм под стук колёс и храп соседей. — Она улыбнулась, и я заметил маленькую ямочку на её щеке.

— Ну да, хотел бы сказать, что уже погрузился в мир Макондо, но… пока местный колорит побеждает. — Я кивнул в сторону верхней полки, где похрапывал Мишка.

— А вы куда путь держите? — спросила девушка.

— С другом в горы. Походы, костры, все дела.

— Любите горы?.. Я тоже! Только я к ним подхожу… с научной точки зрения.

— Научной? — я наморщил лоб.

— Я геолог. Изучаю всё, что из земли вылезло: граниты, базальты, песчаники…

— А я вот программист. Коды, баги… — Я скривился. Моя профессия казалась слишком приземлённой по сравнению с её увлечениями.

Девушка окинула меня оценивающим взглядом.

— А выглядите как…

— Как турист? — подсказал я.

— Да, точно!

— Ну, в душе я им и являюсь, — признался я. — Раз в году сбегаю от монитора поближе к природе.

— Знаю это чувство, — кивнула собеседница. — Я тоже постоянно в разъездах. И мне нравится путешествовать одной. Можно просто быть… наедине с собой и миром.

В разговоре возникла пауза.

— Меня зовут Анатолий… Толя, — представился я.

— Алина, — она протянула руку.

— Знаете, — неожиданно для себя предложил я, — а может, пересядете?

Поговорить с незнакомой девушкой? Для меня это было сложнее, чем решить уравнение Шрёдингера. Пара дежурных фраз в разговоре с девушками — мой личный рекорд, который я вот-вот собирался побить.

— Спасибо, — улыбнулась Алина и перебралась на боковушку.

Мы сидели лицом к лицу, столик, между нами. Чашка чая, аромат ромашки.

Я поймал себя на мысли, что уже успел изучить каждую чёрточку её лица. Её взгляд, улыбку.

За окном мелькали едва различимые в темноте пейзажи, в вагоне то затихали, то возобновлялись разговоры, а мы всё говорили и говорили. О детских мечтах и взрослых разочарованиях, о красоте природы и городской суете, о сложных отношениях и простоте одиночества.

Я предложил обменяться телефонами — так, на всякий случай, — но в этот момент Алина посмотрела на часы и встала.

— Спасибо за разговор, — сказала она, улыбаясь. — Мне пора. Моя станция уже скоро.

Я долго не мог уснуть, в голове крутились обрывки нашего разговора, перед глазами стоял её образ: голос, улыбка, руки…

— Всё, хватит, — я резко открыл глаза, уставившись в верхнюю полку. — Что-то ты совсем размяк. Влюбляешься в первую встречную.

— Ты что, забыл, как это больно? — шепнул я в темноту. — Когда кому-то доверяешь, а потом всё рушится?..

4

Чья-то грузная фигура, шатаясь, обрушилась на меня, выдернув из сна. Волна тошнотворного перегара ударила в ноздри.

Я протёр глаза.

Взгляд метнулся к месту, где ещё несколько часов назад сидела Алина. Пусто.

Собрав пожитки, мы выбрались из поезда. Раннее утро, свежий воздух, солнце, которое только вступало в смену, ещё не решив, греть или просто светить.

— Ну что, готов к приключениям? — обратился я к Мишке.

Он сонно кивнул, потягиваясь и зевая.

— Слушай, а кто это был? — спросил он, прищуриваясь. — Мне показалось, ты ночью с кем-то разговаривал.

— Ни с кем… тебе показалось. Давай, шевелись. Нам топать и топать.

Станция выглядела убого — облупившаяся краска, разбитые окна. Ни души.

Мы пошли к деревне. Утренний туман рассеивался. Показались заборы и старые дома.

— Мы тут первые туристы за сто лет, наверное, — хмыкнул Мишка.

— Ну и зашибись, — ответил я, совершая акробатический прыжок через лужу.

Поплутав по улочкам, мы наткнулись на магазин.

Вывеска гласила: «Продукты», хотя половина букв, вероятно, сбежала в поисках лучшей жизни.

Мишка толкнул дверь. Та отозвалась протяжным скрипом, напоминающим стоны грешников у врат преисподней.

В помещении господствовала клаустрофобная атмосфера, разбавленная тусклым светом.

За прилавком дремала грузная продавщица.

— Доброе утро, — произнёс я голосом, больше подходящим для пробуждения спящей красавицы.

Продавщица вздрогнула и уставилась на нас взглядом, которым обычно встречают иноземных захватчиков.

— Чего надо? — буркнула она.

Мы торопливо собрали нехитрый набор путешественника: растворимый кофе, сигареты, пару шоколадок и мутноватую воду.

Продавщица молча пробила товар, не отрывая от нас взгляда, в котором читалась целая гамма чувств: от глубокого подозрения до откровенного презрения, приправленного щепоткой любопытства.

***

Туман почти рассеялся.

Мы оккупировали старую скамью у дороги.

Достали горелку, вскипятили воду. Мишка разлил кофе по кружкам, и мы молча стали «смаковать» первые глотки горячего напитка, больше похожего на жидкий гудрон.

Вдалеке послышался лай собаки и мычание коровы — деревня нехотя стряхивала с себя сонное оцепенение.

Мишка, уже приладивший свой огромный рюкзак, с нескрываемым весельем наблюдал за моими мучениями. Я, пыхтя и отдуваясь, пытался отрегулировать лямки.

Мишка закатил глаза.

— Ты бы ещё прощальную речь написал. Пошли уже, а то до заката будем топать к началу тропы.

Я с трудом выпрямился, пытаясь привыкнуть к весу рюкзака. «Зачем я вообще подписался на этот поход? — закралась мысль. — Мог бы сейчас валяться на диване, смотреть очередной блокбастер про супергероев, спасающих как минимум вселенную».

Мы двинулись вдоль извилистой речушки, перепрыгивая через поваленные стволы и продираясь сквозь подлесок.

Чем глубже мы забирались в чащу, тем меньше встречалось признаков цивилизации: ни кострищ, ни натоптанной тропы, ни пластикового мусора.

Мы шли уже часов пять. Рюкзак, набитый провизией и снаряжением, казался неподъёмным, плечи ныли, а ноги гудели от усталости.

— Толян, гляди-ка! — голос Мишки резко оборвал моё очередное самокопание.

Он стоял на краю обрыва, широко улыбаясь и указывая куда-то вниз. Пробравшись сквозь заросли колючего кустарника, я увидел небольшое озеро у подножия скалы.

— Ну и что? — пробурчал я, раздражённый и уставший. — Озеро как озеро. Лучше бы пляж с шезлонгами нашёл или бар.

— Эх, Толян! — Мишка вздохнул. — А скалу видишь? Во-о-он ту, над озером.

— Вижу. И что с того?

— Сейчас прыгнем с неё! — глаза друга блестели от восторга.

— Ты совсем рехнулся? С такой высоты? Да я все кости переломаю!

— Да не ссы ты! Ну, когда ещё такая возможность адреналину хапнуть появится! — Мишка скинул рюкзак и начал стаскивать футболку.

— Нет, — я замотал головой. — Я лучше здесь посижу, в тени.

— Хм. Твоё дело, конечно, — бросил Мишка, уже стоя на самом краю обрыва. — Но ты многое теряешь!

Он разбежался и… Раздался громкий всплеск, а затем — ликующий вопль.

— Ё-моё, вода — просто кайф! Давай сюда, не пожалеешь!

Я осторожно выглянул из-за скалы. Друг с хохотом рассекал водную гладь.

«Вот чокнутый, — подумал я. — А мне ещё жить охота».

Но где-то внутри зашевелилась зависть. Вспомнились детские шалости, прыжки с тарзанки, щемящее чувство свободы и восторга. Когда я стал таким трусом? Когда страх победил жажду приключений?

Зависть сжимала горло. «Он живёт на полную катушку, а я? Вечно сомневаюсь, боюсь, торможу…»

Мишка повернулся ко мне, приставив руку козырьком ко лбу.

— Толян, да попробуй ты хоть раз рискнуть! Не пожалеешь!

А может, он и прав. Сколько можно жить по накатанной, боясь сделать шаг в сторону?

Я вспомнил свою пресную жизнь. Просыпаешься с чувством тошноты, плетёшься на ненавистную работу, где потный начальник пальцами тычет тебе в лицо отчётами, а коллеги делают вид, что тебя не существует. Вечером — сериальчик, пельмени с мазиком, кошмары ночью и утро полное безысходности.

И тут у меня что-то щёлкнуло внутри. «Ну сейчас или уже никогда!» Я почувствовал себя невероятно лёгким и свободным. Я ощутил, что я не хрустальный, что могу себе позволить не идеальный, не рациональный поступок, могу рискнуть и не бояться разлететься на осколки.

Подошёл к самому краю обрыва. Внизу блестело озеро. Руки сами собой потянулись к футболке. Ещё секунда — и я бы её сорвал, но тут внутренний голос, холодный и расчётливый, одёрнул меня: «Стой. Оно тебе надо?.. Мало ли чего там, вдруг камни, или судорогой ногу сведёт, может, простыть хочешь?».

— Ну чё, Толян? Прыгай давай! — донёсся снизу задорный голос Мишки.

— Не… я пас, — пробормотал я, шаркая подошвой по скале.

— Ну как знаешь, — разочарованно протянул Мишка. — Жизнь твоя…

***

Мы шли уже часов восемь. Ровных мест под стоянку не было, сплошь курумник да кустарники.

Мишка оживился, указывая на островок посреди реки:

— Глянь-ка, вон там. Место ровное, дров вокруг полно.

Я осмотрел потенциальную стоянку. Островок был небольшим, но уютным. Кусты создавали естественное укрытие от ветра, а у берега лежали принесённые течением брёвна — топливо для костра.

— Ну, норм вроде, — кивнул я. — Вряд ли найдём что-то лучше. Да и сил на поиски уже нет.

Перешли речку — холодная вода доходила до середины голени, смывая усталость дня. Сбросив рюкзаки, мы с облегчением растянулись на песке.

— Фу-у-ух. А я уж думал, сегодня ночевать будем на ходу, — простонал Мишка.

На вытоптанную землю, постелил бересту, сверху набросал сухой травы — получилось подобие гнезда. Чиркнул зажигалкой — искра вспыхнула, и вот уже огонь весело заплясал между веток, потрескивая и извиваясь. Тёплый оранжевый свет разлился по поляне, отгоняя холодный сумрак леса. Мы с Мишкой, усевшись на бревне, протянули к огню уставшие ноги — блаженное тепло начало медленно разливаться по телу, согревая продрогшие мышцы.

Мишка потянулся, хрустнув суставами, и произнёс:

— Неплохо устроились, а?

Я кивнул, чувствуя, как напряжение долгого дня постепенно отпускает. Где-то вдалеке ухнула сова, напоминая о том, что мы здесь не одни.

— А теперь можно и поесть, — выдохнул Мишка. — Давай, выкладывай свои кулинарные шедевры, шеф.

— Гречка с тушёнкой.

— Сойдёт, — кивнул он, устраиваясь поудобнее. — После такого перехода я бы и сырую картошку съел.

Я снял котелок с огня и поставил на плоский камень рядом с нами.

— Налетай, — сказал Мишка, зачерпывая ложкой эту пищу богов.

Густая, ароматная каша, кусочки мяса, блестящие от жира. Первая ложка, правда, обожгла язык, но голод не терпел церемоний. Мы ели молча, скорее даже жадно, с такой сосредоточенностью, словно боялись, что кто-то отнимет у нас эту драгоценную еду.

— Эх, хорошо пошла, — выдохнул я, соскребая остатки каши со стенок миски. — Только вот… зябко становится.

Мишка прищурился, губы изогнулись в усмешке.

— А это мы мигом исправим, — подмигнул он.

Янтарная жидкость наполнила кружки, металл которых тут же запотел от соприкосновения с прохладным ночным воздухом.

— За наше приключение! — провозгласил Мишка, поднимая кружку с коньяком к звёздному небу.

***

— Ты чего такой кислый? — Мишка ткнул меня локтем в бок. — Мы же на природе, отдыхаем. А вид у тебя будто зуб болит.

— Да не кислый я, — проворчал я, ковыряя палкой землю. — Просто задумался.

— И о чём же таком серьёзном, что аж лицо перекосило? — Мишка подсел поближе, заглядывая мне в глаза.

— Да так… — я швырнул под ноги подвернувшийся камешек. Тот покатился вниз по склону, подпрыгивая на кочках. — О жизни, о вселенной, обо всём вот этом…

— О как! Философские темы пошли, — присвистнул Мишка. — Ну, про вселенную я тебе не скажу, а вот про жизнь — это можно. Давай, колись, что там у тебя стряслось?

— Юлька, да? Разбежались? — попал в точку с первой же попытки выяснить. — Что, всё, финита ля комедия?

Чёрт. Как же я не люблю, когда вот так, в лоб.

— Не разбежались… Бросила, — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более безразлично. — Наверное, нашла кого-то… поинтереснее, поперспективнее.

— Ну, бывает, — Мишка пожал плечами, будто ничего особенного не произошло. — Ты из-за этого решил стать пещерным человеком? От всех шарахаться, как от прокажённых?

— А что мне, с каждым встречным обниматься? — я с вызовом посмотрел на Мишку. — Все эти разговоры — как жвачка. Сначала вроде вкус есть, а потом — резина резиной.

Мишка покачал головой.

— Общение — это как вода. Если её не пить, то засохнешь. А ты себя добровольно в пустыню загнал. Попробуй не пятиться от людей, а наоборот, сделай шаг им навстречу.

— Кому шаг? Тебе? — я криво усмехнулся. — И что я услышу? Очередную порцию житейской мудрости?

— Мне не жалко, — Мишка ухмыльнулся в ответ. — Я, конечно, не Сократ, но послушать могу. А это, знаешь ли, иногда поважнее всяких советов будет. Вон — «роскошь человеческого общения… роскошь». Не на ровном же месте придумали, а?

Я фыркнул, представив себе эту «роскошь» в виде бесконечной череды пустых разговоров.

— Для меня роскошь — это когда никто не лезет в душу, не пытается тебя перекроить на свой лад.

— Эх, Толян, — вздохнул Мишка, — с таким подходом ты точно себе никого не найдёшь. А одному, знаешь ли, плохо. Поддержка, там, плечо, вот это вот всё… Ты сам-то хоть раз спрашивал у кого-нибудь, как дела? Не для галочки? Может, если бы ты не только о себе думал, то и Юлька бы не…

— Да дело не в ней, — я пнул тлеющее полено. — Просто… доверие, оно как… тонкий лёд. Вроде красиво, блестит, а наступишь — и провалишься в ледяную воду.

Мишка подкинул в костёр пару веток.

— А ты не наступай на лёд. Ходи, где проверено. Или плавать учись. Тебе, кстати, сколько раз в жизни помогали, а? Этот мужик, что кошелёк тебе вернул, — святой, что ли? Или, когда мы тебя пьяного с корпоратива тащили? Тоже, поди, расчёт был?

— Ну ты сравнил, — я дёрнул плечом. — Корпоратив — это другое дело. Там все свои.

— А «свои» тебе в суп не плюнут? — Мишка прищурился, высматривая что-то в темноте за моей спиной. — У тебя, Толян, какая-то выборочная слепота. Обиду свою, как икону, перед собой несёшь.

Я зачерпнул горсть мелких камешков и начал перебрасывать их из одной ладони в другую.

— Может, и несу, — голос сел, будто я не говорил, а шептал. — Но эта «икона» меня хоть не предаёт.

— А ты уверен, что хочешь жить с иконой, а не с живым человеком?

Я замолчал, уставившись на пляшущие языки пламени. Хотелось, чтобы Мишка замолчал, оставил меня в покое, но в то же время… что-то в его словах царапало, не давало отмахнуться.

— Ладно, — я с силой швырнул камешки в темноту, — замяли. Не хочу я сейчас прошлое ворошить. Давай лучше выпьем. За то, чтобы… за то, чтобы не проваливаться под тонкий лёд.

***

Тропа, если этот едва заметный след можно было так назвать, с каждым шагом превращалась в полосу препятствий. Она то растворялась в густом подлеске, то материализовалась вновь, дразня нас призрачной надеждой на лёгкий путь. Мы карабкались по курумам, продирались сквозь колючие заросли, перепрыгивали через поваленные деревья, чувствуя себя участниками экстремального квеста.

— Блин, и кто только придумал этот маршрут? Садист какой-то, — выругался я, в очередной раз споткнувшись о выпирающий камень.

Мишка обернулся, и даже грязь на лице не скрывала его довольной ухмылки, как будто это была не тайга, а парк аттракционов.

— Зато красиво, — ответил он, широко улыбаясь и жестом заправского экскурсовода указывая на окружающий нас лес.

Вскоре лес расступился, и перед нами открылся вид на бурлящую горную реку. Она была не слишком широкой, но стремительный поток, несущий обломки веток и пену, явно не располагал к лёгкой переправе.

Мишка притормозил на краю обрыва, оценивающе глядя на реку.

— Да уж, — произнёс он, почёсывая затылок. — И как мы через неё переберёмся?

— Не знаю, — ответил я, стараясь сохранять спокойствие. — Может, вернёмся назад? Нафиг это всё?

Мишка резко повернулся ко мне, в его глазах читалось раздражение.

— Ты что, сдурел? Мы уже полпути прошли! Надо искать обход.

— Не везёт нам с тропой, — уныло заметил я.

— Вон! Зацени, выше по течению! — Его рука взметнулась вверх, указывая куда-то вдаль.

Метрах в двадцати вверх по реке лежало дерево, его широкий ствол перекрывал бурлящий поток. Река внизу бесновалась, как толпа на рок-концерте, разбиваясь о камни и окутывая нас водяной пылью.

— Поехали! — Мишка подтянул лямки рюкзака и, набрав воздуха, шагнул на природный мост.

— Эй, акробат! Полегче там! — вырвалось у меня, когда Мишка качнулся, но удержал равновесие.

— Спокуха, бро! Всё путём, — донеслось с того берега.

Я выдохнул, только сейчас осознав, что всё это время держал в лёгких воздух.

— Твой выход, — Мишка махнул рукой.

Собравшись с духом, я осторожно вполз на ствол. Внизу ревела река, и мозг услужливо нарисовал картину: я срываюсь, меня затягивает в водоворот, как в гигантскую стиральную машину. Острые камни превращают меня в фарш, а течение уносит останки.

— Так, Толян, соберись! — Шаг за шагом. Забудь про реку. Забудь про гравитацию. Ты — ходячий по стволам!

Рука скользнула, и на долю секунды мир перевернулся. «Ну вот и приплыли» — мелькнула мысль, но каким-то чудом мне удалось вцепиться в кору побелевшими пальцами.

Наконец, после эпохи, достойной геологической шкалы времени, я ощутил под ногами твердь. Колени подогнулись, как у новорождённого жеребёнка, и я рухнул на землю.

— Фух, — выдохнул я. — Кажется, я только что заново родился.

— Да манал я такие походы, — выпалил я сквозь стиснутые зубы, отряхивая с ладоней кору.

— Слушай, Мишань, а может, ну его, этот поход? Сворачиваем лавочку и дуем домой?

— Да ты гонишь? — отрезал он, сверля меня взглядом.

— А что такого? — огрызнулся я, чувствуя, как накопившаяся усталость прорывает плотину самообладания. — Мы уже второй день изображаем из себя персонажей «Остаться в живых». Может, хватит с нас этого экстрима? Я на такое не подписывался!

Мишка покачал головой, его взгляд смягчился, как у психотерапевта на сеансе с особо нервным пациентом.

— Да ладно тебе, не раскисай. Это же приключения круче!

— Да я уже почувствовал, — проворчал я, туша окурок о землю с таким остервенением, будто это была кнопка отмены всего похода. — И мне это понравилось примерно так же, как зубная боль.

— Хватит ныть, вставай давай! — скомандовал Мишка, протягивая мне руку. — Потом будешь внукам рассказывать, как дед в тайге выживал. Ты прям неженка какая-то, тебя твоя офисная работёнка совсем в кисель превратила. Айда дальше, ковбой. Зимовье уже не за горами.

— Окей, — обречённо сказал я, поправляя лямки рюкзака, который за время привала магическим образом набрал ещё пару килограммов. — Но знай, как до этого зимовья доковыляем, я так нажрусь, что завтра стыдно будет!

— По рукам! — Мишка ухмыльнулся. — Устроим такую вечеринку, что местные волки попросятся к нам в компанию. А теперь вперёд, осталось немного!

Ладно, думал я, потерплю. Главное — до зимовья дотащиться, которое в моих мечтах уже превратилось в пятизвёздочный отель посреди тайги.

***

Мы ковыляли по лесу, измотанные, голодные, раздражённые. Ноги подкосились, и я рухнул на землю, сбрасывая рюкзак.

«Когда же это всё закончится?» — единственная мысль, но я лишь махнул рукой, не в силах выразить своё отчаяние.

Мишка остановился рядом, тяжело дыша. Он прищурился, оглядываясь по сторонам, вытер лоб тыльной стороной ладони.

— Потерпи, — выдавил он, опираясь на дерево. — Зимовье должно быть… ну, где-то рядом.

— Где-то рядом, — передразнил я, массируя икры. — Это насколько рядом? Может, мы его уже… Чёрт, может, оно сгорело? Или его медведь…

— Не каркай, — оборвал Мишка. — Погоди-ка… Вон, смотри, там что-то…

Я с трудом поднялся, щурясь в указанном направлении. Сквозь густую листву едва виднелся тёмный силуэт.

— Неужели… — начал я с надеждой, но осёкся, боясь сглазить.

Наконец, мы вышли на небольшую поляну. Перед нами стоял деревянный домик, притулившийся к склону холма. Стены, сложенные из брёвен, давно потеряли свой первоначальный цвет под натиском времени и стихий.

— Эй! — вдруг заорал Мишка, заставив меня вздрогнуть. — Есть кто дома?!

В ответ — тишина. Только ветер шелестел листвой, да где-то вдалеке методично стучал дятел, отсчитывая секунды нашего ожидания.

— Похоже, пусто, — я осторожно заглянул в окошко, затянутое пожелтевшей плёнкой.

— Отлично! Значит, сегодня мы тут за хозяев, — ухмыльнулся Мишка, довольно потирая руки.

— Ну что, заходим? — Мишка уже дёргал за ручку двери.

Та со скрипом поддалась, впуская незваных гостей. Запах сырости и копоти ударил в нос. Зимовье было небольшим: бревенчатые стены, на которых кое-где проглядывала плесень, грубо сколоченный стол и две деревянные кровати, покрытые пыльными оленьими шкурами. В углу стояла чугунная печь.

Я выдохнул, сбрасывая рюкзак на пол и падая на нары. В воздух взметнулась пыль.

— Интересно, кто его построил?

Охотник, рыбак, отшельник… В любом случае, этот человек знал толк в выживании. Зимовье было построено с умом — на возвышенности, рядом с ручьём, с обзором окрестностей, достойным сторожевой башни.

«А может, и правда стоит задуматься о том, чтобы бросить всё и уйти в лес? Начать новую жизнь, в похожем месте… А смогу ли я? Смогу ли жить без интернета, ноутбука, без своей любимой кофемашины, урчащей по утрам, как довольный кот?»

Я усмехнулся, качая головой. «Нет, Толян, жизнь в диких условиях не для тебя. Ты слишком привык к комфорту. Ты — человек асфальта и супермаркетов».

***

Сумерки сгущались, подгоняя нас исследовать окрестности нашего временного пристанища. Неподалёку от зимовья мы набрели на речку — узкую ленту воды, едва ли в три метра шириной. Она игриво журчала, лавируя между валунами, прежде чем слиться с более полноводной рекой неподалёку. Но настоящим сокровищем оказался миниатюрный водопад, ниспадающий с каменного уступа подобно фате невесты.

Осторожно ступая по влажным камням, мы перебрались на противоположный берег, оказавшись под самыми струями водопада.

— Готов к фотосессии? — ухмыльнулся Мишка, наводя на меня объектив.

Я пытался поймать в кадр радужные брызги, а Мишка, покряхтывая от усердия, изображал бесстрашного скалолаза.

— Эй, Миха, глянь-ка туда.

Среди густых зарослей на противоположном берегу виднелась едва заметная тропинка, змеящаяся вдоль реки.

— Тропа? — удивлённо спросил он. — Странно, на карте тропы нет…

— Вот и я о том же. Может, охотничья какая?

Мишка пожал плечами:

— Или звериная… Хотя для звериной слишком ровная.

Мы ещё некоторое время всматривались в загадочную тропу, размышляя о её происхождении. В голове рождались разные предположения — куда она могла вести? К древнему поселению? К таинственной пещере? Или к секретной базе?

— Слушай, — начал Мишка неуверенно, — а может… всё-таки проверим, а? Может, там что-то есть?

— Нет, друже. Давай придерживаться плана. Мы и так уже умотались. К тому же, — я кивнул на небо, — скоро стемнеет. Лучше вернёмся к зимовью, отдохнём, а завтра двинемся дальше по маршруту. Нам вооон на ту гору.

Мы в последний раз оглянулись на водопад и тропу, а затем направились обратно, в лагерь.

***

— Толян! У меня тут заначка для особых случаев, — подмигнул друг, засунув руку в рюкзак.

Из его глубин появился пакет охотничьих колбасок и деревянная коробка с сигарами.

— Ого! — восхищённо присвистнул я. — Откуда такие сокровища?

— Эх, Толян-Толян. Настоящий путешественник всегда готов к любому кульбиту судьбы. Давай, разводи костёр, а я организую «поляну».

Вскоре воздух наполнился ароматами жарящихся колбасок и дымом кубинских сигар — свидетельств Мишкиных странствий.

Мишка поднял свою кружку и произнёс тост:

— За поход!

— Чтоб с историями на всю жизнь! — подхватил я, чокаясь.

— А помнишь, как мы в Сочи чуть с обрыва не свалились?

— Ещё бы, — фыркнул я. — Ты ж вздумал селфи на краю обрыва сделать. Я тебя за шкирку еле удержал.

— Да, были времена, — мечтательно протянул Мишка. — А как на Алтае от грозы в пастушьей хижине прятались?

— Ага, и самогон с пастухом хлестали, — подхватил я. — Ты потом полдня зелёный ходил.

— А-а-а-у-у-у! — вдруг завыл Мишка, запрокинув голову к звёздам.

— Ты чего? — поперхнулся я колбаской.

— Волков зову. Пусть знают, кто в лесу хозяин.

— А-а-а-у-у-у! — подхватил я.

И вот уже наш дуэт слился в волчьем хоре под серебристым светом полной луны. Мы выли, заливались смехом и чувствовали себя хозяевами этого леса.

Море по колено, горы по плечо!

— За свободу! — заорал Мишка во всё горло, тряся кружкой над головой.

— За свободу! — вторил я ему, чувствуя, как внутри всё наполняется предвкушением новых приключений.

5

Ночь. Луны не было видно.

Лишь изредка сквозь кроны проглядывали звёзды, и их тусклый свет только подчёркивал мрак.

Впереди открылся просвет. Узкая тропа, теряющаяся в высокой траве, уходила в туман.

Земля на ней была непривычно светлой — будто обожжённой, гладкой и твёрдой, не почва, а камень, побывавший в огне.

Кожу слегка покалывало, по телу побежали мурашки. Я вдруг понял, что стою слишком долго.

Что-то тянуло вперёд.

Там, в конце, было это «что-то».

Я сделал шаг на тропу. Потом ещё один. Не знаю, смогу ли я остановиться.

6

Первым сквозь сон пробился тихий шелест ветра в кронах. Потом — разноголосый птичий щебет.

Я с трудом разлепил глаза. Спальник отсырел от конденсата, спина ныла.

Память вернулась не сразу. Сначала — лес, холодный воздух. Потом сложилось: поход, горы, ночёвка у зимовья. Мишка вчера долго ещё возился с костром.

Выйдя из палатки, я тут же поёжился. Небо затянули низкие, тяжёлые облака, кто-то, похоже, забыл убрать мрачные спецэффекты из фильма по телеканалу «Дискавери».

«Брр, ну и весёленькое начало дня», — я натянул капюшон толстовки до самого носа.

Трава блестела от росы, и кроссовки мгновенно промокли. «Зашибись», — мысленно простонал я, чувствуя, как холодная сырость пробирается к пальцам ног.

Подойдя к кострищу, я начал осторожно раздувать угли, оставшиеся с вечера. Подбросив несколько сухих веток, я услышал, как пламя начало разгораться, потрескивая и шипя.

Я протянул озябшие руки к огню.

«Чай! То, что нужно!» — подумал я, представляя, как Мишка скоро проснётся и начнёт ворчать, что умирает от голода.

Отправился за водой к ручью.

Набирая воду в котелок, я увидел еле заметную тропу, которая вчера так и осталась для нас загадкой.

Я узнал её — это была тропа из сна: поваленные деревья, покрытые мхом валуны, узоры лишайника на камнях, складывающиеся в неведомые знаки.

Окружающий лес, казавшийся минуту назад обычным, приобрёл зловещий оттенок. Деревья будто наклонились, их ветви тянулись ко мне, пытаясь схватить.

Вдалеке пронзительно крикнула птица. Я вздрогнул. Повсюду зашуршало.

Внутренний голос настойчиво шептал: «Тебе что, не интересно, куда она ведёт?»

Но коварно подкравшись, ледяная вода горного ручья намочила ногу. Вздрогнув, я тихо выругался:

— Твою мать! Да что ж такое…

Я оторвал взгляд от тропы и побрёл обратно в лагерь.

Вода вскипела через десять минут. Хмурые тучи начали рассеиваться, лазурный простор отвоёвывал себе всё больше территории.

Вместе с отступающими тучами уходило и моё угрюмое настроение.

Я сделал глоток горячего чая, и постепенно головная боль после вчерашнего веселья уступала место чувству умиротворения.

Я прислушался к шорохам из соседней палатки.

— Мих, ты там живой?

— Аааа? — донеслось в ответ сонное бурчание. — Ещё пять минут…

Спустя пару минут полог палатки зашевелился, и наружу выбрался помятый Мишка. На щеке отпечаток от складки спальника, футболка задралась, торчит пузо.

— Как себя чувствуешь, пьянь? — я с ухмылкой протянул ему кружку.

Мишка сделал глоток и поморщился.

— Напомни, чтобы я больше никогда столько не пил.

***

Мы расположились у костра, грея руки о кружки с чаем и подставляя лица ласковому утреннему солнцу.

— Ну… какие планы на сегодня? — спросил я.

Мишка задумчиво посмотрел на горные вершины, окутанные лёгкой дымкой.

— Давай денёк передохнём. Голова раскалывается. — Он потёр висок. — Да и колено побаливает. А вечером на рыбалку сходим!

— Может, прогуляемся? — я кивнул в сторону тропинки, уходящей за речку. — Помнишь, мы вчера заметили там…?

Мишка приподнял бровь.

— А как же следовать плану? Не сбиваться с курса? И куда вообще ведёт эта тропа?

— Понятия не имею, — пожал я плечами.

— Не… ты иди, если хочешь… А я… я бы пошёл с тобой, но… — Мишка помассировал колено. — Но мне лень.

— Просто интересно, что там, — пояснил я, подливая кипяток в его кружку. — Может, удастся сделать пару классных снимков. Я фотик твой возьму?

— Бери. Только не заблудись там.

— Не волнуйся, я же не ты, к тому же у меня есть компас, — заверил я друга.

— Ну да… И это… если наткнёшься на магазинчик, прихвати холодного пивка, — подмигнул Мишка, наблюдая, как я готовлю кашу.

— Ага, и пару местных красавиц для вечерних утех!

В небольшой рюкзак отправились фотоаппарат, смартфон, бутылка воды, пара бутербродов с суджуком и лёгкий дождевик.

— Ну, я пошёл, — сказал я, закидывая рюкзак на плечо.

— Давай, удачи!

— Не волнуйся, скоро вернусь! — усмехнулся я в ответ.

7

Солнце ярко светило в безоблачном небе. Его лучи, ещё не достигшие изнуряющей силы полудня, уже ощутимо припекали кожу. Без надоевшего тяжёлого рюкзака я шёл по лесной тропе, наслаждаясь лёгкостью. Мои кроссовки, ещё несколько дней назад совсем новые, теперь покрытые слоем пыли и грязи, шуршали по земле, усыпанной прошлогодней листвой и мелкими камешками.

Высокая трава по пояс скрывала тропку почти полностью. Кусты, будто попрошайки, выстроились по бокам, протягивая цепкие ветви и стараясь залезть в карманы.

«Ну и ладно, — подумал я, пробираясь сквозь заросли. — По крайней мере, здесь точно не будет шумных компаний с их мангалами и дребезжащими колонками».

Я усмехнулся, представив себя в роли первооткрывателя.

— Земля! — пафосно провозгласил я, раздвигая ветки. — Именем короля Фердинанда объявляю эту землю испанской колонией!

И тут же споткнулся о корень и навернулся.

— Или не испанской, — пробормотал я, отряхиваясь. — Лучше уж пусть будет моей личной вотчиной.

Тропа вилась вдоль ручья, уводя в лесные дебри. Воздух здесь был прохладнее и свежее. Птицы как будто устроили конкурс на самую громкую и замысловатую трель.

«И как у них глотки не устают? — подумал я с лёгким раздражением, вытирая пот со лба. — В городе я бы уже вызвал наряд за нарушение тишины».

Тропа вела в чащу, с каждым шагом лес становился темнее и гуще. Вдруг мне показалось, что я уловил какой-то странный звук — тихий, но отчётливый, как если бы кто-то тяжело вздохнул совсем рядом.

«Что за хрень?» — подумал я, озираясь.

Никого.

«Наверное, почудилось».

Я ускорил шаг, стараясь не думать о том, что может таиться в зарослях.

«Просто ветер, — убеждал я себя, продираясь сквозь кусты. — Или какой-нибудь зверёк. Нечего паниковать».

Я шёл около часа, не чувствуя усталости, легко преодолевая подъёмы и спуски, когда вдали послышался рокот падающей воды.

«Неужели… водопад?!»

Я прибавил шагу, опасаясь, что стоит замешкаться, и толпа туристов хлынет сюда, разрушив хрупкое очарование первооткрытия. Глупость, конечно, но она лишь подстегнула меня идти быстрее.

И вот, наконец, сквозь густую листву я заметил просвет. Ещё пара шагов — и…

Со скалы низвергался мощный водопад. Вода с оглушительным грохотом падала вниз, ударяясь о камни и разлетаясь на мириады брызг. Над этим великолепием природы появилась радуга.

«Эта красота только для меня». С ехидной улыбкой, достойной самого Горлума, прошипел я:

— Моя прелесть. Моя-а-ая!

Сделав пару десятков фотографий и перекусив бутербродами, я уже готов был отправиться обратно, когда взгляд, скользнув по склону, наткнулся на тропинку, змеящуюся вверх. Едва заметная бороздка земли, присыпанная полусгнившими листьями…

— Куда же ты ведёшь? — прошептал я, чувствуя, как разгорается моё любопытство.

— Может, там притаилось ещё какое-нибудь чудо? Смотровая площадка?

Я сделал пару шагов к началу тропы, изучая её. Узкая и крутая, сотканная из камней и корней, она образовывала природную лестницу, уходящую ввысь.

Кто знает, что ждёт наверху? Обрыв? Логово хищников?

Разум твердил о возвращении. Но…

— А что, если это мой единственный шанс? Что, если я никогда сюда не вернусь?

Усмехнувшись собственной импульсивности, я покачал головой.

— Была не была!

***

«Вот какого хрена я попёрся на эту гору?! — проклинал я себя, но упрямо лез наверх. — Мог бы сейчас кайфовать у палаток, попивая чай, любуясь видами, как все нормальные люди. А на обед мы планировали борщ».

Постепенно густые заросли начали редеть, уступая место каменистым осыпям.

Я проклинал всё на свете — эту дурацкую гору, своё идиотское любопытство и того придурка, который вообще придумал лазить по горам.

Впереди показался скалистый гребень. Я подтянулся и выбрался на вершину. Обессиленный, я рухнул на землю, жадно хватая ртом воздух. Поднял глаза и застыл.

Такое только в кино бывает. Тёмно-зелёные сосны цеплялись за крутые склоны гор, их вершины, острые и зубчатые, как застывшая на мониторе кардиограмма бьющегося сердца, врезались в бледно-голубое небо. Ниже, на пологих холмах, разливался изумрудный ковёр из молодой травы, усыпанный ярко-жёлтыми цветами одуванчиков. Вдалеке серебрилась извилистая лента реки, словно брошенное небрежной рукой ожерелье.

Усталость как рукой сняло. Лёгкий ветерок, награда за мои усилия, приятно холодил разгорячённое лицо.

«Вот ради чего стоило карабкаться», — выдохнул я.

И все эти мучения, все эти «ну его нафиг!» — теперь ерундой кажутся. Стою на вершине, руки раскинул, хочется весь мир обнять!

Пальцы нащупали фотоаппарат. Щёлк, щёлк, щёлк. Но каждый кадр — лишь бледная тень реальности. Ни один пиксель не передаст этого головокружительного чувства свободы.

Устроившись на нагретом солнцем валуне, я перевёл дыхание.

Взгляд скользнул к противоположному краю плато. Внутренний голос насмешливо поинтересовался: «Ну что, попытаешь счастья дальше? Или хватит на сегодня играть в Индиану Джонса?»

Но чёрт возьми, любопытство — штука такая! Забраться так высоко — это ж не шутки!

Собрав последние силы в кулак, я прошёл через плато…

Впереди — равнина, уходящая за горизонт. Зелёная, сочная, неправдоподобно ровная. Гигантский кратер, заполненный зеленью. «Мираж, — подумал я, щурясь. — Или солнце макушку припекло». Протёр глаза рукавом — нет, вроде не мерещится. Но откуда ей тут взяться, среди этих скал? Как будто в самом сердце гор кто-то выдолбил огромную чашу и засеял её травой.

Воздух… Другой совсем, лёгкий, прохладный.

Стою на краю этого зелёного моря, ветер треплет волосы, и… чёрт возьми, хорошо. Просто хорошо. Без всяких задних мыслей, без страха и безысходности, которые стали моими постоянными спутниками. В тот момент я точно знал, что не хочу ничего другого. Только стоять вот так и смотреть… смотреть… смотреть…

***

Солнце, неумолимо катясь к горизонту, намекало на то, что пора бы и честь знать.

Вид, конечно, был потрясающий, но тут до меня дошло: «Как, чёрт побери, я отсюда слезу?»

«Ну что, поздравляю! Залез на гору, нашёл какой-то затерянный мир, а теперь сидишь тут, как ворона на заборе. Молодец, чо!»

Взгляд рассеянно блуждал по равнине. И тут я заметил нечто, заставившее поперхнуться. Вдалеке то возникал, то исчезал тонкий столбик дыма.

Сощурившись до рези в глазах, я пытался разглядеть, откуда дым идёт. Может, пожар?

Трясущимися руками я извлёк камеру, врубил максимальный зум и нацелил объектив на загадочный дымок.

«Ни фига себе…» — вырвалось у меня, когда в видоискателе появился… дом!

Из трубы лениво поднимался дымок, а на покосившемся крыльце развевалось сохнущее бельё. Вокруг дома раскинулся аккуратный огородик, а рядом меланхолично жевала траву пятнистая бурёнка.

«Как они сюда попали вообще? До ближайшей деревни пилить и пилить».

Я опустил фотоаппарат и ещё раз окинул взглядом равнину, теперь уже с дотошностью следователя. Присвистнул.

«Да это же целая деревенька!»

Подошёл к краю обрыва. Теперь я видел дома более отчётливо. Между ними петляли узкие улочки, а в центре деревни красовалась небольшая церквушка с деревянным куполом и крестом.

В голове роились самые невероятные гипотезы, одна безумнее другой. «Может, здесь обосновалась какая-то законспирированная секта? Или поселение хиппи-отшельников? А может, это просто мираж? Галлюцинация от усталости и переизбытка кислорода?»

Внезапный скрежет камня вырвал меня из раздумий. Оглянувшись, я приготовился к худшему, представляя себе вспышку бурой шерсти и блеск клыков. Но передо мной предстало совсем другое зрелище: на краю плато стоял старик. Выцветшая накидка и меховая шапка, надвинутая на брови, делали его похожим не столько на человека, сколько на лесного друида.

Мужчина сделал шаг в мою сторону. В его взгляде не было угрозы — скорее смесь осторожности и интереса.

— Здравствуйте, — произнёс я, поднимая руку в приветствии.

Незнакомец едва заметно кивнул, но не проронил ни звука. Я отступил на шаг. «Кто знает, что у него на уме, — подумал я. — Лучше перебдеть».

В этот момент мир вокруг пошатнулся. Камень под ногами сдвинулся, и я почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Да твою ж мать! — только и успел выкрикнуть я.

Тело беспомощно кувыркалось в воздухе, теряя ориентацию в пространстве. Желудок подскочил к горлу, в ушах стоял невыносимый гул. Время одновременно растянулось в бесконечность и сжалось до мгновения, но события происходили быстрее, чем я успевал моргнуть. Небо и земля менялись местами в жуткой карусели.

Последнее, что я помнил, — это как непроглядная тьма начала окутывать меня, словно чёрная дыра, втягивающая в себя всё существующее. И когда она окончательно поглотила меня, я не стал сопротивляться, а отдался ей, как уставший путник долгожданному сну.

8

Шелест страниц, механический ритм клавиатуры, разговоры шёпотом, проникающие сквозь тонкие перегородки. И этот аромат! Едва уловимый, но въедливый запах свежесваренного кофе из автомата, стоявшего в коридоре.

Странно, но в этом мире бесконечных отчётов и таблиц я ощущал необъяснимый комфорт. Я разгладил стопку бумаг на столе, пальцы сами потянулись к клавиатуре, плечи расслаблены. Каждый документ, каждая цифра — кирпичики в фундаменте мироздания. Где-то в глубине души ютилась мысль о ненависти к этой рутине, но сейчас… сейчас офисный муравейник дарил ощущение твёрдой земли под ногами. Что завтра будет как сегодня.

Всё было разложено по полочкам, расписано по минутам, упаковано в аккуратные папки с ярлычками. Я — винтик, крошечная, но незаменимая деталь. Я был строчкой в таблице, ячейкой E17, которую никто не замечал, но без которой формула ломалась. И чёрт возьми, это успокаивало! Зачем мечтать о большем?

Внезапно привычный ритм нарушился. Сквозь монотонный гул офиса прорвался тревожный детский шёпот:

— Ты не здесь.

Осмотрелся по сторонам, даже под стол заглянул. Там только провода и степлер, который я искал на прошлой неделе.

— Проснись! — снова этот голос.

Мои пальцы с силой сжали край стола. Предчувствие… Вот оно… когда душа уходит в пятки, и ты сам не понимаешь, почему.

Страх, поначалу тупой и ноющий, как зуб, который только начинает болеть от сладкого, нарастал, превращаясь в нестерпимую пульсацию. Что-то ждало меня там, за границей этого привычного мирка. Что-то страшное. Я чувствовал это каждой клеточкой тела, каждым ударом сердца, которое вдруг заколотилось как безумное.

Я вскочил, намереваясь броситься к выходу, но схватиться за пластиковую ручку двери я не смог. Пространство вокруг меня начало таять, края предметов размылись.

Острая боль пронзила всё тело. Каждый нерв кричал от агонии, которую я испытывал. Я в ужасе уставился на свои руки — на белоснежных манжетах рубашки расплывались алые пятна. Кровь. Моя кровь.

— Нет, нет, нет! — в панике шепчу я, тщетно пытаясь стереть эти жуткие следы. — Что за хрень происходит?!

Страх перед неизвестностью, перед той болью, что ждала меня там, был настолько силён, что я готов был вечность провести в этом офисном чистилище.

Последнее, что я увидел, — это моё отражение в оконном стекле: бледное, изуродованное лицо, глаза, полные отчаяния и страха.

9

Я открыл глаза… и закричал. Каждый вдох был пыткой, каждое движение — агонией. Сон закончился, но кошмар только начинался.

Боль… она была вездесущей. Острыми иглами пронзала грудь при каждом вдохе. Жгла в ободранных ногах. Я попытался пошевелить пальцами — даже это отозвалось мучительной судорогой. Боль смешивалась с пронизывающим холодом, который исходил изнутри, и лихорадочным жаром, бросавшим меня то в пекло, то в ледяную купель.

Она сидела рядом на деревянном стуле.

Поправила выбившуюся прядь, и я заметил тонкий шрам на подбородке. Рубаха была ей велика — закатанные рукава открывали худые предплечья.

Она посмотрела на меня — спокойно, почти холодно.

Я дёрнулся, пытаясь сесть, в рёбрах что-то хрустнуло, вызвав мучительный стон.

— Где я? — с трудом пошевелил я пересохшими губами.

Девушка не ответила. Она перевернула мокрое полотенце на моём лбу, принося секундное облегчение.

— Я… я умер?

Она задержала на мне взгляд, затем пожала плечами.

Брови на миг сошлись, взгляд стал мягче.

Я смотрел в её глаза, она — в мои. Казалось, мы оба искали ответы, которых не было.

Визг — то ли ночной птицы, то ли несмазанных петель — нарушил тишину. Девушка вздрогнула.

Не проронив ни звука, она резко встала и направилась к двери. У самого порога она замерла. Медленно, неохотно обернувшись, бросила на меня через плечо сочувственный взгляд.

Затем она растворилась в темноте улицы.

Сквозняк донёс прохладу и запах цветущего жасмина с двора. Я остался один. С болью.

Одинокая свеча на прикроватном столике отчаянно боролась с наступающей темнотой, отбрасывая дрожащие тени на стены. Воск стекал на столик, образуя неровную лужицу. Мне казалось, что стоит пламени погаснуть — погасну и я.

Рука потянулась к лицу, пальцы наткнулись на колючую щетину. Сколько же времени прошло с тех пор, как я в последний раз держал в руках бритву? Неделя? Месяц?

— Держись, Толян, — шептал я сам себе, повторяя своё имя. — Боль не может длиться вечно… Или может?

Трепещущее пламя свечи стало единственной константой в мире, потерявшем всякую логику и смысл. И я погружался в сон, надеясь, что завтра туман в голове рассеется. Завтра загадочная девушка нарушит свой обет молчания. А может, я наконец вспомню.

***

С трудом распахнув дверь, я шагнул на крыльцо. Морозный воздух хлестнул по лицу — я инстинктивно отпрянул.

Ни тропинки, ни забора — куда ни глянь, всё белое, навалено без меры.

Моргаю. Ещё раз. Ущипнул себя. Летний снег в горах… бывает. Но чтобы такие сугробы!

— Хм! Сколько же я здесь пролежал? До зимы проспал?

Осторожно ступая по обледенелым доскам, сделал пару шагов.

— Да блин… — Ноги разъехались. Я замахал руками, пытаясь удержать равновесие.

Всё поплыло. Попытка ухватиться за перила провалилась — пальцы скользнули по льду. Я рухнул на промёрзшие доски. Последним, что отпечаталось на сетчатке, было бескрайнее белое небо, сливающееся со снежными просторами.

***

Реальность вновь обрела очертания в мерцании свечи. Рядом на стуле сидела та самая девушка. На ней был старый тулуп.

— Уже зима? — спросил я, облизывая потрескавшиеся губы.

— Тут всегда так. Привыкнешь, — отрезала она тоном, способным заморозить и без того ледяную атмосферу.

— Ты кто? — прохрипел я, силясь сфокусировать взгляд.

— Никто.

— Где я? — вопрос вырвался вместе с кашлем. Я впился в неё умоляющим взглядом. — Да ради всего святого, объясни хоть что-нибудь.

Она задумчиво вздохнула, будто взвешивая каждое слово.

— Мы… в лесу, — бросила коротко, хмурясь и отводя взгляд.

— Мы? Здесь есть другие?

— Много вопросов задаёшь, — голос стал резче. — Тебе нужен покой.

Она резко встала и направилась к двери.

— Постой! — крикнул я из последних сил. — Хоть намекни, что со мной приключилось!

Она остановилась у порога и, не оборачиваясь, равнодушно произнесла:

— Ты упал со скалы.

Она ушла, оставив меня наедине с роем мыслей. В памяти — провалы. Какие-то обрывки, не связанные друг с другом. Вот я на краю плато, ветер играет волосами, а вокруг — горы… Вот избушки в объективе фотоаппарата. А дальше — пустота.

Я хотел засмеяться, но вышел хрип. «С какой скалы я грохнулся? — подумал я, вспоминая тот жуткий обрыв. — После падения с такой высоты разве что в кино выживают».

— Думай, Толян, — приказал я себе. — Паника — твой враг. Соберись. Вспоминай.

Дверь снова скрипнула, впуская тонкий лучик света. Она вошла. Подойдя к кровати, поставила на столик исходящую паром кружку.

— Выпей, — её голос звучал тихо.

Я приподнялся, опираясь на дрожащие локти. Первый глоток — горчинка на языке, тепло в груди.

— Спасибо, — слово слетело с губ вместе с облачком пара.

— Не стоит, — она повернулась к выходу.

— Постой. Я — Толя.

Шаг к двери, другой… обернулась. Губы дрогнули в улыбке.

— Саша.

— Спасибо, Саша.

Молча кивнула.

Я допил, поставил кружку. Веки тяжелеют.

***

Кожа покрылась плёнкой пота. Одеяло, ещё недавно спасительный кокон, превратилось в раскалённую броню, каждая складка которой обжигала тело.

Я скинул его, морщась от боли.

Подойдя к окну, я распахнул его настежь. Свежий воздух ворвался в комнату, мгновенно облегчая жар.

За окном светило яркое весеннее солнце. Где-то верещала птица. На ветках проклюнулась молодая листва.

«Стоп. А где снег? Где эти чёртовы сугробы?»

Я отчётливо помнил вчерашнюю метель. А сейчас… что… весна?

«Сон? Бред?»

В зеркале отразилось бледное, небритое лицо с красными глазами, как после недельного запоя. Ну… хотя бы живой. Слишком живой для человека, рухнувшего со скалы.

— Но как объяснить весь этот фарс?.. Неужели я проспал несколько месяцев?

Эта мысль казалась абсурдной. «Люди не впадают в спячку, как медведи», — усмехнулся я про себя.

Решил привести себя в порядок. Подошёл к умывальнику, зачерпнул воды из глиняного кувшина. Холодные струи разогнали остатки дремоты, проясняя сознание.

Одежда на мне оказалась простой: грубоватые хлопковые штаны и футболка с длинными рукавами — всё домотканое. Ткань пахла хозяйственным мылом. Штаны, прочные и неприхотливые, явно созданы для суровых условий жизни. Ни намёка на привычный мир синтетики.

Вытерев лицо, подошёл к столу. Рюкзак — в пятнах засохшей крови. Высыпал содержимое на кровать. Одежда чистая, заштопанная, аккуратно сложенная. А вот техника… Фотоаппарат превратился в груду обломков, экран смартфона — в паутину трещин.

«Ну давай же, родной, прошу тебя!» — прошептал я, умоляя дрожащими пальцами, включая телефон. «Есть! Загрузка!» Но радость была короткой. Экран мигнул… и погас. «Нет! Только не это!» — вырвался взбешенный крик. Судорожно нажал на кнопку включения ещё раз, и ещё… Бесполезно. «Батарея… сдохла». Оглядел стены — никаких розеток.

Набрав полные лёгкие воздуха, я направился к входной двери и взялся за деревянную ручку.

Дверь натужно скрипнула, выпуская меня наружу. Вдохнул свежий утренний воздух. Вцепился в косяк — дерево было шершавым, занозистым, но реальным. Держался, пока голова не перестала кружиться.

«Это всего лишь переизбыток кислорода. Не хватало ещё в обморок хлопнуться от запаха полевых цветов, как кисейная барышня!» Мысленно я усмехнулся, вспомнив, как когда-то в детстве упал в обморок на школьной линейке. Тогда я считал, что это конец света…

Вокруг ни души — только птичье щебетание нарушало эту тишь.

Осмотрелся. Домов шесть, не больше. Все разные: один весь в резьбе, второй с какими-то арками, третий — крыша дугой, будто из разных эпох слепили.

Ухоженные клумбы и аккуратно подстриженные кусты говорили о заботливых руках обитателей изб. Но где же они, те самые обитатели?

Я прислушался, надеясь уловить хоть какой-то признак человеческого присутствия — скрип двери, звон посуды, обрывок разговора. Ничего…

Между домами раскинулась небольшая поляна. Посреди стоял стол — грубый, сколоченный из досок. Рядом лавки и кострище.

«Похоже, здесь любят посидеть вечерком», — предположил я, плюхаясь на лавку.

Выудил из рюкзака пачку сигарет. Хм… забавно, даже не помятая.

Закурив, затянулся — лёгкие взорвались кашлем. Сигарета выпала из пальцев, и я растоптал её ботинком.

Где-то хрустнула ветка — я дёрнулся, оглянулся. Никого.

«Что-то здесь нечисто — тихо, безлюдно. Как в хорроре перед появлением монстра». Я нервно хмыкнул, представив, как из-за угла ближайшего домика выползает зомби. Хотя, может, такая встреча была бы даже лучше — я бы хоть понял, что происходит.

А Мишка то где?

Я начал нервно наматывать круги по поляне, пытаясь собрать мысли в кучу.

«Надо сматываться отсюда». Что бы ни случилось, нужно выбираться и найти друга.

Ещё раз окинув взглядом странную деревню, я глубоко вздохнул. Попытался запомнить каждую деталь — узоры на домах, расположение клумб, даже форму облаков в небе.

«Ну это потом, сейчас не время играть в Шерлока, — подумал я, направляясь к лесу. — Мишка ждёт. Пора возвращаться в реальный мир».

***

— Анатолий! — окликнул меня чей-то голос.

Сзади раздался уверенный баритон.

Я уже и забыл, когда меня кто-то называл полным именем.

Резко обернувшись, я увидел высокого, жилистого старика, подпиравшего рукой крыльцо ближайшего дома.

Его одеяние было незамысловатым: выцветшая льняная рубаха, подпоясанная широким кожаным ремнём, грубые серые штаны и потёртые сапоги.

Неуверенно махнув рукой, я направился к нему. Его улыбка стала шире. Морщины изрезали лоб и щёки, седая борода росла неравномерно, кое-где сквозь неё просвечивала кожа. Глаза, ярко-голубые, контрастировали с сероватым цветом лица.

«Откуда ему известно моё имя?» — пронеслось в голове. Хотя его лицо и казалось смутно знакомым.

Я замялся, не зная, как начать разговор.

— Олег, — представился незнакомец.

— А где… Саша? — вспомнил я имя девушки-целительницы.

— Ушла, скоро вернётся.

— Хотелось бы её увидеть. Поблагодарить за помощь.

— Кажется… — тут я поперхнулся, не веря, что произношу это вслух, — я со скалы упал.

И она меня выходила… вроде как… Сейчас я чувствую себя нормально, но мой друг, он, наверное, волнуется, ищет меня.

— Может, мне стоит сначала успокоить друга, а потом… мы вместе вернёмся, и…

— Да, это разумно. Если решил идти, то я тебя не держу. Но уважь старика, удели ещё четверть часа. Я чайку заварю, поговорим, всё-таки к нам редко кто заходит.

— Ну… ладно, — растерянно ответил я.

С новым знакомым мы устроились на скамейке, вросшей в стену дома. Веранда, укрытая широким деревянным навесом, создавала иллюзию уютного кокона.

Олег скрылся в доме. Вернулся с двумя кружками — деревянными, потёртыми, одна с трещиной сбоку.

— Угощайся. Смородина, сам нарвал утром.

Я взял кружку. Горячая — даже через дерево чувствовалось. Пахло кисло и сладко одновременно, ягодами и чем-то ещё — может, мятой. Сделал глоток. Обжёг язык, поморщился.

И тут — будто что-то щёлкнуло. Я снова пацан, лет семь, бегу босиком по тёплой земле между кустов. Руки в соке по локти, лицо липкое. Бабушка кричит с крыльца: «Толик, хватит лопать, неси в таз!» А я ещё горсть в рот.

Но вскоре воспоминания оборвались. В голове снова воцарилась пустота, а вместе с ней пришли тревога и растерянность.

Старик, казалось, заметил моё смятение.

— Всё в порядке, мой друг? — спросил он. — Ты выглядишь встревоженным.

— Просто… странное ощущение. Как будто часть меня куда-то исчезла.

— Не волнуйся, — он по-отечески улыбнулся. — Память вернётся. Она ведь как испуганная птица — чем больше ты пытаешься её поймать, тем дальше она улетает.

Мы некоторое время сидели молча, каждый погружённый в свои мысли.

Олег неспешно потягивал чай, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за пределы веранды.

Я же нервно вертел в руках кружку, пытаясь собраться с мыслями.

— Так вы здесь живёте? — нарушил я молчание.

Старик кивнул, его седая борода колыхнулась.

Я обвёл рукой окрестности — домики, тропинки, туманную дымку на горизонте.

— А что это за место? Просто на карте тут ничего нет.

Старик снова поднёс кружку к губам.

— Это просто наш дом…

Я открыл рот, готовый задать следующий вопрос, но старик жестом остановил меня.

— А как ты нас нашёл?

— Я… я вас и не искал. Я вообще не знал, что тут кто-то живёт.

— И тем не менее, ты здесь.

— Хм… Ну… ладно, — буркнул я, выдыхая сквозь зубы.

Старик ухмыльнулся.

— Каким-то образом тропы всё равно приводят нас сюда. Возможно, это место само выбирает, кого принять.

— Место? Ну… и зачем я ему понадобился? — в моём голосе прозвучал неприкрытый скептицизм. Пальцы отбивали нервный ритм по стенке кружки.

— Это тебе и предстоит выяснить. Это место… оно…

— Знаешь, каждый, кто сюда попадает, что-то ищет. Одни покоя хотят, другие от чего-то бегут. А третьи сами не знают чего.

«Ну вот, только психоанализа мне не хватало». Я кивнул, отвернулся и закатил глаза.

— А вы? Почему вы здесь?

Старик почесал бороду.

— Я здесь, потому что… тут я нашёл то, что искал.

— И что же вы нашли?

— Себя. Иногда, чтобы понять, кто ты есть, нужно потеряться. Оторваться от суеты, от всего, что тебя окружает. И вот тогда, в тишине и уединении, ты сможешь услышать свой внутренний голос.

— Звучит красиво, — сказал я, пожимая плечами. — Но я не верю в сказки.

— Сказки? — старик удивлённо вскинул бровь. — А что, если я скажу тебе, что в этом месте сказки становятся реальностью?

— Ха! Ну, пока своими глазами не увижу, не поверю.

Лицо собеседника приняло загадочное выражение, которое я не мог разгадать.

— У тебя же есть компас? — спросил он.

— Был где-то, а что?

Старик вытянул ладонь.

Я послушно извлёк компас из рюкзака и протянул старику. Его пальцы бережно коснулись металлической поверхности.

— Открой, — сказал он, возвращая мне компас.

Я открыл. Стрелка компаса сходила с ума, бешено вращаясь.

— Это как так?!

Я тряхнул компас, но стрелка продолжала свой безумный танец, игнорируя все законы физики.

— Магнитная аномалия? — я поднял взгляд на старика.

— Не знаю, но аномалия тут точно есть. — Он засмеялся, будто вспомнил только понятный ему анекдот.

— Да ну, хрень какая-то. Наверняка компас просто испортился, когда я упал со скалы, — размышлял я, пытаясь найти рациональное объяснение происходящему.

Но компас выглядел целым, ни царапинки.

И тут меня осенило. Рюкзак был аккуратно сложен, когда я очнулся. Кто-то — скорее всего, сам старик — копался в моих вещах. «Может, он специально испортил компас?»

Я сидел на скамье, теребя лямку изодранного рюкзака. Потрёпанная ткань обнажала его внутренности — жалкое зрелище, так похожее на моё нынешнее состояние.

— Ну и что…? — Подняв глаза на собеседника, я выдавил нервный смешок. — Получается, я упал со скалы и… отделался лёгким испугом?

Старик покачал головой. Его седые брови сошлись на переносице.

— Нет… Это настоящее чудо, что ты вообще выжил. Я сам врач, и много чего повидал, но такого… такого я ещё не встречал.

— Ну да, конечно, — сказал я, пряча растерянность за маской сарказма. — Горная вода, целебные травы… Вот и весь секрет?

— С такими травмами, какие у тебя, родниковой водичкой не отделаешься… — Старик поставил кружку на перила.

— Ну… и как я выжил? И что со мной было потом?

— Мы нашли тебя у подножия скалы. Тело было изодрано, кости сломаны… Я, честно говоря, не думал, что ты выкарабкаешься.

— И значит… вы принесли меня сюда?

— А то! — кивнул он, и в его тоне слышалось что-то похожее на обиду. — Куда же нам тебя ещё было девать? На съедение волкам, что ли?

— Но как…? — я замялся, мысли путались. — Как вы меня вылечили? Я же был… ну…

— Это не я… это место, — сказал он, понизив голос до шёпота. — Оно… особенное. Здесь сама природа исцеляет.

— Да… да… это место, оно особенное, — я скривил губы в ухмылке, которая могла бы посоперничать с улыбкой Чеширского кота.

— Я вас понял…

Я демонстративно завертел головой, ожидая увидеть летающих единорогов или танцующих лепреконов.

— И где же эта особенность? В воздухе? В траве? Может, в камнях? — я поднял с земли камешек и внимательно его изучил.

Старик с выражением терпеливого сожаления на лице наблюдал за моим представлением.

Смотрел на меня, как на ребёнка, который упорно отказывается верить, что Деда Мороза не существует, — будто он уже не раз сталкивался с подобной реакцией и знал, что это пройдёт, как ветрянка.

— Знаете, — продолжил я, чувствуя, как мой сарказм перерастает в раздражение, — я, конечно, благодарен вам за помощь. Но все эти разговоры о чудесах и особых местах… Не слишком ли это?

Я сделал паузу, ожидая реакции старика. Но он молчал, и лишь слегка покачивал головой.

— Послушайте, — сказал я уже мягче, чувствуя лёгкий укол совести за свою резкость, — я уверен, что у вас есть причины верить во всё это. Но я…

Старик тяжело вздохнул.

— Я понимаю твои сомнения. Но со временем ты сам всё увидишь и поймёшь.

Я хотел возразить, но что-то в его тоне, в его уверенности заставило меня промолчать. Вместо этого я просто кивнул, решив про себя, что лучше не спорить с местными чудаками. В конце концов, какая разница, во что верит этот старик? Скоро я уйду отсюда.

Я откинулся на спинку скамейки. Мой взгляд сканировал каждую деталь этого странного места.

— А вы священник? — спросил я.

Старик, будто нырнул в глубины своих мыслей, и мой вопрос выдернул его оттуда.

— Что?

— Ну, церковь же, — я ткнул пальцем в сторону деревянного строения с крестом на крыше. — Вы — священник?

Старик усмехнулся.

— Нет, что ты. Я даже не верующий. Но построил её я.

— Как же так? Зачем строить церковь, если не веришь в Бога?

— Понимаешь, когда я только оказался в этом месте, я был одинок. Вокруг — только лес, горы, тишина… И ощущение… как будто застрял на лестнице между прошлым и настоящим.

— И тогда я подумал: а что, если построить церковь? Может быть, вера поможет мне обрести покой, найти смысл в этой странной жизни?

— Помогло? — спросил я.

— Да не особо, — он пожал плечами. — Но церковь стоит. И кто-то туда ходит. Молится.

— А вы сами туда ходите?

— Нет, — в его голосе прозвучала какая-то особенная нота — не сожаление, но и не равнодушие, а что-то среднее между этими чувствами. — Я нашёл свой способ жить с этим миром.

Пустая деревянная кружка глухо стукнула о скамью.

— Благодарю за гостеприимство и чай, — произнёс я, поднимаясь. — Однако мне действительно пора. Меня ждут.

Старик кивнул.

— Да, вот ещё что… Будь осторожен. Уйти отсюда не так просто, как может показаться.

— О чём вы? Я просто пересеку тот горный перевал, — я махнул рукой в сторону виднеющихся вдалеке вершин, — и вновь окажусь на тропе, по которой пришёл.

— Хм, — он нахмурил кустистые брови. — Эти горы… они коварны… Перевал, о котором ты говоришь… просто будь начеку.

«Да что он несёт? Какие ещё „коварные горы“? Это же не Бермудский треугольник, в конце концов».

— Спасибо за предостережение, — сказал я, и протянул старику руку. — Но я всё же рискну.

Его рукопожатие оказалось на удивление крепким.

— Что ж… спасибо вам… до свидания! — произнёс я, направляясь к выходу, чувствуя непреодолимое желание поскорее вырваться из этого места.

— Удачи тебе! — донёсся до меня голос старика, когда я уже был на пороге. В нём слышалась странная смесь сочувствия и обречённости, словно он провожал меня не в путь, а на эшафот.

Я сошёл с растрескавшихся деревянных ступеней, каждая из которых вздыхала под моим весом.

Яркое солнце ослепило меня, заставив сощуриться.

Обернувшись, я бросил последний взгляд на жилище старика. Солнечный свет, щедро заливавший долину, обходил это строение стороной. Тени от окружающих деревьев ползли по бревенчатым стенам, и казалось, что дом съёживается под их мрачными объятиями.

«Наверное, он просто выжил из ума, — пронеслось в голове, пока я пытался унять нарастающую тревогу рациональными доводами. — Слишком долго прожил в этой глуши, вот и начал придумывать всякие небылицы».

Я чувствовал, что он смотрит мне вслед.

Обернувшись, я увидел старика на крыльце. Его глаза провожали меня до тех пор, пока я не скрылся за поворотом узкой тропинки.

Подавив желание оглянуться ещё раз, я решительно зашагал к лагерю у зимовья.

Первый шаг. Второй. Деревня за спиной.

***

Перебравшись на другой берег, я устремился к горному перевалу. Мне не терпелось отыскать Мишку и рассказать ему обо всём: о затерянном в глуши селении, о моём падении и чудесном выздоровлении, о странном старике, о сходящем с ума компасе. Я уже живо представлял себе его реакцию: скептически приподнятая бровь, усмешка. «Да ты прикалываешься?! — скажет он, выпучив глаза. — Какие ваши доказательства?»

Хотя, скорее всего, Мишки уже на стоянке не будет. Сколько времени я провёл в забытьи, в бреду? Неделю? Месяц? Если бы он выбрался к людям, — размышлял я, разглядывая изъеденный короедами ствол сосны, — он бы наверняка сообщил обо мне спасателям. Он же знал направление, а значит, могли бы отправить спасательный вертолёт… Долина как на ладони с воздуха, не заметить её невозможно. Что-то не сходится.

Нужно выбираться отсюда, добраться до людей, до связи. А там… там видно будет.

Я шёл вдоль реки, пока тропа не исчезла в зарослях папоротника.

Вскоре я упёрся в подножие высокой скалы. Запрокинув голову, я пытался разглядеть её вершину. «Вот чёрт… Похоже, это та самая скала, с которой я так „удачно“ навернулся». Воспоминание о недавнем падении вызвало неприятное покалывание во всём теле, а ушибы отозвались ноющей болью.

«Нужно искать обход», — решил я, не испытывая ни малейшего желания повторять свой неудачный акробатический этюд.

Река, до этого момента мирно журчавшая рядом, превратилась в бурный поток.

«Наверное, где-то там и есть тот чёртов водопад, который и привёл меня сюда».

Делать нечего — двинулся вдоль реки. Осмотрел неприступный склон, выискивая малейшую возможность подъёма. «Должен же быть какой-нибудь проход», — упрямо твердил я себе.

Сперва я ринулся через густые заросли кустарника. Они встретили меня враждебно, превратившись из безмолвных растений в озлоблённых стражей.

«Будьте вы прокляты!» — шипел я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как колючки впиваются в кожу.