Место, где погиб зубр

Глава

Все персонажи вымышленные. Возможные совпадения случайны.

Посвящаетсявсем отважным любителям и профессионалам горнолыжного спорта. Огонь, горящий в ваших сердцах, когда вы каждое утро рассаживаетесь по вагончикам канатных дорог, способен согреть в самую суровую снежную бурю.

Пролог.

Летя кувырком со склона, я думал только о том, чтобы кого-нибудь ненароком не сбить. Обычное дело, когда видишь кого-то, кто так же летит, расшибая колени, локти, копчик и голову. Я сам не раз видел таких, видел, как ломали и руки, и ноги, разбивали лбы. Хорошо, если этот бедолага в шлеме, тогда окружающие за него беспокоятся меньше, ибо есть хоть шанс, что ему не понадобится в травмпункт. Другое дело, когда он без шлема, без защиты, в одном свитере и непромокаемых штанах. И совсем другое дело, конечно, когда этот кто-то – ты сам.

Глава 1.

Я сидел в уютной кофейне на берегу шустрой и говорливой горной речки, рядом на столе лежала моя горнолыжная маска, я пил горький американо и смотрел, как падает снег за окном. Не просто падает – валит.

В моем родном городе в южной полосе России столько снега не было с моего детства. Я помню, как просыпался утром в школу, натягивал шуршащие на каждом шагу непромокаемые штаны, и мы с мамой бежали на остановку по сугробам, которые на тот момент были раза в два выше меня, чтобы успеть на автобус, потому что пытаться выкопать из снега машину было бессмысленно. Те, кто все-таки добрался до школы, по умолчанию считались героями – нас обычно было немного. Славное было время.

Прошло совсем немного лет и, спасибо быстро меняющемуся климату, машину можно было откопать за двадцать минут даже в самый сильный снегопад и спокойно уехать. Сильный снегопад больше не наметал сугробы, снег обычно лишь припорашивал землю и тут же таял. Теперь я сам был за рулем и для меня это был большой плюс. Вот только в городе зимой стало как-то тоскливо и серо. Ребятня не гоняла на санках, деревья были голыми, на улицах одна грязь, в лучшем случае – лед. Все зимние сказка и веселье куда-то исчезли.

Здесь все было иначе. Впервые мы с родителями приехали сюда, когда мне было восемь на туристический променад, и я тогда и подумать не мог, как сильно полюблю это место. Огромные лесистые у подножия горы со скалистыми снежными вершинами, за которые постоянно цепляются облака – ни одна тучка, полная пушистого белого снега, не пролетала мимо, не задержавшись. Горная река Аманауз с очень глубоким руслом, через которую был перекинут длинный, вечно поросший льдом, мост. Он немного качался под каждым шагом, что сначала не могло не пугать, но со временем стало вполне привычным. Роскошные снежные лапы на елях. Звон старых канатных дорог и гудение новых. Этот поселочек был маленьким скоплением гостиниц, прокатов горнолыжного оборудования, лавочек с медом, тапочками и шерстяными носками, кафе с традиционной кавказской кухней и четырьмя пятиэтажками в отдалении. Местные говорили мне, что эти пятиэтажки были первыми зданиями поселка Домбай еще задолго до появления здесь туристических излишеств.

Уже немного повзрослев, я иногда бросал все и приезжал сюда один, благо, было у кого остановиться. Несмотря на то, что мои родители любили это место ненамного меньше меня, здоровье и рабочий график больше не позволяли им вырываться из суеты на заснеженные склоны, как это было раньше.

Когда я впервые был здесь, сюда уже съезжались все любители и профи горнолыжного спорта – на горнолыжных трассах можно было встретить и детей, что только научились нормально ходить, и стариков, которым перевалило за седьмой десяток. Вот и сейчас по мостику через речку ковыляли в тяжелых ботинках лыжники в пестрых куртках и уже более уверенным шагом шли бордисты (им позволяли ботинки), таща подмышками огромные новенькие доски. А мостик все так же немного покачивался – вверх, вниз.

Я проверил телефон. Мне никто не звонил.

Вокруг столиков по узким проходам сновала юная девчушка в платочке и убирала со столов. Она посмотрела на меня, и я улыбнулся ей, на что она смущенно отвела глаза.

И вот с опозданием уже в сорок минут, ворвавшись в двери громом средь ясного неба, на диван против меня рухнул молодой загорелый парень в красной лыжной куртке ростом чуть ниже среднего. Он оскалился мне во весь ряд своих ровных белых зубов и ловко задвинул под стол ноги в тяжелых лыжных ботинках, будто в них и родился, что, в общем-то, было недалеко от правды.

– Ты научишься когда-нибудь приходить вовремя?

– Ты что, не рад меня видеть? – прозвучало мне в ответ с легким кавказским акцентом.

Я внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал. Его оскал стал шире.

– Кофе будешь?

– Да нет, спасибо.

Он привстал и развел руки в стороны, явно ожидая от меня того же. Я последовал его примеру, и после серии тяжелых дружеских хлопков по спине мы снова опустились на место.

– Как там твои картины? Продаются?

– Только недавно отправил одной тетеньке серию из трех разного формата.

– И что на них было?

– Горы, конечно. На бензин хватило. А дальше я рассчитывал быть полностью на твоем попечении.

Темные глаза сверкнули, и он рассмеялся.

– А я скучал по тебе, – я сам подивился этому своему откровению.

– Ты давно нас не навещал.

– Были дела, а денег не было. Такое бывает у художников, знаешь?

– Надолго в этот раз? – он снова улыбнулся.

– Пока не скажешь мне, что я обнаглел.

Он засмеялся еще больше, а я внимательно его изучал. Тима всегда был веселым оболтусом, любимцем всех девчонок в колледже и тем самым другом, который прыгнет за тобой в любую бурную горную реку, когда вокруг не за что уцепиться. Тимур, Тим, Тима… Я знал его с детства. Он был на год меня младше, но, даже в то время, когда это была огромная разница, мы быстро подружились. Его семья владела здесь небольшим прокатом горнолыжного оборудования, одной такой же небольшой гостиницей (номеров на пять всего) и трехкомнатной квартирой в одной из пятиэтажек.

Гостиница принадлежала дальним родственникам Тимы, но именно туда мы с родителями и приехали впервые много лет назад отдыхать. Там нам и посоветовали конкретный прокат, где пообещали хорошую скидку, если мы скажем, кто нас туда направил.

В том прокате я получил в руки мою первую доску с зелеными дракончиками – помню, как сейчас, – а также одного лучшего друга, которого мой инструктор Хаджи-Мурат не смог оставить в прокате со своим пожилым отцом, потому что справиться с целым прокатом – было одно, а справиться с занозой в некотором месте по имени Тим – совсем другое.

С тех пор мы с Тимом и были, что называется, не разлей вода. Постоянно наведывались друг к другу в гости (благо, родители с обоих сторон поддерживали нашу дружбу), поступили в один и тот же колледж – только я на специальность архитектора, а он был строителем. Но мы все равно ходили на одни и те же лекции, и одни и те же лекции прогуливали…

Квартира же принадлежала бабушке Тима по матери, которую его семья под старость лет забрала жить к себе в Теберду. Ни к чему старушке с такой большой семьей доживать век в одиночестве. Во всяком случае, у них здесь это считалось бы дикостью.

Квартиру обычно сдавали туристам за деньги, да и отнюдь не за маленькие, но, если уж и случалось такое, чтобы она пустовала, Тима обязательно находил кого пригласить в гости. Наши друзья со времен колледжа всегда охотно принимали его приглашения, как и я сам. Иногда он собирал нас всех вместе. Но, если случалось такое, что аренда была забита на весь сезон, то я был единственным, кого могли пригласить прямо в отчий дома Тима, находившийся в двадцати километрах отсюда – в Теберде. Но этот раз был не такой.

Как и все кавказцы, его семья очень любила гостей, а меня давно считала за своего. Я мог приезжать в любое время, когда мне заблагорассудится, и быть уверенным, что меня здесь примут со всем радушием. Тима был мне самым близким другом, и, разумеется, как только он позвонил и сказал, что кто-то из арендаторов сорвал бронь аж на целых две недели, я закинул вещи в багажник моего старенького серебристого «фольксвагена» и отправился в путь.

– Где припарковался?

– Возле твоего дома, конечно. На Пихтовом Мысе.

– Отлично. Но сначала мы с тобой пойдем в прокат, мне нужно кое-что там доделать.

– Ну, разумеется…

Внезапно с улицы раздался гулкий грохот, сопровождаемый громким шелестом большого количества сыплющегося снега, и пронзительный женский визг.

Глава 2.

У меня всегда была хорошая реакция, и я в пару прыжков преодолел расстояние до двери и выпрыгнул на улицу. Мельком оглядев площадку перед кофейней, к противоположной стороне которой примыкало сооружение, внутри которого находилась посадочная площадка новой канатной дороги, а слева в рядок расположились небольшие домики прокатов и кофеен на вынос, я быстро выявил неприятное происшествие и еще через пару секунд уже был рядом. Двускатная крыша и огромная гора снега под ее краем были мне ориентиром. Из-под горы аккуратно торчал сиреневый сноуборд. Другие люди все еще либо приходили в себя, либо спешили на помощь, но были гораздо медленнее меня, либо вообще ничего не заметили и искали глазами, куда же смотрят все остальные, откуда донесся этот чудовищный грохот. Нужно отметить, у меня было явное преимущество в скорости перед остальными собравшимися – в отличие от вообще всех, находившихся на площади, я был обут в легкие повседневные ботинки, и потому уже одним из первых разгребал сугроб, находясь в одном свитере в снегопад.

– Что случилось? – раздалось у меня над ухом.

– Помогите, на девушку с крыши сошел снег, – и первые из добежавших до нас туристов и местных принялись раскидывать во все стороны снег. Вскоре из-под него выглянул большой белый помпон, за ним бледное лицо все в снегу и хрупкие плечи в белой курточке, сильно сливающиеся с обрушившейся на них напастью.

– Вы меня слышите?

– Угу, – послышалось слабое, затем открылись затуманенные голубые глаза и попытались сфокусироваться на стоявших вокруг.

– Давайте, мы вам поможем, – я взял девушку под одно плечо, под другое ее взял высокий бородатый мужчина в лыжной маске, и мы аккуратно и легко вытянули ее из-под остатков сугроба и усадили на него сверху. За нашими спинами слышался озабоченный шепот. Кто-то в этот момент уже раскопал сноуборд и поставил рядом, вставив его хвост в снег.

Девушка оказалась стройной и небольшого роста, две светлые заснеженные косы спускались почти до пояса поверх беленькой куртки. На круглом лице с острым подбородком большие глаза, не переставая, хлопали ресницами, стряхивая снег. Я все еще придерживал ее за плечи.

– Как вы себя чувствуете?

– Паш, в травмпункт бы ее, – послышался рядом голос Тимура.

– Н-н-нормально, голова болит очень, – рассеяно произнесла девушка.

Травмпункт был как раз на другом конце площади, встроенным сбоку в сооружение посадочной площадки. Это позволяло быстро спускать по канатной дороге неудачливых ездоков и немедленно оказывать им первую помощь.

– Поможешь? – Тим кивнул, мы подхватили пострадавшую за плечи и вскоре уже стучались в двери травмпункта. Еще пара неравнодушных шли за нами на подобие почетного караула.

Нам открыла дородная кавказская женщина, которой мы вкратце рассказали, что произошло. На вопрос о том, кем мы приходимся девушке, мы только покачали головами, но, кажется, она уже все решила и не обратила на это внимания.

– Тогда я ее сейчас осмотрю, а вы пока оставайтесь здесь. Пойдем, милая, – с этими словами она перехватила так же, как и мы, под плечо, девушку, завела ее внутрь и закрыла дверь. В первую очередь она, конечно, обращалась к нам с Тимом, потому что именно мы ее привели.

– Паш, ты сам тут справишься дальше? – спросил он, взглянув на время на телефоне.

– Да я даже не знаю, нужен ли я сам. Но, думаю, подожду, раз просили.

– Думаю, с ней будет все в порядке. Выглядит живой. К вечеру будет «огурчиком».

– Я тоже так думаю.

– Я тогда пойду доделаю дела в прокате, чтоб времени не терять, и сможем встретиться сразу дома, если хочешь.

– Я надеюсь, я тут быстро. Да и хорошо было б сперва хоть поздороваться с твоим отцом.

– Окей, тогда на связи, – он улыбнулся и быстро зашагал прочь, но потом что-то вспомнил и обернулся. – Ой, там в кофейне твои куртка с перчатками остались, тебе принести?

– Я сам потом заберу.

Он кивнул и удалился. А я сел на скамеечку напротив входной двери прямо на улице и остался ждать. Снег, казалось, шел только сильнее.

– А ты быстро нашелся, что нужно делать, – раздался рядом веселый мужской голос.

Я поднял голову и увидел перед собой двух молодых ребят, наверное, одного со мной возраста, парня и девушку.

– Есть опыт, – просто ответил я.

– Местный что ли?

– Не совсем, просто часто здесь бываю.

– Здесь часто что ли лавины людям на головы падают?

– Иногда бывает. В горах все-таки.

– Опасное место.

Я улыбнулся. Он добавил:

– Хорошо, что есть люди, которые помогут тебе.

– Здесь все стремятся помогать друг другу.

– Правда?

– Сам же сказал, что опасное место. Это сплачивает.

– И впрямь, – усмехнулся он. – О, а вон и наши. Удачи, герой.

Я махнул рукой, и они ушли, а я остался считать снежинки, коих было бесчисленное множество, но даже в одном свитере мне не было холодно. В воздухе стоял привычный запах дыма от костров, смешанный с ароматом глинтвейна из торговой палатки неподалеку. “Если не так выглядит рай, то ради чего верующие стремятся туда попасть?” – завороженно думал я.

Через какое-то время дверь травмпункта открылась, оттуда медленно вышли белая курточка, неустойчиво держась на своих ногах, и та же дородная медсестра.

– Все обошлось, – громогласно объявила женщина и затем обратилась к белой курточке. – Сейчас лучше посиди выпей чайку, приди в себя, а потом можешь идти домой, милая. Головокружение скоро пройдет. Постарайся сегодня не наклоняться и не напрягаться, хорошо?

Курточка кивнула, женщина весело пожелала нам удачи и снова скрылась за дверью.

Я встал и легонько тронул курточку за локоть.

– Позвольте угостить вас чаем, – сказал я.

– Спасибо вам большое за все, – улыбнулась она. – Но вы же не обязаны…

– Я предложил угостить вас чаем, потому что хочу угостить вас чаем, – спокойно перебил я ее.

– Тогда ладно, – она улыбнулась шире и, как мне показалось, с облегчением.

– Пройдемте, – сказал я, предложив жестом опереться на меня.

– Я могу идти сама, – изрекла курточка. Помпон на шапке обиженно покачнулся.

– Ну что ж. Тогда нам вон туда.

Мы прошли в ту же кофейню, откуда совсем недавно вышли мы с Тимом, и я сразу направился к столику, где по-прежнему лежали мои забытые вещи.

– Но здесь же кто-то уже сидит, – робко возразила моя спутница, имея в виду оставленные вещи.

– Так я и сижу, – ответил я и пронаблюдал, как ее личико озаряется недоумением. – Садитесь, я сейчас вернусь.

Я подошел к стойке, заказал у бариста горный чай девушке и еще один американо себе. Мне пообещали принести заказ к столику, и я вернулся, чтобы сесть напротив белой курточки, которая уже была расстегнута. Шапка с помпоном лежала на столе возле моих перчаток.

– Извините, у меня все еще кружится голова, – смущенно сказала девушка, потирая лоб. – Я даже с трудом соображаю, что произошло.

– Вам не за что извиняться. Такое здесь с каждым могло случиться. Хотя я посоветовал бы вам впредь сторониться крыш. Как вас зовут?

– Настя, – улыбнулась она.

– Я Паша.

– Очень приятно, – она внимательно и смущенно посмотрела на меня своими большими голубыми глазами. В них просочилась первая за все время осознанная эмоция – любопытство. – Вы сказали той женщине, что на меня упал сугроб с крыши. Сама я не поняла, что произошло, но, видимо, так и было… Это же вы вытащили меня из снега, да?

– Вас откапывало много людей.

– Но, я помню, что первое увиденное мной лицо было вашим.

– Да, я был ближе всех.

Она улыбнулась. У нее была нежная и искренняя улыбка, совсем не похожая на не менее искренний счастливый оскал моего предыдущего соседа по столу. Две косички почти оттаяли за время, проведенное девушкой в медпункте, и теперь потемнели от талой воды. Я поймал себя на том, что разглядываю ее с гораздо большим удовольствием, чем это было вообще прилично.

Нам принесли заказ, и Настя обхватила чашку руками, пытаясь согреть покрасневшие от холода пальцы. Я с удовольствием вдохнул аромат своего кофе.

– Спасибо вам большое за все, – еще раз повторила она.

– Не стоит. Вам холодно?

– Я замерзла еще до того, как… это случилось, – она резко о чем-то вспомнила. – Ой, а где же мой сноуборд?

– Он в том же сугробе, его откопали и вставили сверху. Не волнуйтесь, с ним ничего не случится.

Она с сомнением посмотрела на меня, но спорить не стала.

– Давайте перейдем на «ты», – попросила она.

– Хорошо.

Она немного помолчала, смотря на бушующую далеко внизу Аманауз.

– На самом деле, у меня сегодня очень плохой день, – криво усмехнулась она. – И начался он задолго до этого сугроба. Так что я не удивлена, что это случилось именно сегодня и именно со мной.

– Чем же был плох ваш день?

– Твой, – она улыбнулась.

– Прости. Твой.

– Мы с друзьями здесь второй день. И за эти два дня отбила себе все, что можно было.

– Не умеешь кататься?

– Да, – она с сожалением поджала губы. – Меня обещал научить друг, но он плохой учитель. Сегодня… Было очень холодно и очень плохо видно. Вы были сегодня наверху?

– Ты, – поправил я ее, и она улыбнулась. – Нет, но я отлично представляю, какая там погода, учитывая, что даже здесь, внизу, видимость была так себе.

– Я замерзла и нападалась, поэтому собиралась уже сдавать доску назад в прокат. Остановилась почистить ее от снега. Даже не подумала, что там может быть опасно стоять.

– Ничего, теперь, к счастью или к сожалению, знаешь. А друг инструктор?

– Нет, но он очень хорошо катается.

Я своими глазами видел похожие парочки на склонах. Обычно больше одного раза они не приезжали. Хоть я и не хотел вмешиваться не в свое дело, я все же сказал:

– Тебе б квалифицированного инструктора.

– Я больше не хочу туда возвращаться, – в сердцах сказала Настя.

Я внимательно посмотрел на нее.

– А если я пообещаю, что после этого ты будешь получать удовольствие от катания?

– Это невозможно.

– Ошибаешься. Вы с друзьями на сколько сюда приехали?

– Мне кажется, на целую вечность… – Почти простонала она.

Я усмехнулся.

– Тебе обязательно нужно научиться кататься. Иначе что еще здесь делать столько времени?

– Любоваться видами, – она кивком указала на реку за окном. – Например, мне очень нравится здесь, в этой кофейне. Потрясающий вид. Спасибо, что привел меня сюда.

– Я рад, что тебе нравится.

– А ты умеешь кататься? – спросила она.

– Да, немного, – ответил я.

– А на чем?

– На доске, как и ты.

Она грустно вздохнула.

– Ощущение, будто кататься умеют все, кроме меня.

– Это не так. Все сначала учатся и набивают синяки. Главное – не сдаваться.

Мы еще немного поболтали, допивая свои напитки, потом оделись и вышли из кофейни. Походка моей спутницы стала гораздо увереннее, щеки налились здоровым румянцем, руки наконец согрелись.

– Настюх, – тут же крикнул мужской голос, когда мы очутились на пороге.

У сиреневого сноуборда и того самого проката, с которого на белую курточку упал сугроб, стояла компания из человек семи-восьми парней и девушек.

– А мы тебя потеряли. Доска есть, а тебя нет. – Парень в ярко-оранжевом комбинезоне весело махал рукой.

– Спасибо большое за все, – она снова нежно мне улыбнулась, помпон и косички покачнулись. – Не знаю, что бы со мной было, если б не ты.

– Я рад, что смог помочь, – просто ответил я и наблюдал, как она подошла к компании, перекинулась с ними парой слов, подхватила доску и скрылась внутри проката. Я посмотрел на ее компанию. Четверо парней и трое девушек.

Глава 3.

В прокате с большой вывеской “Домбай-Ульген” уже никого не было. Точнее, никого из клиентов. Все присутствующие были заняты работой: кто-то собирал разбросанный клиентами инвентарь, кто-то ковырял отверткой лыжные крепления, хозяин за стойкой что-то считал на калькуляторе. Вдоль всех стен, отделанных деревом, расположились доски и лыжи. Одни лежали на специальных полках, другие стояли вертикально, некоторым пришлось лечь на полу. В центре помещения трещала тепловая пушка, у которой я еще в детстве любил греться и которая до сих пор служила верой и правдой хозяину.

Дверь за мной закрылась, я снял с головы шапку, стряхнув облачко снежинок, и прошел внутрь. На меня обернулись несколько пар глаз.

– Кто к нам пришел, – прокатилось довольное с сильным акцентом на весь прокат. Небольшого роста мужичек, стройный для своего возраста, с почти поседевшей уже бородой, вышел из-за стойки в дальнем конце от входной двери и направился ко мне.

За той стойкой располагался дверной проем, за которым было всего три помещения: раздевалка и, по совместительству, комната для персонала, склад-сушильная для ботинок, где, кстати, в основном, происходил и необходимый ремонт техники, и уборная. А еще где-то в глубине между этими помещениями имелся запасной выход.

Вышедший ко мне человек и Тимур были очень похожи, хоть и только внешне. На самом же деле, первый был спокойным, рассудительным и уверенным в себе мужчиной, немного ворчливым, но добродушным, и имел так называемую “железную хватку” во всем, до чего дотягивались руки. Второму, возможно, в силу его молодости, больше подходило определение “молодого повесы” и “оболтуса”, коим часто называл его отец, – Тим был веселым, вспыльчивым и порою даже немного безрассудным. Но я ценил его за то, что при этом он был хорошим и надежным другом – и старался быть ему таким же.

Мне показалось, что отец Тимура очень постарел за время, которое мы не виделись. Мы и с ним обменялись объятиями и серией тяжелых хлопков по спине.

– Паша, я думал, ты уже забыл к нам дорогу.

– И я рад вас видеть. Найдется что-нибудь для меня? – сказал я.

– Спрашиваешь еще. Я никому не отдаю ни твои ботинки, ни твою доску.

– Я каждый раз безмерно благодарен вам за это, Хаджи-Мурат.

– Надолго к нам в этот раз?

– Пока не выгоните.

– Оставайся, – и он любовно хлопнул меня по плечу так, что у меня чуть не отнялась рука.

Я отвлек от вечерней рутины всех без исключения. Даже Тим, уже давно поприветствовавший меня, выскочил из соседней комнаты, чтобы постоять в дверном проеме и с ухмылкой понаблюдать.

Состав сотрудников в этом чудесном заведении не поменялся. Я несколько минут жал руки, обменивался хлопками по спине, выслушивал приветственные шуточки и отпускал ответные. Меня были рады здесь видеть, а я был рад здесь быть.

– Что-то ты все реже озаряешь нас своим присутствием, бордист, – выдал полный высокий мужчина, которого звали Аслан.

– А я смотрю некоторым лыжникам без меня все скучнее, – парировал я.

– Ты вообще не забыл еще, как на доске стоять? – напал с другой стороны поджарый гладко выбритый Эльбрус, который был младше меня на три года, но уже года четыре успешно обучавший туристов и лыжам, и сноуборду.

– Молись, чтоб не вспомнил, иначе тебе конец.

– Какой самоуверенный!

– Так и быть, дам тебе фору, но только по случаю моего первого спуска в этом сезоне.

– Че ребят, уже можно делать ставки? – весело спросил дядя Тима и родной брат Хаджи-Мурата Рашид.

– А на кого ставить-то будешь, дядя? – вклинился Тимур.

– Так на братца твоего названного, – Рашид с усмешкой кивнул в мою сторону.

– Э нет, дядя, такие ставки у нас никто не примет. Это все равно что безвозмездно тебе денег отвалить, – оскалился Тим.

Эльбрус и Аслан накинулись на Тима несогласные. Хаджи-Мурат и Рашид смеялись. В силу возраста они-то давно не гонялись с нами.

Эти двое крепких мужей с пробивающейся сединой в волосах провели здесь, в этом поселке и в этом прокате без преувеличений всю свою жизнь. Особенно им, прокатом, дорожил Хаджи-Мурат, за что покойный их отец и завещал семейное дело именно ему, старшему сыну.

Все это нам любовно рассказывала мать Тимы, а сам Хаджи-Мурат всегда говорил, что этот маленький прокат одинаково принадлежит всем членам его огромной семьи: всем его четырем братьям, включая Рашида и еще двух, и всем их детям, включая Тиму, его младшую сестру и всем их двоюродным братьям и сестрам. Он говорил, что именно так хотел бы их отец, дед Тимура, а завещание он оставил, мол, так, чтобы братьям не пришлось ссориться при дележке. Других-то он тоже не обделил – было, что еще завещать, и он все поделил поровну на всех. Прокат достался Хаджи-Мурату, Рашиду достался дом в Теберде, а двум другим их братьям, которых я плохо знал: квартира в Пятигорске и два автомобиля. Вот только в теплые карие глаза матери Тимы неизменно закрадывалась хитринка, когда ее муж говорил об этом: ведь этот прокат их дед любил больше всего на свете, как теперь и сам Хаджи-Мурат.

– Так завтра будем гоняться? – подал голос парень, который был здесь единственным сотрудником славянской наружности. Леша был невысокого роста, лишь чуть старше меня, рыжий и с лисьими веселыми глазами. – С утра, пока туристы не нахлынули.

Почти каждый из обитателей этого проката уверенно стоял как на лыжах, так и на доске, и мог в два счета на них поставить любого “чайника”. Их принуждала к этому их профессия. Однако, у всех из них обязательно был свой любимый вид снаряжения – тот, к которому лежала душа. И надо признать, что сноуборд был излюблен лишь двумя ребятами из всего этого маленького состава, включая и представителей старшего поколения: Лешей и Эльбрусом. Надо сказать, что Леша вообще был исключением из всех своих коллег, ни разу в жизни не становившимся на лыжи и всей душой настроенным против них.

Остальные же предпочитали лыжи, что открывало нам всем огромный простор для военных действий на вечной войне между лыжниками и сноубордистами. А орудиями этой войны были обильные потоки нескончаемых шуток, иногда настолько острых, что, казалось, они действительно пронзали насквозь.

Я и сам когда-то давно пробовал кататься на лыжах, и даже что-то умел, но давно позабыл эти умения за ненадобностью. Потому что все мое существо тянулось именно к сноуборду и не изменяло ему ни разу за многие годы.

– Ты сам-то проснешься, соня? – усмехнулся я, самонадеянно веря, что это испытание мне по плечу.

– Я в отличие от тебя каждый день во столько просыпаюсь, свободный художник, – взвился он.

– Ну, значит, забились.

– Павлуша у нас сегодня уже отличился. Я говорил? – выбрался из перепалки с Эльбрусом и Асланом Тим. – Девушку вон спас, которую снегом засыпало.

По прокату пронесся удивленный и одобрительный гул, после чего Тима добавил немного подробностей.

– И как девушка?

– Нормально, – ответил я. – Домой пошла. С друзьями.

– А его медом не корми, дай спасти кого-нибудь, – вставил Эльбрус, в отличие от всех остальных своих земляков, говоривший почти без акцента. – Я все еще помню, как он два года назад спасал девчонку, вылетевшую с трассы.

– А он, кстати, только девчонок и спасает, ты заметил? – ухмыльнулся Аслан.

– Мне на них просто везет, – скромно отрапортовал я.

– Хорошо все, что хорошо кончается, – подвел итог Хаджи-Мурат.

Постепенно вспомнив, что у них есть обязанности, все присутствующие нехотя вернулись к их исполнению. Тим что-то сказал отцу на их родном языке, на котором, даже спустя столько лет общения с ними, я знал только приветствие, и обратился ко мне на русском:

– Подожди минут десять. Я сейчас там приберу и пойдем “заселяться”.

Мы забрались пешком в дальнюю часть поселка со взаимными подколами и уловками, будто нам и не было по двадцать пять и двадцать четыре года, а были те самые семь и восемь лет, когда его отец учил нас кататься. Забрали мои вещи из старенького серебристого «фольксваген поло», включая мой дорожный набор с красками и несколько холстов, и поднялись в до слез знакомую и почти родную угловую квартиру на четвертом этаже на улице Пихтовый мыс. Три комнаты и кухня в ней были ничтожно маленькие. Одна из комнат, самая большая, была проходной и не имела двери в коридор – лишь пустой дверной проем, чтобы не занимать место открывающейся дверью. Я, не спрашивая, пошел в «свою» комнату.

То была угловая комнатка, в которой не помещалось ровным счетом ничего, кроме двуспальной кровати. К стене над изголовьем были приколочены полки, дабы иметь возможность хоть что-нибудь здесь хранить, и пара крючков для одежды. Сбоку от кровати было окно. Я бросил свою старую спортивную сумку со всеми скромными пожитками на кровать.

Мы с Тимом скоротали вечер за скудным холостяцким ужином, парой рюмок коньяка и приятной беседой. Тима, как и многие кавказцы, выпивал редко, особенно во время сезона, но ради встречи со мной всегда делал исключение.

Мы легли спать пораньше, чтобы выспаться и успеть на первый подъемник, как и договорились с ребятами.

Глава 4.

Но к первому подъемнику я, конечно, проспал. И даже Тима не смог меня растолкать вовремя. Он сегодня взял выходной и мог себе позволить измываться надо спящим мной, сколько заблагорассудится. Вскоре я натягивал штаны с армейской скоростью.

В прокате, как всегда в это время, уже толпились люди. Кто-то жаловался на маленькие ботинки, кто-то на поцарапанную доску, каждый на свое. Я уже по опыту знал, что все эти жалобы не стоили и выеденного яйца, потому что отец Тимура был лучшим в своем деле. Он всегда с первого взгляда определял, что тебе нужно дать. Ты мог поспорить и получить, конечно, все, что бы ни попросил, но, как правило, оборудование, подобранное Хаджи-Муратом, подходило тебе больше всего. Кто-то из наших в сторонке занимался досками и лыжами, подбирал, советовал, выставлял на лыжах нужный вес. Работа кипела. Здесь вся жизнь кипела.

С моим приходом половина инструкторов бросило клиентов, чтобы поприветствовать меня и, как обычно, посмеяться надо мной, который проспал весь кайф и все их свободное время. Из-за такого радушного приема все присутствующие с интересом поглядывали на нас. Хаджи-Мурат без лишних вопросов скрылся за стойкой, погружаясь в недра своего проката, а потом вернулся, держа в руках черный старенький «либтех» и изодранные снаружи, но по-прежнему держащие изнутри, жесткие «бёртоны». Точнее, когда-то эти “бёртоны” были жесткими, но сейчас уже явно раскатались до “средненьких”.

Видок у всего этого был тот еще, но в деле они вместе творили чудеса, позволяя райдеру парить над склоном. У меня не было денег на новое оборудование, но Хаджи-Мурат, сам решил придержать этих, уже тогда не новых, красавцев для меня, когда увидел, как мы с ними вместе разрываем склон. Он сказал, что они сами выбрали меня и он не вправе после этого им противоречить. Несмотря на явно уже потрепанное состояние, они были еще способны на многое и были лучше многих новых ботинок и досок. При этом Хаджи-Мурат сам научил меня когда-то следить за ними, используя оборудование и материалы, имеющееся у него в прокате, чтоб ухаживать за инвентарем.

– Они все так же прекрасны, – сказал я Хаджи-Мурату.

– Это снаряжение ждало лучшего сноубордиста на этой горе. Если б на нем ездил каждый, кто думает, что хорошо катается, оно бы само попросило меня сжечь его, говорю тебе.

Как только я засунул ноги в ботинки и зашнуровал их, на меня сразу же нахлынуло чувство эйфории. Я дома. Я на своем месте. И я в своих любимых ботинках, в которых я с трудом мог даже распрямить колени.

Я сердечно поблагодарил хозяина и, обещав зайти к нему вечером после того, как разнесу в пух и прах его сына и его лучших ребят, которые должны были присоединиться к нам позже, потому что уже успели найти клиентов на утро, пока я спал, вышел из проката и направился в сторону подъемников, до коих было около десяти минут пешком. Тимур, прихватив лыжи и закинув их на плечо, громко цокал рядом лыжными ботинками.

Очереди в кассы уже не было, так что я без труда купил себе абонемент на несколько дней, втайне скрипнув зубами от уровня цен, положил выданную мне магнитную карточку в карман на рукаве и прошел к подъемнику, где меня уже ждал Тимур. Как и у всех инструкторов, у него ски-пасс был пополнен всегда заранее.

Ски-пассы, то есть абонементы на подъемники, позволяли подниматься на любой из уровней горы Мусса-Ачитара, вершина которой находилась на высоте трех километров и двухсот метров над уровнем моря. Подъем туда на новой канатной дороге проводился в три этапа. Первый включал канатную дорогу с навешанными на нее кабинками, или вагончиками, поднимающуюся до так называемого третьего уровня, что находился на высоте около двух километров. Дальше от третьего до пятого уровня, что был на высоте около трех километров, тянулась открытая шестикресельная канатная дорога. Каждый этап занимал минут по пятнадцать. Был еще третий этап и шестой уровень – туда вела открытая четырехкресельная дорога, но мы редко поднимались туда, поскольку вверх она шла минут пятнадцать, а с шестого до пятого уровня спускались мы меньше, чем за одну минуту. Однако, конечно, на шестом уровне было очень красиво – с одной стороны открывался вид на предгорье, а с другой можно было увидеть величественный Эльбрус – тезку нашего друга.

Туристы часто задавали один и тот же вопрос: «Почему уровни назывались «третий», «пятый» и «шестой»? Почему не «первый», «второй» и «третий», ведь так проще?» Я всегда в ответ с удовольствием обращал их внимание на старую сеть канатных дорог в Домбае, которая, прячась средь леса, была не так популярна и заметна, как новая. Возможно, я и был немного зануден, когда речь заходила о сноуборде или истории этого поселочка, но я упорно не хотел себе в этом признаваться.

Именно старая сеть канатных дорог издавна очерчивала все уровни горы, заставляя делать пересадку на каждом. Первым уровнем считался поселок. Старая канатная дорога вела от самого так называемого «лягушатника» на первом уровне – единственного выезда по горнолыжной трассе к поселку. А до первого уровня новойканатной дороги только что спустившимся на лыжах или сноуборде с горы требовалось еще дойти пешком через рынок.

Второй уровень располагался в лесу средь величественных елей. С первого до второго уровня старая канатка была однокресельной, а везде выше – двухкресельной. На третьем уровне было сразу два пересадочных узла – старой и новой канатной дороги, – несколько кафе и небольшой рынок. Туда же поднимались красные старые вагончики с первого уровня, перевозившие исключительно экскурсионные группы. На четвертом уровне располагалось множество кафе и прокатов, второй лягушатник и знаменитая гостиница «Тарелка», сделанная наподобие НЛО, возле которой так любили фотографироваться туристы. Эта гостиница стала своеобразной визитной карточкой Домбая. Здесь же, на четвертом уровне, осуществлялась пересадка на подъем до пятого уровня. На шестой уровень старая канатная дорога не вела.

Я любил рассказывать об этом, потому что сам любил старую сеть канатных дорог за живописные виды. Первые две ступени этой сети тянулись почти полностью через лес, делая подъем невероятно атмосферным и сказочным. Даже позвякивание ее кресел было мне приятно, да и, что уж говорить, абонемент на нее стоил дешевле. Но был у нее один существенный недостаток – подъем до пятого уровня на ней занимал раза в три больше времени, чем на новой канатной дороге. Отчасти это происходило от того, что старая канатная дорога больше петляла по горе, а новая шла напрямик наверх; отчасти – потому что сама по себе она была медленнее; а отчасти – потому что постоянные пересадки тоже занимали время. Поэтому предпочтение мы с Тимом все же отдавали новой канатке, хотя в непогоду и метель, как, например, вчера, когда закрывали все ступени выше третьего уровня на обоих канатках, мы с удовольствием поднимались на старой.

– Тебе понравится трасса, она просто обалденная после вчерашнего снегопада, – изрекла черепашка-ниндзя, под маской которой скрывался мой друг, когда мы наконец-то поднимались наверх.

– Как вовремя я приехал, – я сам был похож на такую же черепашку. Я видел это в отражении в маске Тимура, а, даже если бы не видел, то просто знал. Мы оба были закутанными с ног до головы, даже кончики носов скрывали балаклавы. Впрочем, здесь все так выглядели.

Вагончики проплывали над частоколом многовековых елей, по которым было сразу видно, о чем говорил Тимур. Огромные снежные слои, лежавшие на темно-зеленых ветвях, придавливали последних к земле так, что те, казалось, противостояли с огромным трудом. В высоту некоторые ели достигали на вскидку и восьми, и десяти этажей.

Со всех сторон канатную дорогу и поселок окружали могучие горы, но катались здесь только на одной – на Мусса-Ачитара. Я знал по названиям все окружающие вершины – Пик Ине, гора Белалакая, Зуб Софруджу, Домбай-Ульген и так далее. Не иначе, как захватывающие одним своим видом дух холодные великаны, обступившие маленький поселочек со всех сторон. От удаляющегося вниз поселочка поднимались в разных местах струйки дыма. Вся эта человеческая возня здесь, в стране великанов, казалась ничтожной.

Погода была облачной и холодной, но снег не шел. Но это не означало, что подобная погода сохранится на весь день. Вершины гор тонули в белых облаках.

Подъезжая к третьему уровню, мы поправили маски, надели перчатки, застегнули наглухо куртки. Следующая поездка выдастся гораздо холоднее. Двери кабинки открылись, и мы, ничего не забыв, устремились ко второму подъемнику.

На него была очередь. Людей было много, будто бы и не был будний день.

Тима сразу встал на лыжи, а борд я оставил в руках. Я больше любил держать его, нежели цеплять к одной ноге, как некоторые делали, и отталкиваться другой, хотя многие считали это методом “чайников”. К тому же, даже здесь чувствовалось, как ветрено на самом верху, а доска перед лицом неплохо загораживала от ветра.

Спустя минут десять мы сели на второй подъемник, опустили поручень и отправились наверх. Тим водрузил лыжи на подножку, а я восторженно болтал в воздухе ногами в предвкушении.

– Да уж, в этом году ты поздно открываешь сезон, брат, – сказал мой друг. – В прошлом году в это время ты уже во всю катал.

– Главное, что теперь открою.

Под нашими ногами проплывали участки черной и красной трасс, предназначенных для опытных райдеров, и участки никем не раскатанного снега вне трасс, который в некоторых местах, казалось, можно было подцепить носком ботинка – настолько он казался близко. Это говорило о том, что за последние дни здесь выпало очень много снега. Тима был прав, мне нравилась трасса на вид и я уже не мог дождаться, когда же окажусь на ней. Честно признаться, в отличие от многих райдеров, я почему-то больше любил трассы и твердый склон, нежели рыхлый снег, – наверное, потому что больше любил скорость. Хотя, что порою я не катался по свежему “пухляку” с ни с чем несравнимой эйфорией, я тоже сказать не мог.

Я глубоко вдохнул морозных воздух, легкие обожгло, как огнем. Ветер, огибая мою доску, которую я держал перед собой, забирался под куртку и снизу, и сверху.

Мы сошли с подъемника – я сошел, Тим изящно спорхнул на лыжах, толкнувшись палками, – и свернули направо, в сторону более крутых трасс. Они нравились нам больше за счет меньшего количества людей и, конечно, набираемой скорости, хотя катались мы периодически на всех.

Я устроился поудобнее прямо на снегу и застегнул привычными движениями крепления на ногах, как много лет назад учил меня отец моего лучшего друга. Сначала щиколотку, потом носок. Сначала ведущую ногу, потом другую. Каждый первый спуск в году я отмечал про себя каждый подобный рутинный шаг и наслаждался им. Ветер норовил прямо-таки сдуть с горы.

Я проверил, как держатся все крепления, чтобы не было недоразумений на склоне, и легким движением встал на ноги. Тима, начиная кривляться, уже воткнул одну лыжу пяткой в снег и раскачивался корпусом, облокотившись на палки.

– Ну, кто же круче: лыжник или сноубордист? – сказал я, цитируя фразу из популярного российского фильма, и бросился наутек, не давая оппоненту опомниться. Я знал, что он догонит и обгонит меня – так всегда бывает во время первых заездов. Так что я заслуживал немного форы.

Тело само вспоминало правильные движения, мои подсказки ему были ни к чему, напротив, только сбивали с толку. Доска параллельна склону – вот я проехал пологий участок. А вот и склон. И я почти влетел в него.

Я скользил по свежему снегу и набирал скорость, на которой меня начинал сбивать с ног ветер. Я каждый сезон восхищался первым спуском. Как и любой вид спорта, сноуборд – это танец. И сейчас я вспоминал его давно заученный ритм. Музыкой мне служили собственные эмоции.

Тима стрелой пролетел мимо, что-то крикнув, оставляя меня позади. Как же я отстал, а мне-то казалось, что я быстро еду! Этот спуск без сомнений останется за ним.

Он взял чуть выше трассы, залетая на пухляк, никем не раскатанный снег, и спрыгнул с него, как с трамплина, снова на трассу. За ним взвилось огромное облако снега. Я не мог уступить всю славу ему и последовал за ним. Я поднял собственное облако снега, подтягивая к себе ноги в прыжке. Приземлился коряво, конечно, чуть не упал. Я пообещал себе в следующий раз сделать лучше.

Я едва ли не чувствовал крылья за спиной. Нет, крылья – сказка, если они на спине. Все, что мне было нужно для полета, было под ногами и было реальным. Моя доска и ничего лишнего.

Один поворот пролетал за другим, один за другим пролетали сугробы. Я уже давно потерял Тима из виду, потому что видимость нельзя было назвать идеальной, но успел разглядеть его уже на следующем повороте мирно ожидавшим меня. Я подъехал к нему на скорости и резко затормозил, заставив его вытирать маску от снега. Я сел прямо в снег и захохотал.

– Я его тут любезно жду, а он еще надо мной смеется, подлец, – проворчал Тим. Ворчащая черепашка-ниндзя выглядела еще смешнее, поэтому я засмеялся только сильнее.

– Так не жди, я сейчас раскатаюсь, перегоню тебя и ждать не буду, – весело ответил я.

– Ах так! Ну, как знаешь, – сказал Тим, и след его мгновенно простыл, только теперь уже я отряхивался от снега. Я поспешил за ним и в следующий раз увидел его уже в очереди на следующую посадку.

– Лыжник круче, – в тоне ворчащей черепашки слышалось самодовольство и торжество. Я от души рассмеялся и Тима присоединился в этом ко мне.

Мы успели скатиться еще раза четыре с пятой до третьей, два из которых мы прогнали вне трассы, но очень близко из-за лавиноопасности в такую погоду, и в которые я успешно вспоминал все тонкости катания. Еще два раза мы скатились с пятой до самого низа, пролетая по пустынным низинам “Лесной” трассы, и последний из этих подъемов (к моей величайшей гордости) занял у нас обоих всего восемнадцать минут. Что ж, для первого дня в году это был поистине рекорд.

Помимо прыжков я даже попробовал сделать несколько других трюков, половина из которых у меня успешно получилась с первого раза. Правда, я ни разу так и не обогнал Тима, но уже был к тому очень близок. Близилось время обеда, очередь на подъем стала временно меньше, и на шестой раз я предложил поехать по зеленой трассе, дабы попугать чайников и разнообразить маршрут. Тим был не против.

На верху мы свернули от канатки налево. Я сразу пристегнул доску и проехал череду кафешек и подъемник на шестой уровень, не работавший из-за ветра, на доске, вместо того, чтоб проходить его пешком. Тим сначала подождал, пока я застегнусь, а потом в спокойном темпе последовал за мной со словами, что хоть так я смогу побыть ниже него по склону.

Но недолго я был впереди, потому что на втором же повороте заметил сидящую с краю склона знакомую и одинокую белую курточку с сиреневым сноубордом на ногах. Я объехал ее и затормозил перед ней передним кантом, чтобы оказаться с ней лицом к лицу, и, как только остановил доску, опустился на колени. Не в моих привычках падать на колени перед каждой едва знакомой девушкой, но на сноуборде так иногда получалось. Я отметил, что Тим, который был позади меня и точно не уезжал вперед, куда-то пропал. Может, встретил кого-то знакомого или кто-либо позвонил, подумал я.

– Настя, – поприветствовал я ее, – какие люди. Обещала никогда больше не вставать на доску.

Под белой балаклавой, в цвет шапки с помпоном, что-то вздрогнуло, и я был готов поклясться, что это она улыбнулась. Узнала.

– Девушки часто передумывают, – грустно вздохнула она.

– Что-то не так?

Она замялась и посмотрела в сторону. Потом снова повернула голову ко мне.

– У меня ничего не получается.

– Это не из-за вчерашнего?

– О, нет, вчера все быстро прошло. Голова уже не болит.

– А где же тогда твой так называемый инструктор?

– Он сказал практиковаться. Он уже два дня мучается со мной. Сейчас сказал, что у меня стало лучше получаться, и мне надо просто практиковаться…

– Но?

– У меня перестало что-либо получаться, как только он уехал, – она сказала последнюю фразу так, будто сейчас заплачет.

– Так, не расстраивайся, ты здесь не за этим, – я поспешил ее успокоить. – Что конкретно не получается, может, я помогу? Вообще-то сразу за мной должен ехать первоклассный инструктор, он тоже может тебе помочь. Только он, кажется, потерялся.

Она задумалась и сдалась. Корявым языком и взвинченным тоном она рассказывала о своих победах и поражениях. Я слушал и кивал – я понял абсолютно все.

– А тебе объясняли перекантовку?

– Да, но я ничего не поняла.

И вновь громом среди ясного неба, взметая снежные облака вокруг себя, почти между нами оказался Тимур.

– Здравствуй, – обратился он к Насте. – Настя, да? Я тебя узнал. Как ты себя чувствуешь?

Может, Настя его и не узнала, но сразу же поняла, откуда он знает ее.

– Все отлично, если вы о вчерашнем, спасибо, – добродушно ответила она, вежливо проигнорировав переход Тимура на «ты». Тим вообще-то был очень воспитанным человеком, но на склоне к каждому относился, как к другу, особенно, если знал, что человек не старше него. – Вы друг Паши?

– Так и есть.

– Тим, поможешь? – вклинился я. – Подскажешь девушке, как правильно кантоваться?

– Блин, Паш, – замотала головой черепашка в красной куртке, – мне только что звонил отец, просил срочно спуститься к нему. Уж не знаю, что у него там… – Он немного поковырял палкой снег, как любил делать, задумавшись, но буквально через пару секунд ехидно добавил: – Да ладно тебе, неужели ты сам не в силах научить девушку?

Я немного растерялся.

– Но я же не инструктор.

– Да ладно, – повторил он. – Ты сотню раз слышал и видел, как я кого-то учу. Ты сам на доске ездишь лучше меня. Знаешь теорию, видишь ошибки. Уж сумеешь подобрать слова как-нибудь, чтоб описать, что делать. Я слышал, что творческие люди всесторонне развиты. А, что у тебя нет лицензии, я никому не скажу. – Сделав паузу, этот лыжник добавил, обращаясь к Насте: – Ну, а завтра могу перенять бразды правления в свои руки.

Девушка благодарна кивнула.

– Я была бы очень рада, – кажется, она уже передумала плакать.

– Кстати, ребята освободятся к трем, – сказал он, снова обращаясь ко мне. – Думаю, я тоже освобожусь к этому времени. После трех покатаем все вместе. Надеюсь, ты и сам к тому времени научишься кататься, – он снова оскалился, я это знал, и осыпал нас новой порцией снега, быстро скрывшись за ближайшим поворотом.

Через маску были нечетко видны хитрые девичьи глаза, пристально наблюдавшие за мной.

– А ты, значит, творческий человек?

– Он шутит, – сказал я. – Вставай.

Глава 5.

Так как, до трех часов дня, то есть до моей встречи с ребятами оставалось чуть больше двух часов, я щедро посвятил это время моей новой знакомой. Настя оказалась тяжело обучаемой ученицей, но послушной и старательной. Возможно, роль в скорости обучения играл страх снова упасть, а исходя из того, что она рассказывала мне вчера, он у нее явно должен был быть.

Начали мы с того, что я оценил, что она уже умеет. Я обозначил несколько ошибок в стойке, и ей нелегко дались эти изменения. Любые ошибки нужно было исправлять на корню, потому как, привыкнув их совершать раз за разом, переучиться было почти невозможно, а ездить неправильно – травмоопасно.

Затем мы перешли к следующему этапу, которому стоило уделить достаточно много внимания до начала обучения перекантовке – переднему канту. Перекантовка – самый сложный элемент в базовом горнолыжном катании, и ей невозможно научиться, если ты заведомо не умеешь ездить на обоих кантах.

Суть катания на переднем канте та же, что и на заднем, но одно дело говорить, совсем другое – почувствовать самому и поехать. Я ехал выше Насти по склону, смотря вперед, выбирая маршрут и держа ее за руки, она же в это время ехала ниже меня спиной вперед, смотрела только на меня или под ноги и так и норовила скатить кубарем нас обоих – благо я был сильнее и крупнее.

Что ни говори, учить ее действительно было сложно. Может быть, отчасти от того, что я и сам не обладал достаточными профессиональными навыками. Но я не мог сдаться по двум причинам. Во-первых, я искренне хотел, чтобы каждый, кто встал на сноуборд, получал от этого искреннее наслаждение. Я хотел, чтобы даже случайная девушка на склоне поняла, что этот потрясающий вид спорта – никакая не пытка. Да, возможно, в этом плане я был немного фанатиком, но ничего не мог с собой поделать – это навязчивое желание преследовало меня с тех самых пор, как я сам начал получать удовольствие от катания, то есть довольно давно.

Пока я с черепашьей скоростью спускался с Настей, я все бился с самим собой, не желая признаться себе, что же было «во-вторых», то есть второй причиной. Однако наличие таковой я чувствовал на подсознательном уровне. В конце концов, я сдался.

А во-вторых, мне просто понравилась эта девушка и это был лучший способ познакомиться с ней поближе. Она была очень красивой, я запомнил это еще вчера. Она была веселой, милой и вежливой. Меня все подмывало найти способ тактично спросить, какие отношения у нее с тем ее другом, что должен был научить ее кататься, а, может, она встречалась с кем-то другим из их компании. Или вообще с кем-то, кого здесь и близко не было. Но я не находил такого способа. А потому мне оставалось в полном неведении наслаждаться поездкой. Радовало одно – ветер, кажется, утихал.

Ее друга мы пока не встречали. Один раз я видел Эльбруса на лыжах с учеником, но он сразу же нас проехал, не забыв сообщить мне, что я отбираю его хлеб.

– Сможешь развернуть сама доску и съехать на заднем канте?

– Конечно, – удивленно ответила Настя.

– Тогда падай, – сказал я, имея в виду, чтоб она аккуратно опустилась на колени и сделала, что я сказал.

Она поняла меня, я отпустил ее и объехал, разгоняясь. Я издалека увидел цель, еще до того, как она стала таковой, – отстегнувшаяся после падения у девушки в розовом комбинезоне лыжа летела вниз, а внизу не было никого, кто бы намеревался ее поймать. Девушка, видимо, даже не успела сообразить, что произошло и теперь просто рассеянно в положении лежа смотрела в ее сторону. Я успел подпрыгнуть на небольшой кочке, которую использовал, как трамплинчик, что тоже помогло мне ускориться, и преградил путь скатывающемуся снаряду всего в паре десятков метров от его обладательницы и посмотрел наверх.

Настя уже вставала на ноги, а девушка в розовом отстегнула вторую лыжу и начала было бочком спускаться ко мне.

– Отойдите в сторону, – крикнул я и сам отъехал к краю трассы с лыжей в руках, дабы обозначить себя, как пример. Посередине склона было опасно идти пешком, это создавало непредвиденные помехи для проезжающий, да и вообще разбивало склон. Девушка не поняла, о чем я, в недоумении посмотрев на меня, я же показал ей жестом – точнее, ее же лыжей. Она кивнула и заковыляла к тому краю, возле которого стоял я.

Настя затормозила прямо возле меня.

– Умница, – похвалил я. – Ты отлично сейчас ехала.

– А ты, я смотрю, всегда и всем стремишься помочь, – сказала Настя, тряхнув белым большим помпоном.

– Почему бы и не помочь, если мне это ничего не стоит? – улыбнулся я, хоть и не был уверен, что она заметит. – Это суровый спорт в суровых погодных условиях, а, значит, добрее нужно быть самим спортсменам. Возможно, и нам с тобой когда-нибудь понадобится помощь.

– Не знаю, как у тебя, а ко мне она уже пришла.

Я улыбнулся шире, мне было приятно. По ее глазам под полупрозрачной розовой маской я видел, что они тоже улыбаются.

– Спасибо вам огромное, молодой человек, – сказала девушка в розовом, которая успела спуститься к нам. – Я уже с ней попрощалась, если честно. Меня подрезал какой-то бордист. Опять. А потом он просто уехал!

Я рассмеялся и подержал лыжи, чтобы они не скатились вниз, пока девушка пыталась их одеть. Крепления успели набраться снега, поэтому ей это далось нелегко.

– Вечное недопонимание лыжников и сноубордистов.

Девушка, никак не отреагировав на мою последнюю фразу, поблагодарила и «плугом» поехала дальше.

– Но вы с твоим другом, по-моему, отлично понимаете друг друга, – заметила Настя.

– Мы слишком долго друг друга знаем. И слишком долго катаемся вместе.

Я посмотрел на свою спутницу. Под маской большие красивые глаза смотрели на меня, косички заледенели. Я выдохнул и собирался уже вставать с колен, на которых опять оказался, как она заговорила:

– С тобой гораздо лучше кататься.

– М-м?

Я смутился немного – и она, кажется, тоже.

– Ну… За все время с тобой я ни разу не упала так сильно, как падала раньше. И при этом у меня начало что-то получаться.

– Я рад, – искренне сказал я.

– Извини, а…

– Что?

– Я должна тебе… денег? Как за инструктора?

Что-то во мне оборвалось и с гулким грохотом упало, покатилось вниз по горе.

– Нет, я же не инструктор. Я просто захотел тебе помочь. А вот Тиму завтра должна будешь, наверное, если поедешь с ним.

– Ладно.

Без пятнадцати три я уже расстался с Настей, которая заявила, что она устала, ее травмы дают о себе знать, и лучше она спустится пораньше в отель и отдохнет перед завтрашним днем. Я не имел ничего против, тем более что на прощание мы обменялись номерами, чтобы завтра договориться о ее встрече с Тимом. Конечно, я мог бы сразу дать ей его номер. Но сказал, что так будет удобнее.

Когда я снова поднялся на пятый уровень, я быстро вычленил взглядом пеструю гогочущую компанию. В рыжей куртке под цвет волос, которые немного торчали из-под черно-белой шапки, опирался на воткнутую в снег доску Леша; поджарый, как доберман, в темно-синем комбинезоне Эльбрус что-то разглядывал в телефоне; а Аслан в зеленовато-желтой куртке своими широкими плечами почти полностью загораживал их обоих от усиливающегося юго-западного ветра и меня. Я уверенным шагом сноубордиста направился к ним.

Эльбрус, не поднимая головы, будничным тоном сообщил следующее:

– Тимур передал, чтобы мы не ждали его сегодня. Он зачем-то нужен отцу. А до тебя, – и он ткнул в меня задеревеневшей варежкой, которую держал в руке, – он дозвониться не смог.

Что Тим не смог до меня дозвониться, было в порядке вещей – на некоторых участках трасс совершенно не было сети. Но я не мог придумать, что такого понадобилось от него Хаджи-Мурату. Впрочем, ничего страшного я тоже не предполагал.

Я скептически оглядел Эльбруса и его сегодняшние лыжи.

– Зато у лыжников появился хотя бы небольшой шанс провалиться сегодня с небольшим отрывом, – хохотнул Леша, проследив за моим взглядом.

– Эй! – прикрикнул Аслан. – Тима на тебя нет, понял?

– Хоть я и бордист в душе, но поддаваться никому из вас все равно не намерен, – с этими словами Эльбрус убрал телефон в карман. – Ну что? Времени до последнего подъемника не так-то много. Поехали.

За все время, которое мы с ребятами катались, Тим не позвонил мне ни разу, а, когда я сам позвонил ему с подъемника – не взял трубку. Не то, чтобы я переживал, но хотел спросить, не нужна ли им еще одна пара рук. Я был здесь гостем, и они с отцом часто не хотели просить меня о чем-либо, а я, напротив, всегда желал помочь, и отплатить хоть чем-то за их доброту, где только мог.

Аслан приехал первым с пятого до третьего уровня два раза, а еще один раз уже перед самым подъемником его обогнал Леша. Эльбрус следовал за ними по пятам, но даже несмотря на свои ловкость и легкость, присущие молодости, никак не мог вырваться вперед. Будь он на сноуборде – у него, возможно, было больше шансов. Хоть лыжи, исходя из мировых рекордов, и считались быстрее, но я-то знал, что на доске моему другу было комфортнее. Аслан ликовал, подергивая на подъемниках лыжами от самодовольства.

К моему огромному сожалению, сегодня я действительно сильно от них отставал. Взглянув на часы перед последним спуском и обнаружив на них семнадцать минут пятого, мы договорились, что не будем ждать друг друга, и те, кто из нас не успеет на последний подъемник, который был здесь ровно в четыре-тридцать, будут вынуждены спускаться вниз в одиночку.

Я бы непременно успел на этот подъемник – в последнюю минуту или даже две. Но в горах уже начинало смеркаться и то, что я раньше отлично видел в маске, становилось теперь желтовато-серой пеленой. Я не заметил кочку еще на самом верху и, когда зарылся в нее задним кантом вместо того, чтобы въехать в нее боком и подпрыгнуть или амортизировать ногами, и, не успев даже сгруппироваться, я резко упал головой вниз по склону и покатился вниз на спине.

Только воткнув доску в снег, я сумел наконец-то остановиться и перевести дыхание. Голову и копчик жгло огнем.

Первым делом я, превозмогая боль и головокружение, отъехал в сторону с середины склона. Не сидеть и не лежать посередине – это было золотое правило, которое настолько глубоко впечаталось в мое сознание, что, казалось, останься я там, гора сама встала бы из-под меня и передвинулась на пару метров левее.

Я опустился в снег и посидел с минуту, пока не прошла боль, однако прекрасно чувствовал, что все было цело. Что ж, первое падение в этом году. Я даже не предал ему особого значения – мне только было досадно от понимания, что ребят я уже не догоню, а, значит, мне придется спускаться вниз.

Сидя у края трассы, в полуметре от крутого обрыва, огороженного хлипкой красной сеткой, я посмотрел вниз. Маленький поселочек, растекающийся по горам, уже взбирался потихонечку на их подножия. Едва различимые струйки дыма тянулись к светло-серому небу, которое казалось таким низким, словно скоро и вовсе рухнет вниз. Я сделал глубокий вдох, словно собирался втянуть ноздрями это небо и спасти поселок, встал на ноги и поехал в прокат.

Глава 6.

Когда я спустился, еще даже не стемнело полностью.

Кроме Тима и Хаджи-Мурата в прокате не было никого. Я ожидал увидеть их, не покладающих рук в вечерней суете, но ошибся. Еще только ступив на порог, я почуял витавшее в воздухе липкое напряжение. Загорелое лицо хозяина, сидевшего за стойкой, было куда белее обычного, Тима тоже сидел мрачнее тучи. Они подняли на меня глаза и выдохнули – всего лишь я.

– Что случилось? – спросил я и поставил доску у двери.

Оба переглянулись. Решение было принято быстро, Тима подтвердил его сдержанным кивком. Хаджи-Мурат нехотя протянул мне какой-то листок бумаги с двумя линиями от сгиба.

На листке было напечатано: “Зря вы отказались продавать эту лачугу”. Я покрутил листок в руках. Ни подписи отправителя, ни какого бы то ни было адреса… Только: “Хозяину “Д. – У.””. Хозяину проката “Домбай-Ульген”, названного в честь одной из окрестных вершин.

– Что это? – задал я глупый вопрос.

– Нашел на скамейке у входа, – угрюмо ответил Хаджи-Мурат. – В обычном файлике, ни конверта тебе, ничего.

– В файл вложили это, – Тима взял лежащий на стойке и доселе успешно мной игнорируемый предмет и многозначительно покрутил его двумя пальцами. Спичка.

Я опустился на раскладной стул напротив них, тупо вглядываясь в листок.

– Угроза? – неуверенно спросил я.

– Хорошо еще, что никто из клиентов не увидел! – почти выплюнул Хаджи-Мурат, и вставал на ноги, видимо, решив, что пора браться и за работу.

Я чувствовал в его тоне укрощенную злость. Глаза Тима тоже смотрели на меня пронзительнее обычного. То были люди горячих кровей – и горе тому, кто хоть на секунду забудет об этом. Нет, они не испугались угрозы, они думали совершенно иначе. – Надрать бы зад тому, кто посмел так шутить, – бросил Тим, – но как это сделать, если этот трус побоялся заявить о себе?

– Ты думаешь, это шутка? – спросил я, не намекая ни на что конкретно. Просто лично мне казалось, что шутка, какая бы глупая или жестокая она ни была, ни за что не смогла бы так омрачить атмосферу “Домбай-Ульген”. К тому же, послание было составлено весьма конкретно…

Тима покосился на отца, но тот упорно делал вид, что увлечен работой, перекладывая с места на место лыжи, которые совершенно в том не нуждались.

– Кто его знает, – отмахнулся мой друг для пущей важности. Вот только потом сразу же добавил: – Летом к отцу действительно приходили двое. Предлагали купить прокат за хорошие деньги. Впаривали что-то за то, что климат меняется, снега на Кавказе постепенно все меньше, мол, скоро и так, и эдак придется закрывать нам бизнес. Глупости одни, в общем.

– А вы что?

– Разумеется, я послал их туда, откуда они взялись! – гаркнул из-за моей спины Хаджи-Мурат. – Они мне сразу не понравились. Наглые такие и неприятные люди. Знаешь, Паш, есть люди, у которых в глазах сразу написано, что не надо иметь с ними дел. Что нет души за этими глазами, нет человечности, есть только деньги.

Я не смог сдержать уголок губ, дернувшийся вверх. Я и так знал, что Хаджи-Мурат всегда вел дела, в первую очередь исходя из этой позиции, и, несмотря на это, бизнес его процветал. И я не знал никого больше, кто был бы солидарен с ним в его мнении, а оттого – еще больше в нем это ценил.

– Так вот, – сказал Тим, – мы действительно отказались летом продавать прокат. И, кто бы ни написал это письмо, он знал об этом.

– М-м, а они давали какие-то свои контакты? Ну, если вы передумаете?

– Они сказали, что сами вернутся за ответом. И не вернулись.

“Странно”, – подумал я.

– А кто мог об этом знать?

– Да кто угодно, слышавший, как я выдворял их из этих стен! – обычно спокойный Хаджи-Мурат раздраженно махнул в сторону двери какой-то грязной тряпкой, что взял в руки. – Да хоть все соседи!

Все соседи, думал я, вряд ли бы слышали. Летом многие, кто зарабатывал на жизнь горнолыжным спортом, уезжали в другие города, потому что здесь был не столь большой выбор, чем можно заняться. Конечно, были здесь и туристы, много туристов, были и работники, скажем, экскурсионных бюро, столовых и кафе, гостиниц и разнообразных летних увеселительных мероприятий. Хаджи-Мурат не уезжал никуда далеко круглый год, потому что нужно было кому-то и работать в гостинице у родственников, и сдавать скудным желающим среди лета квартиру.

– Разумеется, вы не видели ни одной птички, что могла бы принести вам это в своем клювике, – сказал я почти уверенно, поднимая в руке листок и обращаясь к Хаджи-Мурату, и он хмыкнул что-то утвердительное. – А никого из ребят больше не было в прокате?

– Ну, ходили туда-сюда некоторые из наших. Придут, чаю хлебнут, да уйдут. Кого они там видели за десять минут, что тут были? Эльбруса только не было, весь день провозился с пацаном каким-то, насколько я знаю. У Рашида спрошу, он все утро тут был, пока я парафинил доски в соседней комнате. Но в обед он все равно ушел, ему кто-то из знакомых позвонил, подкинул ученика, так что вряд ли. – Он задумался на секунду. – А, впрочем, скорее всего, он тоже никого не видел – он перед самым уходом снег на крыльце чистил. Должен был бы заметить, если бы кто что оставил. Но я нашел эту чертову бумажку сам уже потом.

Сзади послышалась возня и грохот – хозяин проката исполнял там свой священный долг.

– А соседей не спрашивали?

По бокам от “Домбай-Ульген” было еще два таких же по величине проката и хычинная, работающая на вынос – четыре одинаковых домика. Между “Ульген” и прокатом слева, за которым была и хычинная, был въезд на платную парковку, хозяин которой, как ни странно, не появлялся здесь с прошлого года.

Тим покачал головой.

– Вряд ли они на кого-то обратили внимание. Здесь на наших лавочках постоянно кто-нибудь да останавливается покурить. Или кофе попить, купленный у Марата в хычинной. А сколько народу ходит мимо – не сосчитать.

– А когда это было?

– Да вот, когда отец мне позвонил, тогда он и увидел файл. То есть оставить его могли часа три-четыре назад, наверное.

Я покивал, и мы закрыли эту тему, потому что вернулся Аслан, звякнув колокольчиком на входе, и, когда он спросил, чего это все такие унылые, ему Тима ответил шуткой.

С его приходом в прокате резко стало раза в два теснее и веселее. Он не без удовольствия принялся хвалиться Тиму своими победами над “этими сноубордистами”.

Мучительно проурчавший живот резко напомнил мне о том, что я так и не обедал сегодня – да и завтракал я, если честно, бутербродом, что вынес из квартиры и жевал на ходу. Я предложил Тиму составить мне компанию и разделить сочный, ароматный хычин. Сказать, что предложение мое было сделано без задней мысли – означало соврать.

К этому времени уже стемнело. У входа мы миновали чистящих свое снаряжение от налипшего снега двух остальных моих соперников.

Сделав заказ у шустрого парня славянской наружности чуть помладше нас, на чьем лице крупным шрифтом отпечатался хронический недосып, я, как бы невзначай, задал особо интересующий меня вопрос, перегнувшись через окошко для заказов вовнутрь заведения:

– Слушай, друг, а ты не смог бы припомнить никого, кто бы останавливался сегодня на лавочке вон у того проката где-то с одиннадцати до часу?

Паренек сверкнул было с любопытством заспанными глазами, но в итоге принял решение посмотреть на меня, как на дурака.

– Нет, – потребовал служебный долг ответить клиенту вежливо, – да и мало ли кто тут ходит. Если б они еще все заходили ко мне, своих-то клиентов я хоть как-то запоминаю, но нет. А откуда такой вопрос?

– Да кто-то забыл бумажку одну, пустяк, – сказал я, надеясь разбудить его память. Но тщетно. – Но, может, для кого-то она нужная, ее даже в файлик завернули, а мы хотели вернуть.

– Да, может, ее вообще просто до мусорки не донесли! – весело рассмеялся паренек. Ну, хоть разбудил я его, и то впрок разговор пошел. – С чего вы взяли, что она какая-то важная?

– Да мало ли. В общем, не помнишь никого?

Ответ отрицательный.

– Ну, значит, наверное, ты прав, безделица, забудь.

Тим, что слушал, стоя снаружи, криво усмехался. Когда нам отдали заказ и мы пошли на ту самую лавочку у нашего проката, он с наполовину набитым ртом изрек:

– А я уж было поверил в успех твоего предприятия!

– Надежды мало было. Сидит он там внутри своей хычинной, да нос высовывает разве что перекурить. Надо спросить у кого-нибудь из них.

Я метнул глазами два острых копья: один в сторону проката “Вершина”, слева от нас, другой в сторону ближайшего нашего соседа – проката с незамысловатым названием “У Замира”.

– А ты, смотрю, заинтересовался. А если реально кто-то просто пошутил?

– Может и так быть, – согласился я с упоением поглощая горячий хычин с ароматным тягучим сыром. Только здесь я понимал, как любил на самом деле местную кухню. – И не такуж сильно я и заинтересовался. Но ты сам сказал, что даже, если кто-то и пошутил, то надрать бы ему задницу. Так вот – я с тобой согласен.

Тим ухмыльнулся во все свои ровные и белоснежные и одобрительно хлопнул меня по плечу.

Глава 7.

Я снова спал гораздо дольше, чем хотел того, и очень из-за этого на себя злился. Правду сказать, просыпаться было и приятно, и не очень – Тим разбудил меня, сбросив с кровати в узкую щель между ней и стеной и бросил на меня сверху отчаянно дребезжащий мобильник. Звонила Настя.

Я проснулся мгновенно. Да, привет. Нет, не разбудила. Да, все в силе. Подойди к прокату такому-то, найдешь его там-то. Хорошо, до встречи. Тим ухмылялся всю дорогу.

Когда я начал быстро натягивать штаны, мгновенно почувствовал, чем я занимался весь вчерашний день. Все тело ныло, будто по нему прошелся каток. Я давно привык к этой боли – она всегда сопровождала второй, третий и четвертый день катания, а на пятый обычно начинала утихать. При этом совсем не имело значения, как плохо или хорошо ты катаешься – отвыкшее за лето от подобных физических нагрузок тело всегда жалобно стонало от подобных издевательств зимой. А я безжалостно день за днем каждый свой приезд снова тащил его не вершину и заставлял делать первый спуск, который действовал подобно сильному болеутоляющему так, что больше я не чувствовал никакого дискомфорта вплоть до самого вечера.

В “Домбай-Ульген” сегодня был аншлаг, однако взгляд мгновенно выудил из этого озера особо интересующую меня рыбку. Рыбке Хаджи-Мурат по очереди выносил то одни ботинки, то другие, а, завидев нас с Тимом, поприветствовал, пожав руки. Моему спутнику он сразу же сказал:

– Быстро переобувайся и проваливай, я нашел тебе клиентов на утро, они ждут уже давно.

Ничегошеньки не изменило в положении дел вчерашнее происшествие – и я был этому рад. Тим сделал озадаченное лицо, которое вскоре сделалось испуганным.

– Блин, я уже обещал вчера помочь этой прекрасной барышне, – кивнул он на смущенно улыбнувшуюся барышню. – Я совсем забыл сказать тебе об этом.

– Ты говорил, вчера ей занимался Паша? – быстро спросил Хаджи-Мурат. Кто-то со всех сторон звал его по имени, заставляя выбирать, кому первому помочь. Этот мужчина имел стальные нервы и благородную добродушную натуру, и, как итог, никто не уходил из его проката обиженный невниманием к своей персоне или раздражением со стороны хозяина.

Я ответил за Тима.

– Да, но ей нужен квалифицированный инструктор…

– Чушь, – отрезал Хаджи-Мурат, – ей нужен толковый и внимательный сноубордист, который уже знает, над чем ей работать. – Заметив, что я хочу возразить, прокатчик поднял вверх палец. – Я знаю тебя, Паша. Это я с самого детства учил тебя стоять на этой чертовой доске. Ты лучше многих из тех недоучек, что толкают свои услуги на пятом уровне и машут лицензиями. И я говорю это все не потому, что мне жаль для девочки инструктора, а потому, что действительно верю в это. Если ты действительно хочешь научить ее, займись ей сам. Тебе это тоже будет полезно.

С этими словами он метнулся к кому-то из тех, что все еще его ждал. Тим улыбнулся, пожал плечами, отвесил Насте “пять” с пожеланием успехов на сегодня и юркнул за стойку.

Настя, похоже, развеселилась от нашего разговора. А, может, от моего растерянного вида? Я покачал головой, думая, что сказать.

– Ты не против провести еще один день со мной? – спросил я, на что-то решившись.

– А ты со мной? – ответила она вопросом на вопрос с невозмутимым видом.

Я усмехнулся.

– Подходят? – кивнул я на ботинки и опустился перед ней, сидевшей на лавке, на колени. – Не знаю, что тебе раньше говорили насчет ботинок, но они не должны болтаться на ноге. Пусть лучше пальцы упираются в носок ботинка, но не болтаются. Это влияет на управляемость. Но давить они, разумеется, не должны.

Я заставил ее встать в ту самую стойку, которую мы разучили с ней вчера. Она подумала, покачалась в этой стойке, потопала ногами, утвердительно покивала и я помог ей их затянуть потуже. Крепко зашнуровать ботинки было не менее важно – и девушки часто не справлялись с этим без посторонней помощи.

Я сам подобрал ей новую доску подходящей ростовки (ровненько от пола по ее подбородок), проверил градус ее креплений, быстро обулся, взял свою доску, и мы отправились наверх.

– Ай! – воскликнула моя спутница, как только мы вышли за пределы проката.

Я обернулся.

– Что такое?

– Я ей… порезалась! – сказала Настя, обиженно сморщив носик.

– Сильно?

– Да нет, чуть кожу содрала.

– Давай я понесу, – и легким движением в каждой моей руке оказалось по сноуборду. – Вчерашняя доска была не такая острая?

Она покачала головой.

– Острый кант – признак хорошего проката. Он позволяет тебе уверенней держаться на льду. В некоторых прокатах тратят много времени, чтобы качественно затачивать канты, а в некоторых их не точат совсем, потому что канты тоже имеют свой ресурс. Собственно, чаще всего, когда кант стачивают полностью, оборудование и приходит в негодность. И потом из него делают вон такие лавочки.

И я ткнул подбородком на лавочку у “Домбай-Ульген”, состоящую из двух пеньков и прибитого к ним перевернутого сноуборда.

Гудели и умиротворяюще позвякивали домбайские канатные дороги, галдел понаехавший люд, топал лыжными ботинками о бетонные ступеньки пункта посадки.

Я частенько подумывал над предложением Хаджи-Мурата стать одним из его инструкторов, но почему-то отказывался. Сам по себе пусть я и катался хорошо, но, наверное, просто не создан был, чтобы кого-то учить. Я так думал. А он думал иначе. Однако, уж не знаю, почувствовал ли это нутром старый хитрый прокатчик, но именно в этот раз я действительно хотел попробовать себя в этом. Но не ради смены карьеры, как он, быть может, надеялся, нет, а ради того, чтоб так ненавязчиво познакомиться поближе с Настей. Да нет же, этот старый хитрый лис знал все и ловко воспользовался случаем!

Преодолев первый подъемник, мы сели на второй. Обе наши доски я пристегнул за крепления к поручню, как только мы взмыли в небо, – одну перед собой, одну перед своей спутницей.

Сегодняшние облака висели будто бы неподвижно, сплошным полотном, но, тем не менее, очень высоко над землей, в отличие от вчерашнего дня. Видимость была неплохая. Ветер явно чувствовался здесь, на канатке, но сильным не был. Снега от этой погоды тоже пока я не ждал. Может, к вечеру…

Когда мы уже подъезжали к вершине, Настя нагнулась ко мне и ткнула пальчиком куда-то в сторону.

– Это орел?

Я проследил за ее взглядом, но ничего увидеть не успел. Зато успел мужчина в куртке военной расцветки, сидящий с другой стороны от Насти, с крепко заваренным кавказским акцентом.

– Не каждая птица на Кавказе орел, и не каждый мужчина – джигит, красавица! – сказал он так весело и задорно, что со всех шести кресел незамедлительно раздался хохот. Красавица тоже ничуть не смутилась.

Что ни говори, а день начинался хорошо. Настя старательно выписывала на переднем канте “елочку”, цепляясь за мою руку. Вокруг на немыслимой скорости пролетали и лыжники, и бордисты; ползли так же медленно, как и мы, чайники, в которых нельзя было еще определить кто они именно (потому что многие из них стояли на лыжах, отклоняясь назад, как на доске, и наоборот).

Я вдыхал морозный воздух через тонкую флисовую балаклаву и чувствовал, как он обжигает легкие. Но мне не было холодно. Однако, поскольку я был не совсем честным инструктором, я все же предложил куда-нибудь зайти и выпить чаю.

Мы сели на огромной террасе в кафе на четвертом уровне. С одной стороны отсюда открывался вид на “Тарелку”, с другой – на трассы и канатки Мусса-Ачитара.

– Так вы приехали сюда большой компанией? – спросил я, заходя издалека и сдергивая шапку. Мои обычно непослушные кудрявые волосы настолько свалялись под нею и балаклавой, что смешно теперь облепляли голову – я видел это по Настиным глазам, да и в отражении в окне.

– Да. Только все они умеют кататься, а я нет. Они катаются в основном вне трасс. Говорят, там красивее и дешевле: они частенько покупают билет на один подъем и весь оставшийся день спускаются по лесу, среди деревьев. Иногда два раза за день. Я бы вряд ли смогла там хотя бы встать и сразу сказала, чтобы меня не ждали, пока я учусь. “Семеро одного не ждут” – это про нас. – Она усмехнулась. – Но они-то думали, что я быстро научусь и присоединюсь к ним… А я совсем туда не хочу.

Я немного нахмурился.

– Правильно делаешь. Помимо того, что там сложнее, сейчас там еще и очень опасно. Я никому не советовал бы сейчас гонять вне трасс. Ты видела сколько там не осевшего снега? В любой момент они могут оказаться под лавиной.

– Не мне их отговаривать.

– А как так вышло, что они умеют кататься, а ты нет?

– Как-то так, – пожала она плечами. – Мы все одноклассники. Я никогда не ездила в поездки с классом, а они – да. Папа просто никогда не отпускал меня от себя так далеко. Мне потребовалось поступить в институт, чтобы исправить это. – Она улыбнулась и помолчала. – А с возрастом я просто уже решила, что не так уж мне это и нужно. Экстремальный спорт – это не мое. Я трусиха. Но я все равно рада, что приехала сюда – все-таки здесь поразительно красиво.

Она усмехнулась и, видимо, ждала от меня того же, но я лишь покачал головой.

– Если ты хочешь, чтобы я согласился с тобой только из-за того, что ты долго учишься, то нет, прости, я не соглашусь. Я знаю много людей, которым потребовались годы, чтобы научиться кататься. Особенно среди девушек. Вопрос в том, насколько сильно ты хочешь достичь результата.

– Но я ведь… – растерялась она. – Никогда не хотела его достичь.

– А сейчас?

– Сейчас… – Она улыбнулась. – Сейчас, может, и хочу.

Громогласная тучная официантка, переговаривающаяся с кем-то за моей спиной на своем языке, поставила перед нами чайник с чаем и малиновое варенье.

– А где вы с друзьями остановились?

– М-м, в новом жилом доме недалеко от канатной дороги и “лягушатника”, знаешь?

Я кивнул.

– Снимаете там квартиру?

– Не совсем, – девушка стала наглаживать пальцами чашку с горячим чаем и, наконец, смущенно сказала: – Это квартира моего отца. Он купил ее недавно и попросил меня приехать “присмотреть” за ней. Да и вообще – посмотреть, как сделали ремонт, забрать у бригады ключи. А он приедет сюда сразу, как закончит с делами. Он был здесь… Наверное, около месяца назад, в середине ремонта.

Я немного удивился, но не подал виду. Сложнее было скрыть то, что я болезненно почувствовал, как она стала от меня на шаг дальше. Квартиры стоили здесь дорого. А я был простым художником… Но она уж слишком нравилась мне, чтобы это остановило меня. К тому же, пока что я всего лишь инструктор.

– И ты решила пригласить сюда друзей, раз уж тебе самой пришлось ехать? – спросил я, отхлебывая от горячего чая.

– Да. И папа был не против. Мы все все-таки дружим с детства.

– Только дружите? – спросил я, не скрывая заинтересованного взгляда. И наблюдал, как по ее румяному лицу расползается кокетливая улыбка.

– Именно так.

За последующие несколько часов наших взлетов и падений я узнал еще много всего. Например, что она была родом из Москвы и в прошлом году окончила институт, но все еще не устроилась на работу, время от времени лишь помогая отцу. С чем? С его сетью гостиниц, конечно же. А зачем ему квартира? Нескромный вопрос. Он хочет развивать бизнес здесь и, чтобы дочь временно переехала сюда, как ответственное доверенное лицо. И вот, она здесь.

Время летело быстро и клонилось к обеду, когда возле нас с громким улюлюканием остановились двое. Я сразу признал в одном из них Настиного друга в оранжевом комбинезоне. Моего легкого разочарования не было видно под маской.

– Настюх, ты как? – весело спросил узнанный мною. – А мы вот решили тебя проведать.

– Ты знаешь, хорошо, – весело отозвалась Настя. – Марк, Андрей, это Паша. Паш, это мои друзья, Марк и Андрей. – Мы обменялись кивками и по очередности кивков я уловил, что в оранжевом был Марк, а рядом с ним в синем – Андрей. – Я рассказывала, Паша мне очень помог позавчера. – Она улыбнулась и посмотрела на меня. – А сегодня, представляете, я еду!

– Кантуешься уже? – спросил Андрей.

– Пока нет, – отозвался звонкий голос. – Зато на переднем уже ноги не подкашиваются.

– Красотка, – сказал Андрей.

– А ну-ка, покажи, – добавил Марк.

Настя с надеждой посмотрела на меня, а я в ответ вопросительно на нее.

– Поможешь?

– Я думаю, ты и сама справишься. У тебя хорошо получается.

– А кантоваться она так и не тренировалась? – спросил Марк.

– Тренировалась, но толку сейчас? Сначала нужно освоить передний кант, – я постарался сказать это максимально безразлично.

– Я сначала учился кантоваться.

– Кто тебя учил?

– Сам потихоньку научился.

Я с удивлением посмотрел на него. Все в одно мгновение встало на свои места, и вместо раздражения я даже испытал к этому человеку сочувствие. Я-то думал, что он просто измывается над бедной девушкой, бросил одну, заставляя делать то, что она не может, а оказалось, что он учил ее так же, как учился сам, и просто не умел по-другому. Я никогда не любил хвастаться и не был слишком высокого мнения о себе (шутки с ребятами из проката были не всерьез), но сейчас я радовался за Настю, что совершенно случайно ей еще в тот день, когда крутая крыша проката не удержала на своих скользких плечах сугроб, попался я, ведь иначе я бы вчера уже не остановился.

Нас с Тимом Хаджи-Мурат учил совсем по-другому. Он по несколько раз разжевывал каждую нашу ошибку до тех пор, пока мы не переставали ее делать. Он никогда не сводил с нас глаз и точно знал, что в наших силах, а что нет. Его терпению и спокойствию можно было только позавидовать, не иначе.

Я помог девушке перевернуть тяжелую доску другой стороной, на передний кант, и лицезрел сзади, как она пытается встать.

И она поехала. Медленно и неуверенно. Но покуда она придерживалась техники, которую я ей дал, ничего не предвещало падения. Немного взяла вправо, немного влево. Снег послушно поскрипывал под ее доской. Умница. Я легко развернулся и медленно поехал за ней, наблюдая. И тут она зарылась доской в сугроб, тем самым погрузив оба канта в снег, и, зацепившись задним, чуть не упала, как я вчера. Я вовремя успел схватить ее за руку и помог аккуратно опуститься на колени.

Я посмотрел вниз. Впереди начинался пологий склон, по которому не все сноубордисты могли выехать. В сноуборде нет палок, которыми можно было б оттолкнуться. Поэтому, если ты не наберешь скорость перед пологим участком трассы, то можешь сразу снимать доску и идти пешком. Не большое горе, однако и приятного мало. Настя не проедет его, я это знал. Она всегда отстегивала здесь доску, отдавала мне и шла пешком до самой “Тарелки”. Однако сейчас в мою шальную голову закралась мысль…

– Я смотрю, ты скоро нас обгонишь, – крикнул Марк с ухмылкой, которую я отлично видел, ибо на нем не было такой же балаклавы, как на нас с Настей. Все же во мне возобладало раздражение.

– Что скажешь, хочешь обогнать их? Узнать, что такое настоящий кайф? – спросил ее я. Вид ее стал испуганный и несчастный.

– Я же не умею…

– А мне ты доверяешь? – я хитро на нее смотрел. Она медленно кивнула. Ее друзья смотрели на нас и, кажется, нас слышали.

– Езжайте вперед, ребят, – ухмыльнулся я и скомандовал, – вставай. Чтобы ни случилось, держи доску параллельно склону. Никакой перекантовки. Никаких кантов вообще. Просто держи параллельно склону и верь мне, а по мере необходимости кантоваться буду я сам.

Она кивнула еще раз. Помпон закачался.

– Веришь мне? – снова спросил я.

– Да.

Я объехал ее, встал сзади и обнял за талию – осторожно, но надежно. Она схватила меня за руки. Я часто видел, как инструктора так ездили со своими подопечными, меня самого так катал Хаджи-Мурат, пока я учился у него. Но никогда еще я не пробовал прокатить так кого-то другого.

Ее друзья уехали вперед, и я последовал за ними, увлекая за собой и молодую сноубордистку. Она оказалась невероятно легкой. Ее доска так и норовила залезть под мою, столкнуться с ней, но я с одинаковым успехом мог как повернуть собственную доску, так и отпихнуть ее.

Мы набрали скорость, и Настя взвизгнула, но по-прежнему делала то, что я просил. Вот мы поравнялись с ее друзьями, а вот мы и обогнали их.

Однако мне-таки пришлось пожалеть о своем хвастовстве. Когда я уже было хотел затормозить нас, я не сказал Насте ни слова, ожидая, что она продолжит делать то же, что и раньше. Но она испугалась, засуетилась, и скрестила нам доски прежде, чем я успел сообразить, что к чему. Мы прокатились кувырком по трассе, собирая синяки, на потеху ее друзьям.

Весь оставшийся день я украдкой винил себя за эту глупость. Я был виноват, я прекрасно это осознавал. Я подверг ее опасности, чтобы помериться “крутостью” с ее другом. Этого я ей, конечно, не сказал. Но пообещал ей, что такого больше не повторится. Мне стало лишь немного легче, когда она сказала, что почти не ушиблась. Еще легче мне стало, когда я понял, что страха перед горой после этого у нее не прибавилось. Что ж, может, я действительно немного драматизировал.

– Это, конечно, было жутко, но и очень… захватывающе! – таков был Настин вердикт.

Пару раз я видел на горе наших парней из “Домбай-Ульген”, в числе которых был и Тим с мальчиком лет двенадцати на лыжах. Все спрашивали, как наши с Настей успехи, имея в виду и мои собственные успехи, как инструктора, тоже, но я никому так и не рассказал об этом инциденте, а Настя, видимо, не считала нужным вставлять это в разговор.

Когда подъемники уже закрылись на подъем, и мы с белой курточкой размеренно и не спеша спускались по “Лесной” трассе, носившей свое название вполне заслуженно, Настя спросила меня:

– Как я могу отблагодарить тебя за сегодняшний день? Денег ты, конечно, не возьмешь.

Мы спускались короткими перебежками, часто останавливаясь оглядеться вокруг. Здесь было на что посмотреть.

Черные ели с огромными снежными лапами, тянущимися к зазевавшимся лыжникам и сноубордистам, выстроились многочисленными полками по обе стороны от трассы. Где-то высоко над ними стремились к небу хребты гор-великанов. А прямо перед носом кружились веселые снежинки еще только начинавшегося снегопада.

Я покачал головой. Если б она сказала это не утвердительно, я бы, возможно даже обиделся.

– Может, ты сходишь со мной куда-нибудь сегодня вечером?

Я не знал, на какой ответ я надеялся, но особенно обрадовался, когда она согласилась.

– О! Давненько тут тебя не видал, – высказал в ответ на мое приветствие высокий мужчина с вытянутым загорелым лицом и длинным острым носом. – Паша, да?

Я кивнул, ожидая, пока паренек, пришедший до меня к “Домбай-Ульген”, освободит щетку, предназначенную для чистки снаряжения от снега, которую взял с наружного подоконника. Настю я послал внутрь переобуваться, обещая, что и ее доску я тоже почищу.

Мужчину звали Казбеком. Он был лишь совсем немного младше Хаджи-Мурата, но зато на целую голову выше и седины в его короткой остроконечной бороде было не меньше. Всем своим видом он всегда напоминал мне коршуна – и виной тому была даже не форма носа, а пронзительный острый взгляд черных глаз.

Казбек был куда более ворчлив и менее улыбчив, чем отец моего лучшего друга, но эти черты его характера портили лишь первое впечатление о нем. Я же знал его почти так же долго, как и Тима и всю его семью, а потому знал, что в обычной серьезности, и даже угрюмости, Казбека кроется его шарм. На самом деле он был довольно интересным собеседником, который почти также, как лыжи, любил только разве что лошадей и мог с утра до вечера говорить и о том, и о другом.

Я знал, что в молодости он работал на одной конюшен, тоже находившейся где-то поблизости от Домбая. Он всегда говорил о лошадях, как о самых умных животных, что ему доводилось встречать. Более того, когда он говорил о них, лицо его и грозный взгляд заметно смягчались. Выбрав для бизнеса именно лыжи, он однажды заикнулся о том, что когда-нибудь накопит денег и на собственную конюшню – даже если ее назначением будет всего лишь катать туристов, а не, скажем, тренировать скаковых или служебных лошадей.

А еще у этого человека была хорошая память на события, но отвратительная на имена и лица, а на его макушке всегда забавно находилась старенькая серая шапка, опиравшаяся краями на кончики ушей.

Я кивнул ему, воткнув Настину доску в снег хвостом рядом с моей.

– Как поживаете?

– Неплохо, парень, – ответил Казбек, глядя на сыплющуюся с потемневшего неба крупу. – Курить бросаю. Сердечко шалит. А выйти покурить так и подмывает. Привычка уже. Вот так выйду, постою, да пойду назад. Сам себя обманываю. Скука смертная. Сам-то ты как?

– Хорошо, спасибо.

– Ты теперь на двух досках катаешься? – хмыкнул он.

Я усмехнулся.

– В каком-то смысле.

– Или девушку завел?

– Нет, увы. Просто помогаю… знакомой встать на сноуборд.

Он окинул меня коротким оценивающим взглядом, но промолчал.

– У нас вчера на лавочке бумажку одну забыли, кстати. Не видели, кто это мог быть?

Черные ястребиные глаза уперлись мне в лицо.

– Что за бумажка?

Я замешкался лишь на секунду, но мне показалось, что Казбек даже напрягся.

– Да так, – пожал я плечами. – Распечатанный билет на поезд. На будущую неделю. Не то, чтобы ценный и незаменимый артефакт, но, наверное, он был кому-то нужен, раз распечатали. Хотели вернуть. Если будут спрашивать – шли к нам, Тим его куда-то у нас положил.

Плечи Казбека немного опустились, и взгляд снова устремился в небо. В какой-то момент мне показалось, что я раздражаю.

– Спроси у Замира, – сказал он. – Он ближе к вам, из окон его проката на вашу скамейку вид лучше. – Потом еще постоял и добавил: – Щетка освободилась, Паш, – и, когда я обернулся на нее посмотреть, неспешно зашагал в сторону своего проката “Вершина” и скрылся за его дверью, кинув мне с порога: – Увидимся еще.

Глава 8.

Я стоял на мосту и смотрел на речку. Точнее, я пытался разглядеть хоть что-то в вечерней кромешной темноте, но безрезультатно. Фонари были, конечно, и на мосту, и в поселке, но до глубокого русла Аманауза их свет был не в силах достать. Поэтому я просто наслаждался шумом бурлящей под ногами воды… и стуком бешено колотящегося сердца в груди. Она придет, обязательно придет. Я очень хотел в это верить. Я нервно поглядывал по сторонам, вглядываясь в каждого проходящего мимо.

Днем в Домбае прямо-таки кипела жизнь, а ночью даже на мосту, который был едва ли ни туристическим объектом номер один, было очень мало людей. Все прятались по домам и отелям, отдыхая после тяжелого дня на склоне. Да и, честно говоря, в Домбае было мало вечерних развлечений для приезжих.

Все вокруг заметало снежными хлопьями. Стоило только немного приподнять голову, как и на глазах, и во рту был снег. Мои волосы, торчащие по бокам из-под шапки, были уже полноценными льдинками.

И она пришла. В белой шубке до колена из какого-то искусственного меха, завязанной наподобие халата, белых сапожках, похожих на тапочки, все той же шапке с помпоном и белых широких брюках из какого-то плотного трикотажного материала она выглядела невероятно уютной и возвышенной. Ангелом во плоти. Волосы ее, обычно собранные в косички, были распущенны и рассыпались по всей шубке, собирая на себя снежинки. Большие глаза были подкрашены, руки спрятаны в карманы шубки, на щеках играл яркий румянец. Мое сердце пропустило удар.

– Я все не устаю восхищаться, как здесь красиво, – улыбнулась она, подойдя ближе.

Я хотел было ответить ей совсем по-другому, но выдавил из себя только:

– Да, я тоже.

– А мы, наверное, забавно смотримся вместе.

– Почему? – еще один удар в моей груди был пропущен.

– Ты весь в черном, я в белом.

Я облегченно выдохнул.

– И куда мы пойдем? – спросил ее веселый голос.

– Куда захочешь.

– Хм… – она закусила губу. – Я слышала здесь есть каток.

– Только не это, – застонал я.

– Почему? – засмеялась она.

– Нет, нет, мне нельзя туда. Ты что, недостаточно нападалась за эти дни?

– Там я не собиралась падать.

– Зато я собираюсь.

– Ты не умеешь кататься? – она открыла рот и выпучила свои без того огромные голубые глаза, но не столько с удивлением, сколько, судя по всему, с восторгом.

Я покачал головой.

– Теперь я еще больше хочу туда, – она сияла ярче всех фонарей здесь вместе взятых. – Давай теперь я тебя научу кататься? Моя очередь.

– Есть большая разница между нами – я не тащил тебя на склон, а уже нашел там.

– Да ладно тебе, ты так здорово катаешься на доске, набираешь такую скорость, а на каких-то там коньках кататься не умеешь? Это нужно исправить.

Кажется, против этого ее душевного порыва я уже был бессилен. Я смотрел на нее с видом самого обреченного человека в мире, а эта садистка все сияла.

– Так где каток? Я уверена, ты знаешь.

– Значит, единственная моя надежда на спасение заключается в том, чтобы ты никогда не узнала, где это место?

– Ты не станешь так делать, – она хитро посмотрела на меня.

– Это еще почему? Я ведь в отчаянии. Я надеялся, что ты захочешь чаю, кофе, вина, шашлыка, посидеть у костра, погулять по поселку, забраться на вершину “Аманауза” или в боулинг в конце концов.

Она рассмеялась.

– А я выбрала единственное, на что ты не надеялся?

– Именно.

– Что за вершина “Аманауза”?

– Ты точно не раз видела заброшенную многоэтажку у канатной дороги. Обращала на нее внимание?

– Конечно.

– Так вот, это гостиница “Аманауз”. Названная в честь реки, на берегу которой была когда-то построена, – я указал вниз. – Еще в Советском Союзе.

– О-о, – протянула она. – А туда разве можно забираться?

– Вообще-то нет. И я… – внезапно я понял, какую ошибку совершил. —Сказал об этом сейчас, не подумав, извини. Я бы тебя туда никогда не пригласил. Там все выходы и входы заколочены. Можно, конечно, поискать место, где можно войти. Но это не совсем безопасно.

– Почему?

– Здание старое, и никто за ним не ухаживает. Его строили, конечно, на совесть, но не доделали до конца.

– Думаешь, оно может обрушиться, пока мы будем внутри?

– Думаю, нет, каркас в нем из бетона, оно еще постоит. Но что-нибудь поменьше вполне может и по голове прилететь. – Я немного помолчал. – А еще у лестницы, ведущей наверх, до восемнадцатого этажа, нет перил. Лифтовые шахты в некоторых местах совсем открыты. Так что, свалиться куда-нибудь самостоятельно там даже более вероятно.

– А ты там был?

– Да. Мы с Тимом в подростковом возрасте часто там лазили.

– Значит, ты знаешь, где там можно ходить, а где нет?

– Ну, знаю, но…

– Значит, сможешь и меня туда провести.

– Твоя чудесная белая шубка будет черной, – я терял надежду на уютный тихий вечер.

– Она легко стирается.

– Но там же темно! Черт ногу сломит. Давай хоть, когда будет посветлее.

– А, по-моему, так гораздо интереснее, – улыбнулась она. – Люблю ужастики.

– Насть, а каток?

– А я больше не хочу на каток, – она хитро улыбалась и задорно крутилась на пяточках, как маленькая девочка. Что ж, рядом с ней и я себя чувствовал засмущавшимся пацаном. Я даже задался вопросом: а насколько молодежь чуть за двадцать может считаться детьми? И, если может, то как долго?

– А кто же меня научит кататься? – я не мог поверить, что говорю это.

– Я научу. В другой раз, – она точно не смогла бы придумать надежнее стратегии, ведущей к моей безоговорочной капитуляции. Значит, другому разу быть!

Она была права, я хорошо знал эту гостиницу, и я был уверен, что с моей спутницей ничего не случится, покуда она со мной, хоть меня и давненько там не бывало. Но мне до чертиков не хотелось вести эту прекрасную принцессу в белой шубке в грязную, пыльную гостиницу с кучей мусора внутри. Эта гостиница больше походила на пристанище глупых мальчишек, ищущих на одно место приключений, но она никак не могла состыковаться с красивой Настей в белой шубке, Настей, дочерью явно какого-то уважаемого человека. Но это все уже не имело значения. Возможно, я пожалею об этом.

Мы вошли на территорию у гостиницы, где не было абсолютно ни одной живой души и ни одного фонаря. Сюда вели широкие ворота. В любое время дня и ночи здесь можно было припарковать автомобиль, правда, я не знал, собирал ли кто-либо особо предприимчивый из местных за это деньги или нет. Мне казалось, что нет, но я здесь и не парковался.

Я достал телефон и включил фонарик на нем. Вторую руку я предложил взять Насте, и она благодарно ее взяла.

Вокруг гостиницы намело немаленькие сугробы, которые, разумеется, никто не торопился убирать. Хрустя снегом под ногами, я повел Настю туда, откуда сам забирался последний раз. Однако там оказалось заперто. Я подергал приколоченные намертво доски, но безрезультатно.

– Пойдем, поищем другое место, – сказал я. Во мне просыпался мальчишеский азарт, как в детстве, когда мы с Тимой проводили здесь дни напролет. И я прекрасно понимал, почему моя спутница захотела сюда. Мы пошли обходить гостиницу слева.

– Мне кажется, мы не найдем, где зайти внутрь. Все-таки кто-то позаботился об этом, – произнес тоненький голосок рядом со мной.

– Благодаря любителям острых ощущений такие места есть всегда – они всегда их за собой оставляют. Например, делают дырки в стенах.

– Серьезно? – ужаснулась Настя.

– Да.

– Это же вандализм.

– Не могу не согласиться. Мы с Тимом в подростковом возрасте часто там лазили. И через дыры в стенах в том числе. Но сами мы такие дыры никогда не делали, даже если все наши лазейки в какой-то момент заколачивали, – добавил я, не желая упасть в глазах девушки.

Я нашел целых два подходящих места для входа, но не помнил точно, приведут ли они куда-нибудь. Стоит начать с того, что всю гостиницу с задней стороны огораживала металлическая сетка, однако милостивая погода позаботилась о ней за нас – в этих двух местах сугробы были как раз ростом с сетку. Так же я знал, что никаких опасных рвов и ям под сугробами и вокруг них в этих местах не было. В обоих местах нам пришлось бы забираться внутрь через окна, довольно высоко находившиеся над землей. В одном месте окна находились выше, чем в другом, но от них я точно знал, как пробраться к лестнице, ведущей наверх. Второе окно было ниже, но комнату за ним я не помнил. Я точно помнил только, что были такие комнаты, в которые можно было попасть только с улицы. То были, наверное, какие-то технические или складские помещения. Я озвучил оба варианта Насте.

– Давай посмотрим, что за тем, которое пониже, – сказала она с сомнением.

Я послушно повел ее к нему. Мы перелезли через сетку по сугробу, а, когда спускались с другой стороны, я взял ее, идущую за мной, на руки и спустил вниз. Мы оказались под навесом из второго этажа гостиницы, где почти не было снега. Я медленно обвел фонариком по кругу. Настя вцепилась в мою руку, что не могло мне не льстить.

– Может, сначала я один заберусь и посмотрю, что там?

– И бросишь меня здесь одну? – она явно была не готова к такому повороту.

– Здесь безопасней, чем там. К тому же, если мы там ничего не найдем, то ты только зря туда полезешь. А сколько таких мест мы можем облезть, пока не найдем то, что ищем?

Она вздохнула, явно выражая этим вздохом согласие.

Я подошел к окну и осветил комнату за ним. С другой стороны, как и с этой, было метра полтора до пола, так что спускаться тоже было не просто. Я мог бы просто запрыгнуть в это окно и спрыгнуть с другой стороны, но не Настя. Ее надо было подсадить и помочь спуститься, а в двух местах одновременно я быть не мог. Об этом стоило подумать до того, как я сам заберусь внутрь. Я еще раз обвел фонариком пространство вокруг себя.

В пыли и каких-то разбросанных кирпичах валялись ржавые козлы. Я подставил их и проверил на устойчивость. Годится. Я сам забрался по ним, но они даже не пошатнулись.

Свет маленького фонарика выхватил из темноты, царившей внутри, дыру в стене. Что и требовалось доказать. И это же была причина, почему это помещение было мне незнакомо: не было дыры и не было выхода сюда из гостиницы. Вокруг валялись вынутые оттуда кирпичи. Я посмотрел, что за той стеной, и остался доволен, вернувшись к моей прекрасной спутнице.

– Здесь есть проход. Если сможешь забраться в проем, я поймаю тебя отсюда.

Настя без труда и сомнения забралась в это пыльное жуткое логово и снова вцепилась мне в локоть. Я указал фонариком на дыру в стене, которая очень удивила мою спутницу.

Мы осторожно пролезли внутрь и пошли по узкому коридору, перепрыгивая через провода, трубы и осколки штукатурки. Я знал, что хочу показать ей – для этого не надо было далеко идти. Она была права, я знал это место, как свои пять пальцев, и мог бы вслепую провести ее сюда.

Наконец мы вышли на открытое с одной стороны пространство под вторым этажом, поддерживаемое мощными сваями. Света здесь хватало, чтобы разглядеть огромный простор помещения и круглую широкую лестницу с забежными ступенями, уводящую под пол. Наверное, это должен был бы быть ресторан со сплошным остеклением, но сейчас было, что было. Я взял крепче руку Насти – здесь иногда под ногами попадался лед.

– Ничего себе! – прошептала она. – Почему они бросили такую красоту?

– Никто точно не знает, – отвечал я. – Это еще не все.

Мы направились в правую часть помещения, что неожиданно выводила в другой зал. Я не знал, что конкретно должно было быть здесь, но он был моим любимым.

Купольный потолок высотой, наверное, в этажей пять по центру, завершался в самом верху своем атриумом, пропускающим сюда тусклый свет. Он был едва различим в темноте, ведь даже звезды этой ночью застилали тучи, но все же…

– Знаешь, – сказал я. – А ты, пожалуй, права. Здесь намного интереснее ночью. Днем все эти развалины, торчащая арматура, серые стены только навевают тоску и уныние. А сейчас здесь действительно есть что-то еще. Что-то загадочное.

Свет моего фонарика успел выхватить мелькнувшую на ангельском личике довольную ухмылку.

– Я хочу наверх, – сказала она.

Я подумал немного.

– Только, если обещаешь меня слушаться.

– А я дала повод в себе усомниться?

– Твоя правда.

И мы пошли наверх. Лестница была длинной – целых восемнадцать этажей требовалось миновать при свете одного лишь фонарика. Подъем был долгим. И знал, что спуск будет таким же. Но отчасти я и согласился на эту авантюру, потому что хотел провести с Настей побольше времени.

Мы благополучно забрались на самый верх, несколько раз останавливаясь на средних этажах, чтобы оглядеть маленькие номера, похожие больше на спичечные коробки, чем на помещения люксовой гостиницы, какой изначально планировалась “Аманауз”. Чтобы вылезти на крышу, нам пришлось снова лезть через какое-то окно.

Морозный воздух здесь заставлял ежиться, хотя ветер по-прежнему не мог пробиться сюда сквозь высокие горы. Сугробы на крыше переливались серебром и достигали в высоту по меньшей мере метра. Высоко поднимая ноги и оставляя в снегу глубокие следы, мы прошли к центру этой части крыши (у крыши было несколько уровней, не все из которых были связаны). Я предупредил Настю, чтобы не подходила к краю – не дай бог закружится голова.

– Я ведь и подумать не мог, что ты у нас такой экстремал, – запоздало восхитился я.

– Что ж, – сказала она, – видимо, когда я стою на своих ногах в своей обуви, я чувствую себя смелее.

Я усмехнулся. Со мной все было наоборот. На доске я чувствовал себя гораздо смелее, увереннее и отчаяннее, чем на ровной земле, не имеющей крутого рельефа.

Настя весело ковыляла по сугробам, снег заваливался вовнутрь ее коротких сапожек, и она не забывала радостно мне об этом докладывать. Она с любопытством и наслаждением оглядывалась по сторонам, а я с таким же наслаждением все больше смотрел на нее, а не вниз. Была в ней какая-то детская, невинная прелесть, заточенная в теле вполне взрослой прекрасной девушки, которая и заставляла не сводить с нее глаз.

Однако, вокруг тоже было, на что посмотреть. Спящие великаны не показывали своих лиц, укрытые одеялом ночной темноты. Где-то далеко под ногами звенела ярче любых других звуков горделивая, невидимая взгляду, Аманауз.

Зато поселок был виден отлично. Освещенные огнями фонарей, вывесок и окон узкие улочки хитро извивались, то тут, то там подернутые дымком от многочисленных костров, к которым стекались туристы, и мангалов, где жарилось ароматное мясо.

– Как здесь красиво! – голубые глаза девушки освещали царившую на крыше темноту. Я невольно снова залюбовался ею. Нарисовать бы ее прямо сейчас… Хотя мне всегда с трудом удавались портреты.

– Я рад, что тебе нравится, – искренне ответил я. Немного подумал и добавил: – Когда мы с Тимом были детьми, мы часто представляли, что мы шпионы. Невидимые для всех здесь, но сами видим кого угодно. Выслеживаем отсюда каких-нибудь предателей и убийц. А иногда мы представляли, что мы снайперы. У меня, например, было огромное игрушечное ружье. Я, правда представлял, что это винтовка.

– Дай угадаю, – улыбнулась она в ответ, – ружье было большое и черное.

Я показал ей язык.

– Вообще-то оно было желтое.

Она засмеялась.

– А знаешь, что мы делали, когда пора было идти домой? Представляли, что нас засекли.

Глава 9.

Я проводил Настю до самого подъезда, но не стал подниматься, зная, что наверху ее ждут друзья, а, значит, мне там места нет.

Глубоко вдыхая густой и спокойный морозный воздух, я нехотя побрел в сторону дома и Тимы. Вечер был чудесный, и мне не хотелось, чтобы он заканчивался.

Я снова подумал о том письме. Почему-то оно так или иначе тревожило меня. Нехорошее предчувствие, как маленькая лужица разлитого яда, обжигало душу где-то на самом ее дне. Ущерб был небольшой, но достаточный, чтобы ноги сами понесли меня через “Домбай-Ульген”, что заставило меня несколько удлинить дорогу до дома. Я даже не знал точно, что именно я хотел там найти. Возможно, я раздувал из мухи слона, если то действительно кто-то решил несмешно пошутить.

Во-первых, я хотел посмотреть, кому еще, кроме Замира, Казбека и Марата, было хорошо видно нашу лавочку у проката. Конечно, я мало надеялся, что кто-то вспомнит такую малость, как остановившегося присесть человека, да и времени уже прошло много с тех пор, как оставили письмо. Однако, как говорится, за спрос денег не берут.

Во-вторых, мне казалось, что, если я посмотрю на этот прокат в каком-либо необычном ракурсе, соответствующем необычной ситуации, то что-то наконец пойму. Однако, так как я отлично знал этот прокат со всевозможных ракурсов и мог бы нарисовать его с закрытыми глазами, я и подумал, что вместо ракурса я мог бы посмотреть на него в необычное время. Например, ночью. И, хотя ситуация требовала от меня менее буквальных выводов, я предположил, что подобное упражнение все равно могло натолкнуть меня на определенные мысли.

Я настолько погрузился в свои рассуждения, что, когда дошел почти до самого проката, даже не сразу понял, что происходит.

Виляла по горному ландшафту улица, где должны были вырасти передо мной четыре деревянных домика, – три проката и хычинная, – когда нос уловил жгучий запах дыма. Я не придал этому значения. Здесь где угодно можно было встретить похожий запах.

Однако, как только в моем поле зрения оказались сами деревянные домики, мне потребовалось не меньше нескольких секунд, чтобы оценить ситуацию.

Я юркнул за ближайший отель и, переведя дыхание, осторожно и с нарастающим ужасом выглянул из-за угла.

Верхнюю часть оконной рамы проката “Вершина” жадно облизывали изнутри гигантские языки пламени. Неподалеку, чуть ближе ко мне, завернув за угол “У Замира” и вжавшись в его тень, спорили о чем-то двое мужчин, одетые полностью в черное так, что я не заметил бы их, если бы не подошел с той же стороны. Ну, и, если бы не был так внимателен к деталям, как и любой уважающий себя художник.

Я надеялся, что они были не так внимательны. Я и сам был весь в черном, как подметила Настя, и тоже вполне мог остаться незамеченным среди ночи.

Треск огня, хоть и был негромким, но отлично различался на улице на таком расстоянии. А эти двое даже не думали попытаться его потушить, что заставило меня сложить некоторое мнение о том, почему мне не стоит высовываться из-за угла раньше времени.

Один из них внезапно толкнул другого, но в драку это не переросло.

Часы, между тем, показывали довольно много: больше одиннадцати вечера. Почти весь поселок уже крепко спал измотанный за день многочасовыми физическими нагрузками на свежем воздухе. Немудрено, что никто больше тоже пока не торопился на помощь.

Наконец, те двое, видимо, что-то решили. Они прошмыгнули мимо меня так, что я едва успел спрятать свой любопытный нос в тень, пока мне его не разбили. Сердце в груди трепетало, заставляя меня усомниться в собственной мужественности. Я дождался, когда двоица быстро и бесшумно скроется за ближайшим поворотом, еще пару секунд смотрел им в след, а потом выскочил из-за угла и побежал к “Вершине”.

До часу ночи я истаптывал свежий снег вокруг проката.

Сначала я набирал номера МЧС и Тимы; колотил кулаками в двери ближайших гостиниц, будя несчастных заторможенных администраторов и требуя их огнетушители; я раз за разом кричал кому-то, что нужно делать; я почти отморозил пальцы, пытаясь закидывать снегом ту сторону проката, что была ближе к хычинной – благо стояли они не вплотную. Сам прокат спасти мне было уже не под силу, а “Домбай-Ульген” все-таки защищал четырехметровый проезд. Длилось это совсем недолго, хотя показалось вечностью, а потом приехали пожарные.

Приехали они на удивление быстро. Следом приехала полиция. Незадолго до них прибежал без шапки и в расстегнутой куртке ошарашенный Тима. А, может, он приобрел такой вид, глядя на мою раскрасневшуюся физиономию и валявшиеся вокруг пустые баллоны огнетушителей, уже утопшие в сугробах?

Последним прибыл на место Казбек.

Я давал показания, как свидетель, и присутствовал при осмотре пепелища, как понятой, когда пожар был уже потушен. Вместе со мной показания давали: какая-то пара, проходящая мимо и помогавшая мне тушить огонь еще до прихода Тимы, и администратор одной из ближайших гостиниц. Я перед представителем закона и порядка держал слово последним.

К тому времени попросыпались зеваки, видимо, разбуженные пожарной сиреной и криками этих смелых и шустрых людей, и теперь ходили вокруг да около у пепелища, кто в чем был. Они не осмелились подходить к полиции и спрашивать, что случилось у них. А потому я все это время, напротив, держался ближе к полиции – и Тима со мной.

Все было, как во сне – страшном сне.

Лейтенант полиции, фамилию которого я благополучно позабыл почти сразу же, отчасти потому, что она мне казалась просто непроизносимой, задавал мне самые обыкновенные (но не для меня) вопросы, мол, как я здесь оказался и что делал. Я честно отвечал на все вопросы. Шел домой, пытался тушить пожар.

– Товарищ лейтенант, – сказал я недоуменно. – Когда я обнаружил возгорание, я видел здесь двух мужчин. Я не видел их лиц, не знаю, сколько им было лет… И не знаю, что они здесь делали. Но они и виду не подали, что видят пожар.

– Где видели?

Я указал.

– Ну, так оттуда его действительно не видно, – почесал затылок лейтенант, но прежде, чем я успел возмутиться, он добавил: – Тем не менее, интересно. Откуда вы их видели?

Я снова указал. Поняв, что это выглядит неправдоподобно, я добавил, почему прятался за крыльцом. И все-таки лейтенант смотрел на меня с подозрением.

– Вообще никаких примет не помните?

Я подумал. Было темно. А меня переполняли не лучшие эмоции и мысли. Я лишь раз выглянул посмотреть на них, а потом смотрел им в спину, пока они не скрылись.

– Кроме того, что один был примерно моего роста, а второй чуть пониже, и оба были не толстые, но и не худощавые, с таким, средним телосложением для мужчины, если можно так сказать… нет, кроме этого, ничего.

Мы проследовали до места, куда я указал. Лейтенант задумчиво осмотрел темный угол, посмотрел на запорошенную снегом дорожку по периметру “У Замира”, кивнул сам себе, и мы вернулись на крыльцо.

– Ваши показания нам очень помогли, – только и сказал он.

Когда он разрешил мне идти, предварительно записав себе мои контакты, Тима, все это время стоявший рядом с нами, наконец подал отстраненный голос:

– Вы не считаете, что это был поджог?

Лейтенант, крепкий невысокий кавказский мужчина лет сорока, посмотрел на него из-под козырька своей фуражки, но, видимо, отбросил свои подозрения насчет него, когда сказал:

– До заключения, выданного лабораторией, точную причину назвать нельзя. Однако, судя по всему, хозяин просто не выключил тепловую пушку на ночь.

По спине моей пробежал холодок. У Хаджи-Мурата в прокате тепловая пушка стояла много лет… Мы с Тимом переглянулись, прочитав мысли друг друга.

Мы все вместе покосились на того самого неосторожного хозяина, показания которого записывал в сторонке другой полицейский. Все мы находились на просторном крыльце гостиницы, администратора которой, я разбудил первым, и которого опрашивали вместе со мной, и прятались от летящих с неба на протокол и прочие бумаги снежных хлопьев.

На Казбеке не было лица. А, если и было, то бледное и безжизненное. Ему можно было только посочувствовать. Его рассеянный взгляд блуждал где-то под ногами, а пальцы нервно комкали сдернутую с головы серую шапку.

– Я уверен, – продолжал товарищ лейтенант, – что то же самое нам скажет и экспертиза, я не первый раз вижу подобное пепелище в нашем регионе. И, если это так, то состава преступления здесь нет. А ваша двоица, скорее всего, просто испугалась ответственности. Они ведь стали бы свидетелями, как вы сейчас, а это накладывает определенную ответственность. Люди сейчас такие, понимаете? Может, они, скажем, были под чем-нибудь. В общем, мне жаль…

Ему не было жаль. Я всем нутром чувствовал, как много усилий ему стоили одни только более-менее мягкий тон и сочувственно склоненная голова. На подобной работе люди черствеют. Для него это было обычное дело – пожар там, где многие здания всю жизнь отапливались частным образом. Для Казбека – несколько лет потерянной жизни.

Лейтенанта перебил громкий голос, раздавшийся из-за спины.

– …Нет, я уверен, что я ее выключил, – уверенно заявлял Казбек, но взгляд его метался по крыльцу, пальцы судорожно стискивали сдернутую шапку.

– Кто-нибудь мог ее включить после вас?

– Нет, я всегда ухожу последний. Я замыкаю дверь в одно и то же время каждый день, а утром снова открываю. Вы не понимаете, вся эта процедура у меня отточена до автоматизма, включая выключение пушки…

– Во сколько вы закрываете дверь?

– Где-то с семи до семи пятнадцати вечера. Каждый день.

– И сегодня тоже? – полицейский глянул на часы и поправился: – Точнее, уже вчера.

– Конечно! – отвечал Казбек, которого уже начал немного раздражать этот разговор.

– У кого еще мог быть ключ от проката?

– У моего помощника. Его зовут Магомет. Но всю эту неделю он не появлялся здесь, у него умерла тетка и он поехал домой в Пятигорск поддержать семью.

Я даже вспомнил Магомета в лицо. Это был отзывчивый и улыбчивый мужичок, не без успехов стремящийся к форме шара. Они с Казбеком часто могли перекинуться парой слов с Хаджи-Муратом или Рашидом, потому что работали здесь бок о бок много лет, и все вместе были по возрасту друг другу куда ближе, чем нам с Тимой. Конечно, слово “конкуренция” здесь тоже было всем знакомо, однако, если бы она была чуть острее, какой-нибудь из этих прокатов сгорел бы куда раньше, и причиной тому стала б отнюдь не забытая тепловая пушка… Поэтому отношения здесь поддерживались исключительно товарищеские, а, конкуренция, была, скорее, спортивной.

– Еще мог быть у кого-нибудь ключ?

– Нет.

Полицейский записал продиктованные ему имена и контакты всех сотрудников проката “Вершина”.

– Что ж, – сказал он. – Тогда мы свяжемся с вами, как только получим новую информацию. Или когда она нам потребуется от вас.

Доблестные сотрудники полиции скрылись внутри своей “Нивы”, оставив нас мерзнуть на крыльце. Прокат “Вершина” был замотан в полосатую красно-белую ленту, точно подарок. Тима подошел к Казбеку и встал рядом, не придумав, что сказать. А ведь он был не из тех, кто лезет за словом в карман…

– Вот так и получается, – сказал Казбек, ни к кому особенно не обращаясь. Он был разбит. Он был подавлен.

Он вытащил из кармана нераспечатанную пачку сигарет, распечатал ее и закурил одну, предварительно предложив нам с Тимой. Мы отказались. Здесь многие старались не курить или не курили совсем. Там, на горе, эта привычка всегда только мешала, если говорить о ее вреде “здесь и сейчас”. А, если оценивать ее влияние в долгосрочной перспективе, то любителям и, тем более, профессионалам горнолыжного спорта следовало беречь, как свои легкие, так и устойчивость артериального давления.

– Если тебе что-то понадобится… – серьезно сказал Тима.

– Да что мне может теперь понадобиться! – хмыкнул прокатчик, с наслаждением затягиваясь. – Приглядите только, пожалуйста, чтоб не лазил тут никто. Я на днях вернусь, посмотрю, что тут осталось. Может, даже завтра, если найду в себе силы. Гребаная пушка…

– Так она же у тебя электрическая была вроде? – неожиданно вспомнил Тим. – Я что-то совсем было забыл об этом. Они тоже горят?

– Кхэ, не знаю, она сломалась еще в начале сезона. Я и принес из гаража дизельную, старую, пока новую не куплю. Вот, как видишь, затянул я с этим делом.

У меня на языке крутился один вопрос, и я думал, насколько бестактно будет сейчас задать его. Но в конце концов я решил, что лучше сейчас, чем потом.

– Вы полагаете, что это была пушка? – задал я не его.

– А черт его разберет, – хмыкнул хозяин сгоревшего проката.

– А летом вам не предлагали выкупить прокат?

Он изменился в лице и на какое-то время перестал курить, оценивающе меня оглядывая, будто увидел впервые.

– Это ту причем?

Я глянул на Тима, который сразу же понял, к чему я клоню. Лишь секунду раздумывая, стоит ли рассказывать столь неприятные подробности, он сказал:

– Отцу на днях записку оставили у двери. Вон там, на лавочке. Написали: “Зря вы не продали свой прокат”. А в файлик вложили знаете что?

– Спичку, – еле слышно ответил Казбек.

Мы с Тимой уставились на него.

– Вам тоже это прислали, – констатировал я.

– Да, парень. Тоже своеобразный билет на поезд. Отсюда – и как можно дальше.

– Что? – захлопал глазами Тима, но Казбек ему не ответил.

– Но вон те, в форме, заподозрили бы поджег, – сказал он, почти спокойно качая головой и потянулся за второй сигаретой. – А они, похоже, уверены в своих заключениях. Они все-таки профессионалы… Не, ребят, вы в своем уме-то? Вы, что же, реально думаете, что кто-то пойдет на такое ради того, чтоб купить маленький клочок земли?

– Люди бывают разные, – методично парировал я.

– Так они, что же, взломали дверь, чтоб зажечь пушку? А если она б не загорелась, что тогда? Обычно ж она нормально работает, хоть и, да, под присмотром. Зачем тогда такой риск – идти на преступление? Ерунда это все.

Я ничего не ответил. Мне стоило подумать над тем, как именно и для чего это было сделано. И, вообще, подождать результатов из лаборатории. Но что-то зловещее нашептывало мне на ухо, что я прав. И от этого по спине ползли мурашки.

– Передавай привет отцу и дяде, малец.

И с этими словами, адресованными Тиму через плечо, Казбек спустился по скользким ступенькам, как до него полицейские, сел в свою “тойоту” и укатил, даже не взглянув на останки дела большей части его жизни.

– А как… ты здесь оказался? – вдруг раздался вопрос за моим плечом.

– Я проводил Настю и шел домой, – с таким же недоумением ответил я.

– Просто ты всегда ходишь через Поцелуев мост, – озадаченно почесал подбородок Тим.

Я уставился на него. Что он хотел этим сказать?

Я попытался объяснить ему реальную причину – ту, которую я и сам едва осознавал, выбирая именно эту дорогу.

– Понятно, – чуть расслабился Тим и, засунув руки в карманы штанов, спустился с первой ступеньки, ожидая, пока я последую за ним. Он ежился на ночном морозце, но все еще не спешил застегивать куртку. – Похоже, твоя интуиция не знает равных, Паш. Напомни мне в следующий раз об этом, когда ты предложишь какую-нибудь ерунду.

Глава 10.

Мы с Тимом почти не разговаривали всю дорогу до дома. Да и что можно было сказать? Мы просто пытались переварить – каждый по отдельности – события прошедшего вечера. Дома мы все-таки перекинулись парой слов, обсуждая грядущий день, и единогласно пришли к общему мнению.

Я отправил Насте “смс-ку” в половине второго ночи, что не смогу завтра снова ее тренировать. Я посоветовал ей самостоятельно отработать до автоматизма то, что она уже неплохо знала. При этом я не мог отделаться от ощущения, что ее друг не так давно поступил точно так же. Но ведь я был нужен не только ей – Тим был мне гораздо ближе и нужен я ему был куда больше.

Несмотря на страшную усталость, я долго не мог заснуть той ночью.

Тима разбудил меня, как обычно, скинув с кровати. Все мышцы дали о себе знать поистине адской болью – гораздо хуже, чем вчера. И это будило гораздо эффективней холодного паркетного пола, на котором я вдруг оказался. Пресс, руки, ягодицы, бедра и даже шея – на мне, казалось, не было живого места. Но я привык к этой боли и даже радовался ей, как старому другу. Правда, радости на это утро вообще пришлось очень мало.

В этот раз мой друг не смеялся, как вчера, лишь криво усмехнулся, смотря, как я барахтаюсь между кроватью и стенкой, пытаясь выползти, и сразу вышел из комнаты. Казалось, что он вообще был где-то не здесь, не в своей квартире, а очень далеко. Я понимал почему, но без его улыбки, мне показалось, что солнце в Домбае сегодня не взойдет – настолько она была неотъемлемой частью каждого моего дня, проведенного здесь.

Хаджи-Мурата мы застали в похожем настроении. Что именно он знал о произошедшем и откуда – следовало только гадать. Мы сами не сказали ему ни слова о произошедшем ночью, хотя результат, черневший посреди узкой улицы, и впрямь было тяжело не заметить. Он сообщил, что моя подруга уже ушла и грустно просила передать мне привет. Он даже не спросил, почему я не ушел с ней. Я вспомнил, как вчера радовался, что грозное письмо никак не омрачило настроя матерого старого прокатчика. Сегодня все было наоборот.

Мы с Тимом помогли ему справиться с утренним наплывом клиентов, перетаскав на примерку капризным барышням по меньшей мере половину имевшихся в прокате ботинок. Какой-то мужчина упорно не хотел брать доску только из-за того, что та была розовой, хотя она идеальней всего подходила под его рост, нужды и умения, требуя найти ему, по сути, то, чего у нас не было – то есть, доску, как та розовая, только не розовую. У меня разболелась голова.

Каждый второй интересовался, что произошло у соседей. Зеваки толпились у соседнего проката (или того, что от него осталось, все еще обмотанное красно-белыми лентами), снимали на телефоны. Кто-то даже вел любительские репортажи, утаптывая до состояния льда почерневший от сажи снег. Народ галдел, рассуждал, развозил сплетни, но по делу никто ничего особенного не сказал. Во всяком случае, такого, чего бы не знал я сам.

На самом деле, сгореть успело далеко не все. Крыша была на месте и даже нигде не обвалилась, хоть и не годилась больше в эксплуатацию. Стены все тоже надежно ее поддерживали. Стекло в трех окнах разбилось от перепада температур. На том, что осталось от снаряжения, вряд ли можно было откатать еще хоть спуск. Я видел это вчера, эта картина надежно засела в моей памяти, но я изо всех сил гнал ее прочь.

Эльбрус ушел последним из ребят, кроме нас с Тимой, которые никуда сегодня не собирались – мы решили об этом еще ночью. Рашида я не видел со вчерашнего дня. Хотя он часто катался по окрестным поселкам по делам Хаджи-Мурата и не только.

Все еще шел снег, пятую очередь сегодня закрыли из-за ветра. Бедная Настя.

Со второго по первый уровень начинающим сноубордистам кататься почти невозможно. Поэтому мы с ней всегда катались с пятого до третьего. Мне редко случалось падать, но, когда случалось упасть там, уже почти внизу, потеряв всю наработанную скорость, даже я снимал доску и просто шел пешком до следующего более или менее нормального склона. Некоторые предпочитали толкаться одной ногой, некоторые прыгать, но и то, и другое было не по мне. Лыжникам было проще – у них были палки. Так как там без меня будет Настя?

Однако, здесь я был нужнее.

Как только дверь за Эльбрусом закрылась, Тима сказал отцу без обиняков:

– Я должен тебе кое-что рассказать.

– Что же ты мне можешь нового сказать?

– Вот зря ты так, – хмыкнул Тимур. – Ну, например, что мы вчера были здесь и помогали тушить пожар. Именно Паша первым заметил огонь и позвонил мне и в МЧС. Я позвонил Казбеку, а тебя решил не будить среди ночи. Он приезжал сюда сам, давал показания.

Взгляд Хаджи-Мурата изменился, но я не решил в лучшую или худшую сторону.

– Я выступил свидетелем, – вставил я. – Мы говорили с полицией, и они сказали нам, что Казбек, скорее всего, не выключил тепловую пушку. У него вчера стояла дизельная. Но он сам это отрицал.

– А еще он сказал, – тихо добавил Тим, – что ему присылали такую же записку, как тебе. Более того, Паша видел какую-то двоицу, что околачивалась рядом и ничего не сделала.

Прошло несколько секунд перед тем, как мы осознали, что призвали демона.

– И что вы теперь от меня хотите? – вышел из себя Хаджи-Мурат, встал и стал ходить по комнате, размахивая руками. – Да я облился холодным потом, как только сюда приехал. Заворачиваю за угол, а тут… Еще и никому не расскажешь почему – потому что никто ничего не знает об этих чертовых угрозах! Если вы, двое из ларца, знаете, что делать со всем вот этим, то так и скажите прямо!

Я никогда не видел его в таком настроении. Разве что один раз… Когда мы с Тимой в возрасте, наверное, лет тринадцати-четырнадцати решили покататься по “пухляку” в метель, когда снег еще не “улегся”, а видимость была ужасной. Нам до смерти хотелось в этот рыхлый мягкий снег – и невдомек было, насколько он был опасен. Тиму тогда Хаджи-Мурат отлупил, а меня отлупили уже дома мои родители. Мало того, что к дверям проката мы пришли в тот день уже задолго после наступления темноты, пытаясь найти дорогу, так и чудом не попали, под сошедшую сбоку от нас лавину. Теперь я уже с ужасом вспоминал о той нашей отчаянной и безрассудной смелости, которая, на самом деле, была лишь глупостью. И до смерти боялся лавин. В тот день я и видел единственный раз, как выходил из себя отец Тимура. Что ж. К счастью, сейчас он все-таки был не так зол, как тогда.

Я и не подумал злиться на него в ответ, несмотря на то что мы ничем это не заслужили. Так в этом суровом горячем кавказце проявлялся страх, и, когда я это понял, что-то в груди моей сжалось.

Хаджи-Мурат остановился к нам спиной. Я наблюдал, как разжимались постепенно его кулаки, опускалась голова и поникали плечи.

– Слишком большое это было б совпадение, – добавил он наконец. – Я не верю в такие. Простите вашего старика. Просто, боюсь, что скоро то же самое может случиться и с нашим прокатом, малышня…

– Не смей так говорить! – резко перебил его Тим. – Наш прокат цел, процветает и простоит еще столько же, сколько уже стоит. А я, если будет нужно, буду ночевать здесь, чтобы с ним ничего не случилось! – И с этими словами он вскочил и вышел за дверь, громко звякнув входным колокольчиком.

Я неожиданно для себя вспомнил, что и мой друг тоже полон горячей крови. Я последовал за ним, хоть и не так резко, сказав несколько ошеломленному Хаджи-Мурату у двери:

– Не сводите глаз сегодня ни с проката, ни со скамейки. Никому не рассказывайте пока того, что мы вам рассказали. И… знайте, что все будет хорошо.

И снова звякнул колокольчик – только теперь за моей спиной.

На улице Тима стоял без шапки и глубоко втягивал носом холодный воздух, остужаясь. Почему-то он напомнил мне Казбека, который выходил вчера “подышать”.

– Мы должны узнать, что здесь творится, Паш, – негромко сказал он, не привлекая лишнего внимания "мамкиных” репортеров, как их величала госпожа современность. – Должны узнать, если это, – он мотнул подбородком влево, – дело чьих-то рук и узнать чьих. Если с прокатом что-то случится… Он же принадлежал моему деду… Моему отцу нельзя волноваться. Я говорил?

Я покачал головой, хмурясь.

– Летом у него обнаружили какие-то проблемы с сердцем. Я не очень разбираюсь во всех этих врачебных нюансах и терминах, если честно, как и врачи не знают, как правильно подбирать лыжи. Но, короче, нам лучше побыстрее решить эту проблему.

И мы пошли старательно ее решать.

Мы начали с того, что прикинули, откуда могли бы быть хорошо видны наши прокаты, рядком жавшиеся друг к дружке, и решили начать с наших дальних соседей, поскольку ни Замира, ни Марата сегодня ночью на месте точно не было. Конечно, нам было, о чем спросить и их, однако, пока вчерашние следы еще не все запорошило снегом, нужно было сначала посмотреть, куда приведут именно они.

До обеда мы методично обходили все гостиницы и кафе, находившиеся на той же улице (во всяком случае, пока та не сворачивала куда-нибудь, подчиняясь непостоянному горному рельефу и ограничивая обзор). И в каждой гостинице нам отвечали примерно одно и то же, положив руку на сердце: ну что вы, у нас все спали, мы никого не видели. Камеры? Одни говорили: ну, так они только крыльцо записывают, вряд ли это то, что вам нужно. А другие: ну, так это муляжи, чтоб воры боялись. Некоторых, а, точнее, двоих, весьма миловидных администраторов нам даже удалось уговорить показать обзор камеры. Действительно, тротуара был видел лишь маленький кусочек. Даже, если пересмотреть все за прошлую ночь, то можно было б найти разве что кусок ноги в не самом лучшем разрешении. И как узнать, чьи это ноги?

Разумеется, на вопрос о том, не доводилось ли им видеть кого-то, кто забывал файлики на скамейках, нам едва не покрутили пальцем у виска. Нам также рассказали, где мы можем найти некоторых других представителей персонала. Но никто ничего не видел, будто область наших прокатов находилась в вакууме. Что ж.

В обед я почувствовал, что мне просто необходима чашка горячего черного кофе – гораздо больше, чем даже сам обед. Я тщетно пытался прикинуть, сколько же сегодня спал. По моим подсчетам вышло немного.

– Итак, – начал я, когда мы сели за столик маленького и не очень-то популярного кафе ждать заказ. Здесь нас не могли подслушать – было просто некому. – Мы имеем две записки, один пожар, двоих неизвестных, что и ухом не повели на огонь, и бесчисленное множество отелей, где никто ничего не видел. Какие выводы?

– М-м, – Тима прокатился на стуле, держась за столешницу. Совсем как в колледже. – Что эти ребята действовали очень быстро и бесшумно. – Я отметил, что про версию самовозгорания он даже не думает, равно, как и его отец. Он поставил стул нормально и нагнулся ко мне через стол. – Но, знаешь, что не дает мне покоя? Если бы ты хотел что-то поджечь, не важно, что и зачем, ты бы стал предупреждать об этом? Просто зачем эти нелепые записки? Не понимаю.

– Согласен с тобой, с этой точки зрения смысла нет.

Миловидная официантка принесла нам две порции хинкалей с бараниной, а также по чашке горного чая и американо, и удалилась восвояси.

– Однако, я думаю, что тут дело в том, – продолжал я, – что они хотели не предупредить каждого по отдельности, а хотели запугать. Наверное, заставить выставить прокаты на продажу по-хорошему. И подожгли один для пущей убедительности. Ну, или, когда поняли, что никто не купился на их провокацию.

– Думаешь, Замиру с Маратом тоже приходили эти записки? – сделал он вывод. – Если человеку нужна земля наших с Казбеком прокатов, то, быть может, их предприятия тоже для него бельмо в глазу.

Я кивнул.

– Да, и именно, чтобы удостовериться в этом, мы пойдем сейчас к ним.

– Но почему тогда, – не унимался Тима, – не поджечь было все четыре проката? Вряд ли бы кто-то в этом случае стал сопротивляться нагрянувшим богатеньким покупателям.

– Не знаю, – честно ответил я. – Может, это было бы сложнее организовать? Мы ведь еще не отметили с тобой, как хорошо все было организовано. Вчерашние стражи порядка и слушать не хотели о поджоге. Им и так все было ясно. Результаты экспертизы, конечно, покажут больше, наверное. Может, в других прокатах было бы сложнее организовать нечто подобное? – Я доел хинкали, пока Тим раздумывал над моими словами. – Ну, а, может, после проката Казбека в этих негодяях проснулась совесть, кто знает?

– Пока никто ничего не видел, у меня ощущение, что мы ищем иголку в стоге сена.

– Может, мы просто неправильно рассуждаем?

– А как надо?

Я удрученно поджал губы, а потом отхлебнул от американо и сразу почувствовал себя лучше.

– Знаешь, о чем я думал? – прокатил я на языке горячий напиток. – Зачем кому-то нужна такая маленькая земля?

Тим пожал плечами.

– Кому-то нужна. Нам же тоже “зачем-то” нужна.

– Настолько, что вы с отцом пошли бы на преступление, чтобы сохранить ее?

Черные глаза внимательно меня разглядывали.

– Ты сам сказал вчера, что люди бывают разные.

– Может, и так. Может, кому-то нужны только ваши с Казбеком прокаты вообще. Но что можно устроить такого на этом месте, чтобы это стоило всех потраченных нервов и проблем с законом? – Я сделал паузу. – Вот я и подумал, что, возможно, территория, интересующая нашего поджигателя, гораздо больше.

– Та-а-ак, – Тим подался вперед и нахмурился.

– Ты знаешь, кому теперь принадлежит парковка?

Он покачал головой, хотя я явно затронул нужные шестеренки в его мозгу.

– Думаешь, это он и есть? В смысле, поджигатель ее купил?

– Это было бы действительно очень просто, однако все может оказаться по-другому. И в таком случае хозяину тоже могли угрожать. Конечно, тогда это мало, чем нам поможет. Но вместе бороться всегда проще. К тому же мы точнее узнаем, что ему нужно.

– Я спрошу у отца, – кивнул Тим.

Какое-то время мы молча ели, обдумывая сказанное. Я до сих пор и понятия не имел, насколько был голоден.

– Наверное, стоит показать полиции записку, – сказал я наконец. – Вдруг на ней, скажем, отпечатки есть.

– А если нет? Уверен, тогда мы только привлечем к себе лишнее внимание – и полиции, и тех двоих, – а добиться ничего не добьемся. Я уже сказал: что касается проката, действовали они аккуратно. Скорее всего, с запиской они вели себя так же. Да и Казбек, вероятно, уже отдал им свою, так что наша погоды не сделает. – Тима пожевал, прищурился и ткнул в меня вилкой. – К тому же, я сам хочу попробовать найти этих ублюдков.

И заговорщицки мне ухмыльнулся, обнажив длинный ряд белых зубов. Я сделал в ответ тоже самое, хоть и не так харизматично. Это было гораздо больше похоже на моего лучшего друга.

Замира нам посчастливилось встретить прямо на улице – он спешил нырнуть под низко висящую вывеску, на которой значилось большими буквами его имя, но мы успели перехватить его раньше, чем он ее достиг.

С Замиром, несмотря на ближайшее соседство, семья Тимура не была особенно дружна.

Это был человек маленького роста лет пятидесяти, чуть упитанный, – но виной тому были лишь бравшие свое годы, – с бледно-зелено-карими глазами и невероятно быстрыми ногами для их длины. Он был достаточно замкнут и тих, всегда дружелюбно и с улыбкой здоровался с соседями, включая нас с Тимом, которых он знал с нашего детства, но никогда не заводил разговора длиннее двух предложений. Если кто-либо хотел узнать его мнение (пусть даже на совершенно нейтральную тему, например, о состоянии трасс), он всегда долго думал прежде, чем дать ответ, даже когда намеривался ответить что-то вроде “поживем, увидим” или “кто его знает”, что бывало довольно-таки часто. Дошло до того, что и Хаджи-Мурат, и Казбек, и Марат, который пару лет назад появлялся здесь гораздо чаще, нежели теперь, когда женился, негласно решили, что диалог с Замиром проще не заводить и вовсе.

Причиной такой его необщительности можно было бы назвать другую его весьма характерную черту: Замир был суетливый, тревожный и рассеянный человек. Он всегда куда-то торопился, где-то что-то забывал и всегда первым открывал прокат во всем Домбае по утру только потому, что выезжал намного раньше, боясь опоздать к открытию (на самом деле, он никогда не опаздывал). Я предполагал, что Замир либо был настолько обеспокоен своими проблемами, что ему было не до окружающих, либо боялся сказать что-нибудь не то.

Многие удивлялись, как такой человек мог столько лет неизменно вести более или менее успешный бизнес – ведь для этого зачастую нужна была твердая и уверенная рука. Однако персонал “Домбай-Ульген” прекрасно знал, что этот бизнес плывет, в основном, на трех китах: особо ранних посетителях, довольно низких ценах и мастерстве прокатчика, искренне старавшимся, – и весьма преуспевающим в этом, – угодить своим клиентам. Хотя многие, в том числе и я, считали, что по последнему пункту Хаджи-Мурат и Казбек преуспевали гораздо лучше, притом не стараясь так сильно.

Замир наполовину бежал, опустив голову, и точно пробежал бы мимо нас, не встань мы прямо у него на дороге. Тимур выдал лучезарный оскал, на какой был способен только он.

– Замир, привет! Как нам повезло, что мы встретили тебя так быстро.

– Здравствуй, Тима, – негромким голосом ответил Замир и вопросительно оглядел нас по очереди снизу вверх. Было видно, что ему очень хотелось смыться отсюда в тот же час, когда его заставили остановиться.

– Замир, не уделишь ли ты нам буквально пять минут? – И, не дожидаясь ответа, мой друг добавил: – Отойдем с прохода.

Вопреки обычной дружелюбной необщительности, на этот раз Замир казался настороженным и слишком нервным даже для себя.

– Ну, и что ты думаешь насчет всего этого? – спросил Тима совершенно по-соседски, уставив руки в бока, и мотнул подбородком в сторону пепелища. Я улыбнулся уголком рта: у меня сложилось впечатление, будто он хотел узнать, кто из соседей теперь должен взяться за веник и прибрать все это, а вовсе не то, что мы собирались выведать на самом деле.

После некоторого раздумья прокатчик хмыкнул:

– Ну, а что тут думать-то…

– Знаешь, – сказал Тим, сильно понизив голос, – я думаю, что это поджег. Только моему отцу не говори. (Как будто Замир мог взболтнуть что-либо лишнее). Мне Казбек по секрету говорил, что ему, – и голос Тимы упал почти до шепота, – накануне письмо прислали. Без адресов, без подписей. Просто написали: “Зря вы не продали свой прокат” – и все! А, самое главное, знаешь, что? В файлик с этой вшивой запиской эти уроды бросили спичку.

Я считывал глазами, как лицо Замира оттенок за оттенком белеет в считанные секунды. Как ни было бы тяжело себе это представить, но даже короткая щетина на его лице, мне показалось, встала дыбом. Глаза его бегали по нам с Тимуром.

– Да ну, – выдавил он красноречиво.

– Да-да, – покачался Тима с носков на пятки, как часто делал в лыжных ботинках, и прищурился. – Знаешь, а я ведь заметил, что ты даже не поинтересовался, кто и когда хотел его купить.

Замир остолбенел и долго на нас смотрел. Мне даже стало интересно, дышит ли он.

– Замир, скажи, по-соседски, кто-нибудь хотел в последние полгода купить у тебя прокат? Мы же в одной лодке.

Следующая пауза показалась мне вечностью.

– Да-а, – наконец протянул он, и только слепой не прочитал бы на наших с Тимом лицах облегчение, что нам удалось его разговорить. – Но это было давно. Летом аж. И никаких записок мне не слали!

Что ж. Он нас удивил.

– Точно не слали?

Прокатчик кивнул по-прежнему белый.

– А ты, разумеется, отказался? Ну, в смысле, летом.

– Ну, конечно!

– А не помнишь ли ты, как выглядели те двое, что хотели выкупить прокат?

Замир почесал голову под шапкой. Вид у него был раздавленный.

– Да нет, обычные какие-то мужики. Ничего примечательного, что бы запомнилось на целых полгода.

Он посмотрел на нас вызывающе. Он явно хотел уходить, и Тима не стал его задерживать:

– Спасибо большое, что уделил нам время Замир.

Если б прокатчик вложил все свое облегчение во вздох, который последовал, нас бы, наверное, сбило ударной волной, как лавиной. Но часть этого облегчения хлынула по его телу, вернув лицу его нормальный цвет, заставив немного расправить плечи и даже позволив быстрой уверенной походкой скрыться из виду.

– Он не спорил, когда ты сказал, что договариваться о покупке приходили двое, – констатировал я. Я бы улыбнулся этой тяжело давшейся нам победе, если бы не сочувствовал Замиру, которого нам пришлось для этого как следует выбить из колеи.

– Да, – кивнул Тима, озадаченно смотря в небо, где светло-серые облака окутывали вершины до самой середины гор, и откуда в нежном вальсе медленно спускались снежные хлопья. – Как понять, врет ли он про записку?

– М-м, – отмечал я, что мысль у меня-таки имеется, но ее придется подождать, и пытался нарисовать взглядом на бело-сером холсте облаков те же вершины, что за ними прятались. – Я не уверен, но мне кажется, что он был так запуган нашими предположениями, что не осмелился бы соврать.

– Тогда, выходит, они спросили у нас у всех “а можно ли купить” и на наши с Казбеком отказы отреагировали вот так, – он махнул рукой в предсказуемом направлении, – а Замира просто оставили в покое? Так получается?

– Давай спросим еще у Марата, если он на месте.

Но Марата на месте не было. Все тот же паренек, что стряпал нам хычины и два дня назад, открыл нам окошечко и натянул некое подобие заспанной улыбки.

– Что сделать для вас?

– Как тебя зовут?

– Саша.

– Я Паша. А это Тимур. Саш, скажи, пожалуйста, как часто здесь появляется Марат? Или как мы можем его найти?

Найти Марата всегда было тяжеловато. Этот человек так часто менял номера телефонов “просто потому что”, что у Тима и Хаджи-Мурата никогда не оказывалось актуального. Это раздражало всех, но Марат никогда не видел в этом большой проблемы.

– Что? – захлопал глазами паренек. – Какой Марат?

– Ну, – настал мой черед удивляться, – начальник твой.

– Но я не знаю никакого Марата.

Мы с Тимой переглянулись.

– Как? – тупо спросил я.

– Хозяина зовут Азизом, – сказал паренек. – Я могу дать его номер.

– Подскажи, пожалуйста, а как долго ты тут работаешь?

– А это важно?

– Очень.

Паренек посмотрел в потолок и начал загибать пальцы.

– С сентября, наверное. А, может, с августа. Я не помню, когда именно я начал работать. И посмотреть негде…

– Ты работаешь неофициально?

– Ой, – губы паренька сложились буквой “о”. – Надеюсь, вы не из налоговой.

– Не волнуйся, – поспешил я его успокоить, – только ответь еще на пару вопросов. Выходит, за эти почти полгода Марата ты ни разу не видел и не слышал?

Саша кивнул.

– Азиз брал меня на работу. Он выдает мне и сменщику зарплату наличными.

– И никак не контролирует работу?

– Контролирует. Вон там камера стоит. – Саша мотнул головой куда-то в потолок своей хычинной. – Если я что-то делаю не так, он звонит. А приезжает только кассу забрать или выдать зарплату.

Я покивал.

– Спасибо тебе большое, Саш. Дашь номер Азиза?

Он продиктовал номер, и Тима его записал. Мы еще раз поблагодарили его и отошли в сторонку.

– Странно как-то, что Марат продал хычинную и даже не рассказал никому. Не находишь?

– Он редко здесь появлялся в последние пару лет, – пожал плечами Тим. – Наверное, она не сильно была ему нужна.

– Возможно, – согласился я. – Позвони Азизу.

– Что ему сказать? Не угрожали ли вам ненароком?

– М-да. Предложи ему встретиться. Настаивай.

– Окей.

Пока Тим держал под шапкой телефон, напряженно выслушивая гудки, я все еще смотрел на его курку, плечи которой запорошил снег. Ярко-красный. Акцентный, агрессивный цвет. И отличный цвет, чтобы тебя все видели на склоне даже в самую лютую метель. Яркие куртки были на горе, скорее, вопросом безопасности, чем данью моде. Вот Настя была одета плохо. Она слишком сливалась с окружением.

А Тим всегда из него выделялся – чего стоила одна только его улыбка, не говоря уж о куртке… Но, когда я смотрел на подобные цветовые акценты, мой мозг сам из любой проблемы, о которой я думал в этот момент, выделял такие же. Тим звал это “штучками художника”.

– Не отвечает, – сообщил мне Тимур. – Три раза звонил. Одни гудки.

И тут на меня снизошло озарение – да такое, что я даже выругался на себя за то, что не подумал об этом раньше. Что ж, мне, наверное, было не до того.

На самом деле, я мог бы ничего не найти сейчас. Однако, если б нашел, то это была бы самая настоящая улика.

Я уже на бегу бросил Тиму через плечо, чтоб догонял, и завернул за угол “У Замира”. Непосредственно у самой стены лежал сваленный в кучу почерневший от сажи снег. Расчищенный обход проката вел к его задней эвакуационной двери, которые были в каждом из четырех домиков, но никто никогда ими не пользовался и никто, кроме Замира, не расчищал к ним проход.

Я оглядел место, где вчера ругались двое. Следов здесь была тьма – люди часто заходили за этот неприметный угол покурить, – но и они все были чуть припорошены свежим снегом. Я не знал, что ищу, но явно не следы. Наверное, хоть какие-то зацепки. Хоть что-нибудь.

Я осторожно начал стряхивать слой за слоем с кучи снега, что украшала стену. Я все обшарил, как мог, там, где Замир не убирал снег, то есть, в совсем свежих сугробах, находившихся чуть дальше от стены, за очищенной дорожкой.

Все это время Тима поглядывал на меня недоуменно, затем с ухмылкой, и бродил по дорожке, тоже высматривая что-нибудь под ногами. Он был уверен, что я ничего не найду. Если честно, я тоже.

Когда мои поиски-таки увенчались успехом, а случилось это не скоро, Тима разинул рот. Я же с победоносным видом выудил из кучи снега небольшую связку ключей с потрепанной оранжевой кисточкой.

Глава 11.

Когда я широким жестом вывалил на стол свой неподобающе маленький относительно этого жеста трофей, Хаджи-Мурат посмотрел, как смотрят на людей, что называется “немного не в себе”, сначала на мою торжествующую физиономию, затем на широкий довольный оскал родного сына, доставшийся последнему явно от деда, а не от отца или матери.

– И? Что это значит?

В этот момент в помещение вошел Рашид, впустив добрую долю морозного горного духа.

– Чего это вы все? – немедленно спросил он, весело хохотнув над нашими лицами.

– Ребята ключи нашли. Там же, говорят, где наш Пашка видел вероятных поджигателей.

Рашид с интересом посмотрел на нас, затем на ключи. Я не знал, что брат Хаджи-Мурата тоже в курсе дела, однако ничуть этому не удивился. Они всегда были не разлей вода. Прямо, как мы с Тимом.

– И вы уверены, что это их? – спросил Рашид. Его акцент чувствовался все же гораздо сильнее, чем у брата или племянника.

– Я говорил, что они ссорились, когда я видел их? – спросил я, обращаясь ко всем сразу. – Так вот, я видел, как один из них толкнул другого. Это был отличный момент, чтобы что-либо выпало из рук или из кармана. К тому же, слой снега выше ключей был где-то сантиметров пять. Учитывая, что я их нашел где-то на границе козырька Замира…

– Прости, парень, – перебил меня, с сочувствием нахмурившись Рашид, – но мне кажется, что твоя версия притянута за уши. Это могут быть ключи любого, кто обычно стоит там курит. Да и отпечатков пальцев, если они и были, то, скорее всего, уже нет. – Он помолчал, хмыкнул и добавил. – Ну, а что-нибудь еще вы узнали? Потратили весь день все-таки, а работы много, высокий сезон еще не закончился.

Высоким сезоном здесь звался период, в который было больше всего туристов, а это в свою очередь зависело от качества снежного покрова, приманивающего райдеров со всей страны.

– Прокат Замира тоже хотели купить летом, – сказал Тим. – Но никаких записок сейчас он не получал. Во всяком случае, он так сказал. А больше никто ничего не видел.

– Ух ты, – рассмеялся Рашид, стукнув себя по бедру рукой, и его брат тоже усмехнулся, – вам реально удалось его разговорить?

– Ну… это далось нам не совсем легко, – ответил им Тима снисходительной ухмылкой.

– Вы знали, что Марат продал хычинную? – вклинился я.

Рашид и Хаджи-Мурат с удивлением переглянулись. Хозяин проката покачал головой.

– По словам паренька, который там сейчас работает, его нанял в конце августа или начале сентября какой-то Азиз, а Марата он в глаза не видел и в жизни не слышал. Мы просили его номер, но нам никто по нему не ответил.

– Это что же получается – он и есть та тварь, которая сделала вот это? – и Хаджи-Мурат гулко хлопнул ладонью по столешнице своей стойки.

– Действительно, – кивнул я, – похоже на то. Он купил хычинную именно тогда, когда кто-то хотел купить и прокаты в нашем ряду. Это не похоже на совпадение, хотя, конечно, разное может быть. Вот только…

Все молчали, давая мне закончить.

– Когда ночью я тушил пожар, я изо всех сил старался, чтобы пламя не перекинулось именно на нее, хычинную. Вероятность этого была очень высока. Я хочу сказать, что, если бы я уже владел хычинной, я бы выбрал целью прокат подальше от нее.

– Может, он, наоборот, запутывал следы? – обернулся ко мне Тим. – К тому же, ты сам сказал, что его могут не интересовать такие мелкие сошки, как наши прокаты-хычинные. Тогда ему было все равно, что жечь. – Потом он снова посмотрел на отца и дядю. – Паша предположил, что его могла интересовать еще и парковка. Получается большая земля с выходом к дороге. На такой территории можно построить что-то действительно стоящее, что стоило бы того, чтобы преступить закон. Так он сказал.

– А я смотрю, ты много думал об этом, парень, – заметил Рашид.

– Да, – без задней мысли кивнул я. – Что ж, если этому Азизу действительно совсем не нужна эта хычинная, если он хочет только застроить территорию, то зачем он продолжает этот бизнес? В его планах было, во что бы то ни стало, получить всю нашу землю, причем он уже придумал действенный способ, – как видите, – чтобы подтолкнуть нас к быстрой продаже.

– Зато прикрытие было отличное, – промолвил Тима. – Мы же и не подозревали ни о чем, пока не пришло то письмо. Знали бы мы, что Марат продал свое предприятие тем же людям, мы бы часто вспоминали, что они все еще ошиваются где-то у нас под боком.

– Так, – прервал нас Хаджи-Мурат. – Скоро вечер, малышня. Пора закругляться с рассуждениями. И это все, что вы хотели нам сказать?

– Пока да.

– Одни предположения, – задумчиво хмыкнул Рашид.

– К сожалению, вы правы, – вынужден был согласиться я. – Но мы только начали.

– Да, это немного, – потер подбородок Хаджи-Мурат и встал. – Но все же известием про Марата вы меня удивили. Я попробую с ним связаться… Может, выйдет что. Насчет парковки – тоже интересная мысль. – Он ткнул пальцем в ключи, все еще сверкавшие на стойке. – Заберите кто-нибудь это. Может, кто и придет за ними, да только, наверное, к Замиру. Возле него потеряли ж. Ему и отдайте. Кстати, они могли бы принадлежать ему самому. Вы спрашивали у него?

Мы с Тимом переглянулись. Мы совершенно не подумали об этом.

Я потянулся за ключами и успел взять их до того, как это сделал протянувший руку Рашид. Он задумчиво посмотрел на меня, пожал плечами и пошел вслед за братом заниматься делами. Звякнул за спиной колокольчик – это возвращались с горы первые из клиентов.

Я любил вечернюю суету ничуть не меньше утренней. Люди, спустившись с вершины, приезжали с замерзшими волосами, потные, мокрые, раскрасневшиеся, но чаще всего неизменно счастливые. Эта энергия заряжала меня, а сегодня еще и заставила им позавидовать.

Я с удовольствием помогал перетаскивать снятые лыжные и сноубордические ботинки в комнату, где они хранились, распределяя их по стеллажам и стендам для сушки. Война войной, а жизнь продолжалась.

Однако одному моменту я был особенно рад.

– Ну, привет, как ты сегодня справилась?

Настя улыбнулась, заметив меня.

– Привет! Делала все, что ты говорил. На третьей ничего не видно, еще и очень холодно. Однако, мне кажется, что я справилась хорошо. Но, боюсь, мне нужен ты, чтобы сказать наверняка.

– Ты воспользовалась старой канатной дорогой, как я рекомендовал?

– Да, – девушка энергично закивала головой. – Те сноубордисты, кто поднимался на новой, все жаловались, что в конце им приходится нести доску на себе. И в конце трассы, и через рынок.

– А ты что? – улыбнулся я.

– А я жаловалась, что подниматься холодно, – хихикнула она. – Шучу. Холодно, конечно, но зато пологих участков я почти не видала. И, о боже, Паш, как там красиво! Все эти заснеженные ели вокруг…

Я улыбался шире, видя ее восторг. Я был рад, что ей понравилось. А холод действительно был одним из минусов любой кресельной канатной дороги в такую-то погоду.

– Молодой человек, пожалуйста, помогите и мне! – раздался голос, сидящей рядом дамы. Совсем не такой симпатичной и молоденькой, как та, которой я уже помогал. – Так пальцы замерзли, не могу развязать, не слушаются совсем!

Я знал, как это бывает.

– Я на секундочку… – сказал было я Насте, но она быстро сказала:

– Давай я лучше напишу вечером, если ты сейчас занят. Да и меня уже ждут, если честно.

Я снова улыбнулся ей и кивнул, скрывая свое легкое разочарование. Она выскользнула за дверь, сказав всем остальным снующим по прокату ребятам просто “до завтра”, а я обернулся к ожидавшей меня даме.

Когда через пару часов, судя по спискам, все оборудование уже вернулось к нам, их арендаторы уже ушли вкусно ужинать, а многие инструктора этих арендаторов укатили, как они обычно и делали, втроем на черной “хонде” Леши, Хаджи-Мурат сказал Тиму:

– И ты собирайся, сегодня поедешь со мной домой.

– Зачем? – опешил Тим, а потом вспомнил еще: – Нет, я обещал сегодня остаться здесь, в прокате. И я останусь!

– Ну, значит, не останешься.

– А если что-то случится?

– Будем надеяться, что сегодня ничего! Ты нужен мне сегодня дома. Твоя мать…

– Что с ней?

– Ничего особенного. Просто кто-то нашептал ей, что тут у нас случилось. Интернет этот ваш или подружки, уж не знаю. Ну, и она связала это с письмом, разумеется…

– Ты рассказал ей про письмо?!

Большие глаза Тима, казалось, выкатятся сейчас из орбит. Он искренне не понимал поступка отца.

– Да, рассказал! Что сделано – то сделано. Женишься – поймешь сам. А теперь поехали. Нам с тобой надо успокоить ее, один я с этим не справлюсь, ты же знаешь. Она всегда успокаивается, когда ты рядом.

Маму Тимура я знал лишь немного хуже, чем его отца. Раньше она много времени проводила в прокате рядом с мужем или у матери в той квартире, где сейчас временно проживал я. Она была доброй и улыбчивой женщиной с большим бюстом и горбинкой на носу, которая не работала ни дня в своей жизни на официальной работе и никогда не делила детей на своих и чужих, хотя сама имела всего двух. Она плохо говорила по-русски, гораздо хуже, чем ее муж или сын, но от этого не менее радовалась, когда я приезжал в эти края. Последние годы я всегда заезжал к ней в Теберду в последний день своего присутствия – уже по дороге в Ростов.

Раньше меня привозили сюда родители, которые и сами с удовольствием катались на лыжах, пока у мамы не развился преждевременный артрит – и тогда я стал приезжать сюда сам. И до того времени, несмотря на то, что родители всегда останавливались в гостинице, я, учтиво и весело прозванный своим отцом “блудным сыном”, был постоянным гостем либо у бабушки Тима здесь, в самом Домбае, либо в Теберде у его родителей. При этом никто из взрослых, ни с одной, ни с другой стороны, не имел ничего против этого.

В общем, я хорошо знал эту женщину, чудесную мать моего друга, и, да, к сожалению, она действительно была очень пуглива, как и многие женщины их семьи.

Все это время мы с Рашидом нехотя слушали этот диалог из разных концов проката. Он, как и все остальные, собирался уже уезжать на своей “Ниве”, туда же, куда и все остальные – в Теберду, к жене, – но сейчас все еще лениво копался в оборудовании.

– Нет, я останусь здесь, я же уже говорил! – запротестовал Тим.

– Не занимайся ерундой, – отрезал Хаджи-Мурат. – Ты все равно не сможешь находиться здесь безвылазно. Сейчас ты больше нужен мне и матери.

– Тима, – вклинился я, – я могу остаться сегодня. А ты останешься завтра, окей?

– У тебя что, нет никаких дел? – хмыкнул Хаджи-Мурат.

– Если не считать третьесортных сериалов на тех единственных двух каналах, что подключены у вас в квартире… Нет, других планов не было.

Хаджи-Мурат закатил глаза и пошел заниматься более важными делами. Нет, он ничуть на меня не обиделся, я знал это.

– Спасибо большое, брат, – хлопнул Тим меня по плечу. – Тебе правда не сложно?

– Чушь, – отмахнулся я. – Езжай и не беспокойся.

Он улыбнулся мне, отдал свои ключи, прочитал несколько наставлений, как хороший хозяин, а также дал несколько разрешений, и вскоре они уехали, оставив меня в одиночестве бродить среди кучи дорогостоящего снаряжения и, не всегда приятно пахнущих, сохнущих ботинок. Я запер за ними “парадную” дверь и проверил, заперта ли задняя. Все было в порядке.

Обычно этот прокат ощущался для меня, как родной дом, не меньше. Здесь всегда царила атмосфера дружелюбия и взаимовыручки, а любой вошедший мог сполна насладиться кипевшим здесь ритмом жизни, от которого “Домбай-Ульген” едва не свистел, как чайник.

Так было, пока мне ни разу не приходилось здесь ночевать.

Сейчас, в тусклом свете единственной лампочки, в полной тишине, он показался мне настолько угрюмым и пустынным, что наваленные у стен лыжи и палки стали больше похожи на кости, безразлично оставленные на поле после жестокого сражения. Я все еще видел перед собой почти родные мне стены, но в них было одиноко и холодно без их обыкновенных обитателей.

Я тряхнул головой, выкидывая из нее эти мысли.

Я прохаживался по периметру основного помещения, осматривая ассортимент инвентаря.

Лыжи. Короткие, длинные, широкие, узкие. Я точно знал, чем они отличаются, и даже, как выставить на них нужный вес, хотя никогда в жизни не ездил на них за исключением тех трех дней.

А вот сноуборды. О них я знал куда больше. Знал об их конструкции; знал, как располагать на них правильно крепления, в зависимости от уровня катания и его стиля, ведущей ноги и роста райдера; с первого взгляда определял подходят ли те или иные крепления к той или иной доске или нет. Я знал, как определить жесткость доски, зачем это нужно, знал, чем дорогая доска отличается от более дешевой. Я знал все о видах прогибов и форм.

Например, мой “либтех”, скромно подпиравший стену в самом углу, имел целых семь контактных точек со склоном, что позволяло ему безукоризненно держаться на льду, на котором многие проскальзывали и падали – даже среди бывалых райдеров. Однако это ее свойство работало только на скорости – если сноубордист ехал медленно, то, цепляясь за лед, доска останавливалась едва ли не с рывком, а потому шанс упасть был даже выше. Прогиб этой доски в профиль напоминал фигурную скобку, какую каждый школьник знает по урокам математики. Такой прогиб назывался гибридом и представлял собой нечто среднее между кембером и рокером – небольшой обратный прогиб между закладными, плавно переходящий в умеренный кембер ближе к краям. Такая форма позволяла одновременно легко маневрировать и всплывать в рыхлом снегу.

А все-таки жаль, что в этом году у выхода с подъемников каждый день пестреют таблички “лавиноопасно”. Впрочем, некоторых и подобные предупреждения ничуть не останавливали.

Я бы, пожалуй, не прочь был бы покататься где-нибудь вне трассы. Но, если я и видел по ночам страшные сны, то связаны они были со стремительно несущимися на меня лавинами.

У Хаджи-Мурата также была выделена полочка под защитную экипировку. Когда я встал возле нее, меня вдруг осенило. Я выбрал несколько предметов с этой полки и отложил в сторонку, чтобы завтра никто без моего ведома их не забрал.

Я почувствовал, как заурчало в животе, взвесил все “за” и “против”, и, в конце концов, решился сходить за горячим хычином к… Азизу. Чая у Хаджи-Мурата в комнате для персонала (она же была раздевалкой) хватило бы на целое войско, там же на небольшом столике, стоящем в углу, располагался электрический чайник, старенькая микроволновка и помпа, прикрученная к наполовину опустевшей бутыли с водой. В моем полном распоряжении в той же раздевалке находились старенький небольшой диван, бочком пристроившийся к столу, а спинкой к окошку, и скромный посудный набор. Там же, в раздевалке, стоял маленький сейф, встроенный в узкий стеллаж, и шкаф для одежды и сумок персонала, который, однако, почти всегда был пуст.

За время моего отсутствия – порядка пятнадцати минут, сопровождавшихся моей непрерывной слежкой за входом в прокат снаружи, – с прокатом ничего не случилось. Его не ограбили, не подожгли, и он даже стоял на месте, будто здесь я его и оставил.

Но кое-что все-таки случилось. Когда я поставил чайник, чтобы насладиться своим скромным ужином под горячий горный чай, я решил проверить телефон, который оставил на зарядке, когда выходил. На экране блокировки всплыло сообщение от Насти: “Не спишь?”

Я сразу расправил плечи.

“Нет.”

Припоминая, что она сказала мне, когда я помогал ей разуться, я немного подумал и написал Тиму:

“На завтра какой план?”

Через десять минут, тянувшихся очень долго, пришел ответ от него:

“Работать.” А потом еще: “Иначе наш бизнес развалится совершенно по причине, не связанной с Азизом.”

Я быстро написал Насте, надеясь, что она не отошла далеко, хотя она все еще мне не ответила.

“Если ты не против, я мог бы составить тебе компанию завтра на склоне.”

Еще через десять минут мне пришел от нее ответ:

“Да, я была бы тебе очень благодарна.”

Почти сразу же пришло второе сообщение:

“Совсем забыла сказать. Я видела прокат напротив вас сегодня. Какой ужас! Не знаешь, что с ним случилось?”

Я посидел в размышлениях с минуту, доедая свой ужин. Для меня даже соседний прокат значил куда больше, чем для нее, не говоря уже о том, что значила его преждевременная кончина для “Домбай-Ульген”. Поэтому, в отличие от Насти, я не мог выкинуть произошедшее из головы, как бы ни старался. Но это не значило, что ей тоже следовало переживать.

“Говорят, хозяин забыл выключить тепловую пушку. Действительно, страшная история.”

Как бы мне ни хотелось, поделиться с ней, это была не моя тайна. Мне также очень хотелось предложить ей прийти ко мне прямо сейчас и составить мне компанию, в которой я очень нуждался. Я знал, что ни Тима, ни его отец против бы не были. Однако я не сделал этого по нескольким другим причинам.

Во-первых, тогда мне пришлось бы рассказать ей, почему я вынужден здесь ночевать, а, как я уже упомянул, я не чувствовал, что имею на это право. Да и ее пугать не хотел. Во-вторых… а вдруг я сижу здесь не зря? Это больше всего пугало меня. Я не считал себя слишком мужественным, чтобы врать себе на этот счет. Исходя из этих опасений, Настю стоило держать отсюда подальше. По крайней мере, ночью. Я очень не хотел, чтобы с ней что-то случилось, тем более, по моей вине. Ну, а в-третьих, в довесок, я искренне считал такое приглашение на свидание не очень-то приличным.

Мне пришлось сжать все бурлящие во мне, – которому предстояло коротать время в гордом одиночестве в холодную зимнюю ночь до самого утра, – гормоны в кулачок и вышвырнуть их за дверь.

“У вас же такая же стоит?” – написала она. Точно, мы говорили о пушке. У нас… Как будто это был и мой прокат…

“Почти такая, только газовая. Но на ночь и ее надо отключать.”

Я с грустью написал последнее сообщение. Ее надо отключать на ночь, несмотря на то, есть кто-то в прокате или нет. Что ж, Тима лишний раз перед уходом показал мне, где можно найти то, чем можно утеплиться на ночь.

“Конечно. Это же вопрос безопасности. Прости, меня зовут друзья. Тогда до завтра?”

“До завтра,” – ответил я и долго еще смотрел на экран телефона прежде, чем взять себя в руки, помыть колотую чашку Тимура, из которой я пил чай, проверить еще раз все двери (и окна на всякий случай), выключить везде свет и тепловую пушку, набрать себе охапку курток, что хозяин сдавал в прокат вместе с прочим снаряжением, и завалиться спать на старенький диван в раздевалке, обложившись теми же куртками.

Глава 12.

К утру мои бока мне казались уже двумя огромными гематомами, а ноги так затекли, пока я всю ночь поджимал их под себя, что, когда часам к шести утра я понял, что больше так спать не могу (а для меня самого это было очень удивительно), и встал, я едва удержался на ногах.

Ничего не произошло ночью. Я оглядел все углы, подергал за ручки двери и окна и остался доволен – если человек с таким режимом сна вообще может быть хоть чем-то доволен.

Когда я увидел остановившуюся прямо напротив серебристую “тойоту”, за которой в этот раз поскрипывал небольшой прицеп, я не заставил себя долго ждать, нашарил в кармане ключ и выпрыгнул навстречу водителю, как раз вылезавшему из салона, содрогаясь спросонья от непривычного утреннего холода. Когда я заговорил, пар, взвившийся изо рта, даже на секунду ослепил меня. Хорошо еще, что не шел снег, ибо шапка моя осталась где-то в раздевалке.

– Доброе утро, Казбек.

Мужчина повернул на меня голову и мне показалось, что он даже не сразу меня узнал, хотя, на самом деле, знал много лет. Он пробормотал в ответ что-то приветственное.

На улице все еще было темно. В горах всегда светлеет поздно, а темнеет, наоборот, рано.

– Ты чего тут в такую рань? – проворчал он. Вопрос был резонный – даже Замира на месте еще нет, а я тут как тут.

– А вы надеялись никого не застать? Поэтому приехали в половине седьмого утра?

Он усмехнулся. Это был не тот человек, которого бы смутил мой провокационный вопрос, и потому очень мне нравился.

– Можно и так сказать. Но ты не самый раздражающий вариант из тех, кого я мог бы встретить здесь днем.

Он все еще выглядел подавленным, хоть, видимо, и взял себя в руки. Голос его звучал тише и глуше обычного, а ястребиные глаза смотрели все время куда-то мимо меня.

– Наверное, мне стоит сказать, что мне приятно слышать такую оценку.

– Не обязательно.

– Вы как?

Он захлопнул дверь автомобиля и с мужеством осмотрел почерневший остов деревянного домика.

– Пойдет.

– Можно спросить?

– Валяй, – и, оценив ситуацию, он достал сигарету, уже не предлагая мне.

– Экспертиза что-нибудь выявила?

Он неспеша затянулся и выпустил облачко дыма изо рта.

– По-прежнему думаешь, что это поджег, молодой сыщик?

– Да, думаю.

Он хмыкнул, а я поежился от пробиравшего до костей холода.

– Знаешь, я вчера все прокручивал в голове эту ситуацию… И решил было, что, возможно, ты и прав. Как бы мне ни хотелось не верить в это. Понимаешь, одно дело, когда ты сам по собственной глупости все погубил. Другое – когда тебя всего лишили… Но не суть. А вечером, в общем, позвонил лейтенант Байрамкулов и сообщил мне-таки результаты экспертизы.

– И что там было? – не вытерпел я, так как многозначительная пауза затянулась.

Казбек сплюнул на землю.

– Очагом возгорания так и является пушка. На полу вокруг был разлит дизель.

– То есть, кто-то разлил его там?

– Ты, видимо, забыл, что пушка сама по себе у меня была дизельная.

Я поджал губы. Я действительно совсем не подумал о том, что следовало из этого факта. А Казбек продолжал:

– Сказали, что, возможно у нее подтекал бак. А, может, при какой-то другой неисправности, он деформировался от температуры… В общем, что-то такое. В любом случае, сейчас тот бак выглядит так, что ни к одной из этих версий не подкопаешься.

– А вы показывали лейтенанту ту записку? К которой прилагалась спичка.

– Она там, – и он указал пальцем в сторону “Вершины”. Я против воли немного стиснул зубы. – Лежала с незначительными документами. В сейфе у меня всегда лежали только деньги и залоговые паспорта. Но я говорил о ней. Он счел это интересным, пока экспертиза не вынесла заключение. Дело они еще не закрыли, но их энтузиазм явно поубавился.

Он перешел дорогу, чтобы выбросить окурок в урну у нашей скамейки. Я проследовал за ним, а он закурил вторую. Я заметил, что пачка сигарет была не той, что и позавчера. Иногда я удивлялся тому, как много хранится в моей памяти до востребования незначительных деталей.

– Ты, кстати, не сказал, что ты тут делаешь, парень.

Я рассеянно покивал головой, мол, да, утаил.

– Сторожу.

Вопреки моим ожиданиям Казбек невесело рассмеялся, но комментировать это не стал.

– А мог ли кто-то "добавить” немного дизеля, чтобы, так скажем, все вышло наверняка? А, возможно, и бросить спичку…

Казбек хмуро покосился на меня.

– Тогда этому “кому-то” нужно было попасть внутрь. А замок взломал не был. Он уцелел при пожаре, это мне точно сказали. – Он немного помолчал, погрузившись в свои мрачные мысли. Потом выкинул второй окурок. – Так что, мне кажется, парень, зря ты тут ночуешь. Шел бы сегодня домой. Со своей сноубордисткой бы погулял.

Он глубоко вздохнул и направился к своему прокату.

– Вам помочь, может, чем?

Он удивленно обернулся, задумался на мгновение и отмахнувшись от меня рукой, пошел открывать дверь, чей внешний вид и предначертанные производителем свойства явно обещали желать лучшего. Я решил, что его действительно лучше пока не беспокоить, и сам вернулся в свой холодный и пустой прокат, слава богу, все еще целый и невредимый.

Вопреки всей иронии происходящего я с удовольствием включил тепловую пушку и сел рядом в раскладное кресло. Я поднес руки к губам, чтобы подышать на них, размышляя о том, что сказал мне Казбек, но они замерли на уровне груди.

Чтобы подстроить возгорание, поджигателям нужно было попасть внутрь… Дверь не взламывали… Я вскочил с кресла, отключил пушку от греха подальше, хотя в обычных обстоятельствах этого бы не сделал, ведь я не собирался далеко, и выскочил за дверь, звякнув колокольчиком.

В этот раз холодный воздух, скорее, остужал мою вскипевшую кровь. Я помедлил перед тем, как постучать в опаленную и искривленную дверь, а, когда она отворилась, достал из кармана свой вчерашний трофей и протянул его хозяину.

Он подозрительно на меня посмотрел с порога.

– Откуда это у тебя?

Жар ударил в мою голову с новой силой. Я не был уверен триумф это или ужас. Я отступил, чтобы видеть тот угол, на который сам же указал пальцем.

– Я нашел их вчера в снегу – там, где ссорились те двое, о которых я говорил полиции.

Глаза Казбека бегали от меня к ключам в его руке и назад.

– Чьи это ключи? – спросил я, понимая, что он знает ответ. Пар тонкой струйкой пустился бежать прочь из моего рта.

– Нет, быть не может.

– Так чьи?

Он сверкнул на меня глазами из-под кустистых бровей.

– Магомета. Эту кисточку ему сделала дочь… Черт бы его побрал! Что все это значит теперь?!

Я догадался, что он злится не на меня. Однако непосредственная близость закипающего вулкана от понимания этого намного безопасней не стала.

– Не делайте поспешных выводов, – попытался успокоить его я. – Он мог их потерять. Или их могли украсть.

– Тогда почему он ни слова не сказал мне об этом, ну?!

Казбек взял с меня слово никому не говорить, чьи на самом деле это были ключи. Если честно, я уже запутался кому и что я пообещал не говорить за последние пару дней. Однако, все люди, которым я это обещал, во-первых, были слишком гордыми, чтобы позволить кому-либо из посторонних знать о своих проблемах, а, во-вторых, отлично знали, как быстро здесь распространяются слухи. Вот я и старался помалкивать на всякий случай обо всем, что вообще знал.

Никто из семьи Тима в хорошем расположении духа не приехал на работу.

– Мы весь вечер успокаивали маму, – сказал мне мой друг, когда улучил минутку. – Она уговаривает отца продать прокат, пока не случилось того же… Но я не позволю этому случиться. Спасибо большое, Паш, сегодня я точно останусь тут сам.

А потом пришли первые клиенты, с которыми Тима сразу и уехал наверх, бросив мне через плечо “нельзя же все время не работать, а только лясы точить”. Я едва успел вернуть ему ключи от проката, что накануне вечером он отдавал мне. Ему нужно было развеяться, и вершина Мусса-Ачитара подходила для этого, по-моему, больше всего.

Вскоре прокат озарила улыбка некоего прелестного создания, которого я идентифицировал по одному звуку тяжело открывающейся двери. Я сразу забыл про больные бока и прочие свои невзгоды.

– Ну что, готова сворачивать сегодня горы?

Все было несколько хуже, чем она думала. Она начала забывать некоторые весьма важные мелочи, на которые я постоянно обращал ее внимание, так что мне пришлось их исправлять.

Сложнее всего, конечно, было объяснить перекантовку. Чтобы перекатиться с одного канта на другой, нужно точно поймать момент, когда один кант стоит опустить, а другой, наоборот, поднять. При любой ошибке в этот момент райдер падает вниз головой. Еще труднее пытаться уловить нужный момент на скорости, которой боишься. А, если ты не сделаешь этого быстро, разгонишься еще сильнее…

Сначала я старался все время держать ее за руку, чтобы она не боялась, и, чтобы поймать ее, если будет необходимость. Но вскоре я понял, что тем самым я торможу ее развитие, как сноубордиста. Она отталкивалась от моей руки, опиралась на нее и подтягивалась на ней. И, разумеется, когда я решил убрать руку, ей это не понравилось.

– Я не справлюсь без тебя! Я боюсь!

– А иначе ты и не научишься делать это правильно. Давай еще раз.

– Я упаду.

– Посмотри вокруг, – и я поднял руки, обводя ими чуть ли не всю гору. – Все люди, которых ты видишь, делятся на два типа: тех, кто поднялся сюда, чтобы падать, и тех, кто поднялся, чтобы кататься. Первые обычно встают по утрам с мыслью: “Опять на гору – опять к вечеру буду считать синяки”. А вторые идут получать кайф. К какому относишься ты?

– Если принять во внимание шлем, наколенники и защитные шорты, которые ты сегодня выгреб для меня из закромов проката, то я явно второй вариант.

Она сказала это весело, но я аж удрученно цокнул языком. Впрочем, она была тоже по-своему права.

– Так, – сказал я тоном, не терпящим возражений, – я выгреб для тебя всю эту защиту, чтобы ты не боялась упасть, понятно? А теперь замолчи и поехали.

Последнюю фразу я буквально проворчал, и она, засмеявшись, сделала рывок, вставая.

Сегодня я лучше, чем раньше, понял слова Хаджи-Мурата о том, что я вижу все ошибки любого сноубордиста. И мне пришлось согласиться с ним. Разумеется, не без молчаливой гордости. Действительно, я поймал себя на том, что всегда знал, что Настя сделала не так. Слишком сильно разогналась и упала от страха; упала, потому что слишком рано поменяла кант, на котором стояла; упала, потому что сделала это слишком поздно; упала, потому что сделала перекантовку за счет толчка задней ногой, а не за счет переноса веса тела; упала… нет, здесь все сделала правильно, просто зарылась в рыхлый снег. Еще раз, еще раз, еще раз…

– Мне кажется, ни с кем другим я бы вовек не расплатилась за услуги инструктора, – сказала она, когда я в очередной раз терпеливо начал объяснять, что не так.

– А, может, я намеренно затягиваю эти уроки? – усмехнулся я, сев рядом прямо в снег и убедившись, что никому не мешаю. Впереди перед нами открывался весьма недурной вид на четвертую очередь, украшенную “тарелкой”. Маленькие домики, деревянные зачастую, были хаотично натыканы на обрыве, а между ними сновало огромное количество людей. Но “тарелка” со снежной шапкой на ней возвышалась над ними всеми, высокомерно взирая со своего насеста своими инопланетными глазами-окошечками.

– Нет, конечно! Зачем тебе это?

– Чтобы побольше времени провести с тобой?

Она смутилась. Я неожиданно для себя тоже.

– Что ты делаешь сегодня вечером? – спросил я.

– А какие есть предложения?

– М-м, ты, я, кофе? Или ты больше любишь чай?

– Звучит интересно. Кофе меня устроит.

– Я знаю чудесное место, где можно посидеть у костров.

– Отлично.

– Что ж. Тогда у меня появился стимул тренировать тебя так, чтоб к концу дня от тебя осталось хоть какое-то живое место.

– Я пойду, даже если буду одной большой гематомой.

На подъемниках было очень холодно и ветрено, хоть снег больше и не шел. Мороз особенно нещадно покусывал бедра, прижатые к скамейке подъемника. Но мне нравилось, как Настя старалась спрятаться за меня от пронизывающего ветра.

Вершины гор, что выплывали по очереди перед пассажирами шестикресельного подъемника из-за могучего бока Мусса-Ачитара, утопали в облаках. Что говорить, вид отсюда открывался изумительный. Под ногами проплывал толстый слой белого никем не раскатанного снега. Он был так близко, что если не я, то, казалось, какой-нибудь лыжник точно мог бы поддеть один из сугробов носком лыжи.

То тут, то там из этого толстого покрывала выглядывали лысые верхушки низкорослых деревцев, будто сами тянулись к пассажирам. Огромные черные скалы впереди, изрядно запорошенные снегом, где он только мог задержаться, грозно поглядывали на букашек, желавших их покорить. И покорявших, надо сказать.

– Знаешь, я в детстве увлекался книжками про викингов, – сказал я, стараясь заглушить вой ветра. Меня еще оттого хуже было слышно, что и рты, и уши у нас с моей спутницей были плотно закутаны в шапки и балаклавы, а находились мы на холодном и разряженном воздухе. – Так вот в их мифологии, когда образовывался наш мир, горы получились из костей одного злобного великана Имира. Потому отвесные скалы и вызывают теперь у многих людей страх. Во всяком случае, люди времен викингов верили в это.

– А весь остальной мир тогда что?

– Земля – это кожа, реки и ручьи – это кровь, а дремучие леса – волосы. Я не все помню, если честно.

– Как интересно, – сказала она так, что в голосе почувствовалась улыбка, и задумчиво поглядела на кости великана Имира. – Знаешь, мне они, скорее, кажутся целыми великанами. Того и гляди расправят свои могучие спины, поднимутся во весь рост и пойдут прочь.

Я улыбнулся ее мыслям.

Близко расположенные друг к другу сидячие места уничтожали всякую конфиденциальность в разговоре. Мужчина средних лет, сидевший по другую сторону от Насти, явно сопровождаемый женой, сказал:

– Знаете, молодежь, у нашей страны же и своих легенд хватает. Вот нам вчера, когда мы были на экскурсии, так много рассказали о каждой из этих гор, например. – И он обвел рукой все, что простиралось от нас по правую руку. – Сходите на экскурсию, не пожалеете.

Я не стал вставлять снисходительное: “Я и так знаю их все”.

– Вов, не приставай к молодежи, – взмахнула рукой тучная дама рядом с ним.

– Расскажите хоть одну легенду, – оживилась Настя.

– Видите вон ту гору? – и мужчина указал на ту, что была дальше всего от поселка – а, значит, прямо у нас перед глазами, а не справа или сзади, как остальные видневшиеся отсюда вершины.

– Да, – кивнула моя спутница. Я подумал о том, что помпон ей шел гораздо больше шлема, который я ей дал. Но это, конечно, был вопрос безопасности. К тому же я выбрал его розовым, чтобы ее было видно издалека.

– Это Домбай-Ульген, – с удовольствием начал мужчина. – О происхождении ее названия ходят разные легенды. По одной версии юный и могучий охотник по имени Доммай, что в переводе означает “зубр”, охотился на туров на той скале, а когда убил самого крупного из них, не смог дотащить его тушу до дома – так и повалила она его со скалы. Целое название этой вершины обозначает нечто вроде “место погибшего зубра”, то есть Доммая. И весь поселок тоже назван в его честь. – Я отдавал должное этому не равнодушному к “образованию молодежи” человеку: надо сказать, что рассказывал он достаточно интересно, и голос его был очень приятным. Сидевшие с противоположного от нас края скамьи двое мужчин тоже навострили уши. – Но есть и другая легенда. По ней Доммаю явился на той скале призрак прекрасной девушки – явился лишь раз и больше не появлялся никогда. Но он влюбился в нее и всю свою оставшуюся жизнь приходил на ту скалу, чтобы увидеть ее, да так и погиб в одиночестве.

– Как романтично, – восхитилась Настя.

Мужчина крякнул и засмеялся.

– Последняя версия совсем не интересная, но довольно правдоподобная. Она гласит, что эта вершина просто напоминает тело усопшего зубра. Не могу вам сказать правда это или нет, мы здесь два дня и так и не увидели ни одной вершины из-за такой погоды.

Я улыбнулся.

– Можете поверить, вам не соврали.

– А вы давно здесь?

Я улыбнулся шире.

– Можно сказать, половину жизни.

Он снова посмеялся.

– Я понял, экскурсии вам советовать больше не буду.

– Но вы очень интересно рассказывали. Второй легенды я и сам не знал. Про девушку. Хотя именем этой вершины называется прокат моего друга.

Настя издала удивленный возглас.

– Точно! Как я могла забыть про это!

Когда пришла пора слезать с подъемника, мы расстались с тем мужчиной, как лучшие друзья, даже не спросив друг у друга имен. Впрочем, здесь это была нормальная практика. Именно это явление я иногда и называл “магией канатной дороги”.

И эта магия действительно совершила чудо в тот день, хоть и во время другого нашего подъема. Она позволила мне неволей подслушать разговор двух рослых упитанных дам на лыжах, одна из которых прошипела другой так, чтобы “никто не слышал”:

– Да говорю же тебе!.. Никто не видел, а я видела, да… В тот вечер, четыре мужика каких-то крутились там, да… Очень жаль прокат…

Я ни за что не стал бы подслушивать чужие разговоры, а, тем более, женские, но тут уж я весь обратился в слух. По спине пробежали мурашки. Между мной и этими леди было три человека, включая Настю. Чтобы хоть немного рассмотреть их, мне пришлось перегнуться через поручень. Однако, как бы я ни прислушивался, что отвечала этой женщине ее подруга, так и не услышал.

Может, они заметили мой интерес, а, может, просто решили, что говорят слишком громко, но с этого момента я не разобрал ни слова. Мне пришлось извиниться перед моей ученицей, попросить ее меня подождать и броситься вдогонку за двумя лыжницами пешком, как только они легко, как и все лыжники, соскользнули с подъемника на вершине.

Я очень извинялся, что подслушал их разговор, но для меня это было очень важно, объяснял я. Я специально снял маску, чтобы они могли посмотреть мне в глаза и понять – насколько важно.

– Вы сказали, вы видели кого-то, кого никто не видел, у проката, который очень жаль. Не могли бы вы, пожалуйста, рассказать поподробнее о том, что вы имели в виду.

Женщины переглянулись. Я готов был умолять.

– Поймите, владелец сгоревшего проката – мой близкий друг. И я бы очень хотел наконец-то узнать, что там случилось на самом деле.

– Я не хотела бы иметь ничего общего с полицией или репортерами, молодой человек. И подавно с бандитами. Вы же понимаете? Я ведь на отдыхе! У меня единственный отпуск в году!

– Я все понимаю. Я никому не расскажу о том, что услышу. Вы можете… – Я запнулся, обдумывая, действительно ли мне не нужна эта информация. – Можете даже не говорить, как вас зовут. Ну, как я тогда смогу сдать вас полиции или прессе? Пожалуйста, я интересуюсь только для себя.

– Ну, ладно, – с сомнением оглядывая меня, сказала она. – Что вы хотите узнать?

– Вы видели кого-то возле сгоревшего проката накануне пожара? Вы же говорили про тот прокат, который сгорел позапрошлой ночью?

– Да и да. Я выходила тем вечером покурить на балкон и видела четверых человек, возившихся в том прокате. Я еще подумала: “Ого, они допоздна работают”.

– Во сколько же это было?

– Ох… Ну, наверное, около одиннадцати. Я точно не помню.

“Одиннадцати! Казбек бы точно не приезжал в такое время.”

– Я тогда, кстати, еще подумала, что у них что-то случилось, потому что они не включили свет. Подумала, может, потому и возятся допоздна. Я потому и обратила на них внимание, так-то мы обуваемся всегда в прокате на третьем уровне, нам тут, знаете, больше нравится. Поэтому мне все равно, что там происходит.

– А они видели вас?

– Не-а, – деловито покачала головой дама. – Наш балкон выходит не на ту улицу, а за угол, так еще и все балконы в отеле огорожены друг от друга простенками. Понимаете, о чем я? А наш как раз по середине здания. Туда даже свет фонарей не дотягивается. А эти умники развесили фонарики только по фасаду гостиницы, чтобы, типа, красиво было, а по бокам нет! Только убиться там ночью!

– Скажите, а как они выглядели?

– О-ой, спросите тоже, молодой человек, далеко же было и темно!

– Мужчины или женщины?

– М-м, мужчины… точно, мужчины, все до одного.

– А во что были одеты, не припомните ли?

– В основном, кажется, во что-то черное. Или что-то очень темное, во всяком случае. Но один был в голубой куртке! Это я точно помню!

– А куртки были на всех? Горнолыжные были?

– Говорю же, не помню! Темно было. Да и перед нашим балконом другой отель стоит, хоть и пониже, но мне только кусочек видно было, только сам вход и правый угол. Да и выпили мы с мужем… Он у меня не катается, знаете ли, предпочитает другой отдых… – Она хихикнула.

– А что делали те четверо?

– Не знаю. Просто ходили вокруг, а потом открыли дверь и вошли. А свет не включили. А я вспомнила! – и она подняла палец вверх. – Знаете, что? Они не все вошли. Один остался на лавочке сидеть. А тот, что в голубой куртке, ушел, как только двое других вошли внутрь. А тот, что на лавочке, так и сидел и курил, когда я зашла назад в номер. Я не придала им никакого значения, пока утром не увидела… О, Господи. Я так тогда испугалась.

– И никому ничего не сказали?

– Я же не думала, что это так важно… Может, еще кто видел, не я же одна живу рядом! – Я с горечью подумал, что нет, конечно. Но она одна в это время ходит покурить. – Да и муж сказал, что я сама, наверное, не поняла, чего видела. Вот я и подумала тогда… А сейчас уже сомневаюсь… Вы точно не бандит?

Я рассмеялся самым невинным смехом, на который был способен, помотал головой и от всей души поблагодарил ее за потраченное на меня время. А она уехала, как ни в чем не бывало, даже не представляя, как мне повезло ее встретить.

Мы с Настей условились встретиться в восемь вечера. Я рассчитывал сполна использовать остававшиеся три часа, чтобы привести себя в порядок. Больше всего на свете после двух дней катания и ночи между ними, проведенной в прокате, мне хотелось провести все эти три часа под горячим душем.

Выйдя из ванной в одном полотенце, я обнаружил истерично дребезжащий на комоде телефон. Я рассчитывал увидеть на экране имя Насти или Тимура, но номер мне был не известен.

– Алло?

– Парень… э-э, Паша? – спросил знакомый голос.

Я аж подобрался.

– Казбек? Откуда у вас мой номер?

– Хаджи-Мурат дал. Это неважно. Я ездил сегодня в Пятигорск.

– Та-а-ак…

– Этот скунс, парень, сказал, что потерял эти ключи около трех недель назад. И молчал все это время, ты представляешь? Если он, конечно, не наврал мне. Да чтоб я еще хоть когда-нибудь доверил ему!..

Он осекся, видимо, вспомнив, что доверить ему больше просто-напросто нечего. Как бы грустно это не звучало – это была чистейшая правда.

Магомет был человеком позитивным и, что называется, простым. Мне было почему-то сложно поверить, что он действительно мог быть заодно с поджигателями. Хотя я знал его не настолько хорошо, чтоб заявлять об этом наверняка.

– А вы ему верите, Казбек?

– Я уже не знаю, кому верить, парень!

Я про себя отметил, что мне он, похоже, не только верил, но и сам хотел поделиться со мной.

– Почему он не сказал вам раньше?

– Надеялся, что найдутся.

– Он знает, где именно потерял их?

– М-м, предполагает.

– И что он сказал на этот счет? В смысле, где и когда он их потерял? – я пытался ухватиться за ниточку.

– Сказал, что точно не помнит, когда, но точно в тот день, когда у него поломалась машина.

– Та-а-ак… – повторил я, сгорая от нетерпения.

– Ну, что, он, как обычно целый день отработал на горе, в промежутках был в прокате, наверняка ж где-то обедал, да не раз, как это у него часто бывает. – Казбек, скорее, не был человеком тактичным, чем был им, а сейчас он и вовсе был зол на своего первого помощника. Поэтому, если б захотел, он мог бы сказать про него и чего похуже. Однако, я знал, что, на самом деле, Казбек не был человеком, который говорит гадости за спиной. Я подумал, что Магомет наверняка их все сегодня уже слышал в лицо. – А потом, как домой вечером поехал, так у него закипела машина на середине трассы. Какой-то друг его остановился ему помочь, но в итоге просто забрал его и отвез до Теберды. Оставшийся вечер он провел дома. А на утро, когда собирался, понял, что ключей-то и нет.

Я бродил босыми ногами по гостиной, тускло освещенной маленькой люстрой, и слушал, как подо мной скрипит старый паркет.

– Он курит? – спросил я.

– Нет, – крякнул прокатчик. Мне показалось, что я уловил нотки грусти и еще не свершившегося смирения с собственной дурной привычкой и тем, что она снова взяла верх.

– Значит, вряд ли бы он заходил за угол проката Замира? В местную “курилку”?

– Кто знает, может… Хотел сказать, может, Замир о чем попросил его. Помочь там. Но потом понял, что тот не просил бы.

– Может, он составлял компанию кому-то, кто курит?

Повисла короткая пауза.

– Я спрошу, – пообещали на том конце провода.

– Спасибо, – ответил я. – Но, на самом деле, если это так, то я снова зайду в тупик.

– А на какую версию ты надеешься? – насмешливо поинтересовался он.

– Что он потерял их где-то в другом месте, их нашли поджигатели и уже они обронили их возле “Замира”. Тогда это место, где Магомет потерял их, могло бы стать… своеобразным “ключом”.

Я не был силен в каламбурах, но мне показалось, что этот получился неплохо. А еще я отметил про себя, что я и сам доверяю Казбеку не меньше, чем он мне.

– Ты много об этом думал, парень, – заметил он.

– Так и есть, – просто ответил я.

– И какие мысли?

– Ну… Так как, видимо, ни он, ни вы не находили после этого его ключей ни в прокате, ни у него дома, то он мог потерять их или на горе (включая канатки и трассы), или на трассе, пока копался в машине, или в машине у друга. Так?

– Ну, да.

– Значит, надо искать там.

– Кто угодно мог хоть целенаправленно вытащить их из куртки на вешалке, пока он свое бездонное брюхо набивал.

“Резонно”, – подумал я. И все-таки ключи Магомета были моей единственной зацепкой, а вешалки в любом кафе были настолько проходимым местом, что там можно было запросто и в чужой куртке уйти, не то что незаметно вытащить связку ключей.

– Если вы правы, то мы их не найдем. Вы можете спросить у него, где именно сломалась его машина, где он обедал в тот день и кто его подвозил?

– Ну, скажешь, парень, – хохотнул Казбек. – Я б, наверное, сам такого не вспомнил. Ну, хорошо. Я спрошу. – Он помолчал. – Я знал, что ты заинтересуешься тем, что я скажу тебе.

Я поблагодарил его, сел на диван, все так же одетый в одно полотенце, и просидел так, пока не настала пора выходить.

Глава 13.

Мы с Настей встретились на том же месте и в тот же час. Даже снег под вечер снова заметал поселок точь-в-точь с такой же силой, как и в прошлый раз.

Обычно сугробы с моста тщательно убирали, сбрасывая в реку, однако не представлялось возможным убирать каждую снежинку. А потому то, что все-таки оставалось лежать на мосту, отполированное человеческими сапогами, со временем превращалось в тонкий и опасный слой льда, который усердно посыпали песком… Но делали это только с утра. Во всяком случае, на ночь глядя этим точно никто не занимался.

Поэтому сейчас лед на мосту был запорошен тонким слоем снега, что, смешиваясь с песком, не давал последнему выполнить свое назначение. Эта каша безжалостно разъезжалась под ногами каждого, кто неосторожно по ней ступал. Я успел подхватить за локоть белую шубку прежде, чем она успела упасть, и улыбнулся ей. Мне самому было удивительно, как одна ее близость отвлекала меня от негативных мыслей.

– Хочешь для начала кофе?

– Хочу, – улыбнулась она в ответ.

– Пойдем.

Я повел ее не в ту кофейню, в которой сидел в первый день своего приезда и в которой угощал ее чаем. Эта кофейня, сегодняшняя, была ближе к задней части поселка, то есть той части, которая была дальше по трассе. Она располагалась в небольшом каркасном домике, так называемом «А-рамнике» или «доме-шалаше», у которого не было стен, как таковых, роль стен выполняли удлиненные скаты крыши. Вокруг кофейни кружком расположились костры, а вокруг костров массивные деревянные скамейки и широкие качели с подушками. Многие места были заняты, что было даже удивительно, ведь по дороге сюда мы встретили от силы несколько человек. Настя с восторгом оглядывалась.

– Вы с друзьями не доходили сюда? – спросил я.

– Не-а.

– Что ж, я рад.

Мы зашли внутрь, чтобы купить кофе. За стойкой на полочках стояли большие картины; висели маленькие картины, нарисованные на магнитах, и на металлическом каркасе стеллажа. На всех этих картинах были горы, лыжники и сноубордисты.

– Какая красота, – сказала Настя.

– И вправду.

– А они продаются? – спросила она, обращаясь к бариста.

– Конечно, – ответил он и с воодушевлением сориентировал по стоимости.

– Хм. Я подумаю.

Она выбрала себе кофе со сливками и сиропом, а я по классике взял американо, после чего мы вышли и заняли место у костра на качелях.

– Ты всегда пьешь только черный кофе?

– Именно так, мэм.

– Что тебе в нем нравится?

– Ни с чем не смешанный вкус кофе, – улыбнулся я. – Люблю все таким, какое оно есть.

Она улыбнулась в ответ и перевела взгляд на костер. Мы помолчали, и я решился спросить:

– Хочешь, я сам нарисую тебе что-то подобное?

– В смысле?

– Ну… Ты смотрела на магниты и картины с изображением гор.

– Ты рисуешь?

– Вообще-то зарабатываю этим на жизнь.

Она, казалось, была поражена.

– Так вот, что имел в виду Тимур! Когда сказал, что ты творческий человек. А ты мне соврал, сказал, что он шутит.

Я только смотрел на нее, поджав губы. Мне было нечего ей ответить.

– Мне нет оправдания.

– И что же именно ты рисуешь?

– Не поверишь, – я заговорщицки наклонился к ней и дождался, когда она наклонится ко мне в ответ. От ее волос пахло морозом и какими-то цветами. Я не смог бы по запаху определить растение, которым пахли ее духи или шампунь, но мне казалось, что это растение именно розового цвета. Если честно, я часто присваивал цвет тому, что затруднялся описать. – Чаще всего я рисую горы.

Она засмеялась и откинулась назад.

– Действительно, как можно было не догадаться…

– Правда, иногда я выполняю разные другие заказы. Например, год назад рисовал обложку к книге. А месяца три назад разрисовывал стойку детской английской школы.

– Как интересно. Но почему ты это скрывал?

– Да я вроде бы и не скрывал. Просто не говорил об этом.

– Но почему? – не успокаивалась она.

Я задумался. Потом нехотя сказал:

– Наверное, потому что, как только люди узнают, что я художник, работающий сам на себя, они думают что-то вроде: «понятно, безработный».

– Но это же неправда, – возмутилась Настя. Что ж, я сделал выбор и дороги назад уже не было.

– Отчасти правда. Молодому художнику, не принадлежащему ни к какой фирме, тяжело найти клиентов. Поэтому большую часть времени я рисую для себя или занимаюсь посторонними делами.

– Ты рисуешь так же хорошо, как катаешься?

Я не ожидал такого вопроса.

– Не знаю. Наверное. Надеюсь.

– Тогда я даже боюсь представить, сколько времени ты потратил, чтобы достичь этого. Я не могу согласиться с тем, что ты безработный. У тебя просто все еще впереди.

Я взглянул на нее исподлобья и с иронией спросил:

– Ты пытаешься меня утешить?

– Нет, – она ответила очень серьезно.

– Тогда ты такая единственная.

Она никак не отреагировала, и я отвел взгляд, наблюдая, как снежинки исчезают возле языков пламени, облизывающих черноту облаков. Я уже немного жалел, что завел этот разговор.

– Ты допил кофе?

– А что?

– Хочу погулять.

Я залпом осушил остатки в стаканчике.

– Допил.

За следующие пару часов мы обошли без преувеличения весь поселок. Мы помогли кому-то вытолкать машину (я помог), наблюдали, как трактор убирает снег на узенькой улочке, я рассказывал Насте все, что знал о поселке, об отдельных его частях и даже прокатах и гостиницах. Она с интересом слушала меня, задавая вопросы и рассказывая что-либо о себе.

Я узнал имена всех в ее компании, но не знал толком, кто есть кто. Да мне, наверное, то было и не нужно. Кто-то в их компании составлял пару, но остальные были просто друзьями. Меня радовало это, хотя и немного напрягало. Я был тем человеком, что слабо верил в дружбу между мужчинами и женщинами. А эта женщина нравилась мне и, хотел я того или нет, я видел в них потенциальных соперников.

Возле очередной гостиницы она упала в пушистый гладкий снег и сделала что-то вроде корявого снежного ангела.

– Я так давно не видела столько снега, – сказала она.

– В моем городе он тоже нечастый гость. Я думал, что в Москве по-другому.

– Он частый… Но его не бывает такмного. Ложись со мной.

Я послушался.

– И как ты так лежишь, – засмеялся я. – И глаза, и рот заметает же.

– Разве не здорово?

– Лучше, чем в сером Ростове.

Мы лежали в снегу еще очень долго, наслаждаясь снегопадом и иногда рассказывая друг другу занимательные истории, которые приходили в голову. Мимо нас почти никто не ходил, а кто ходил, быть может, нас даже и не заметил – таким слоем снега нас успело запорошить. Я чувствовал себя мальчишкой на первом свидании. Когда вместо ресторана ты ведешь понравившуюся девочку буквально ловить ртом снежинки.

Внутри большого сугроба, чувствуя каждую снежинку, опускавшуюся на лицо, в своем самом любимом месте на карте всей страны, да и, пожалуй, всего мира, и рядом с этой девушкой в белой шубке и с ее заразительным смехом, я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Единственное, о чем я сейчас мечтал, так о том, чтобы это длилось вечно.

– Тебя еще не замело? – услышал я.

– Не совсем. А тебя?

– Ты просто притих. Все в порядке?

– Все замечательно.

Она приподнялась на локте, стряхнув с себя этим движением добрую тьму снежинок, и посмотрела на меня. Мне было неудобно на нее смотреть, потому что глаза заметало снегом, и я снова их закрыл.

– Наверное, мне пора домой. Ребята будут волноваться, – с легким чувством вины в голосе сказала она.

– Позвони и скажи, чтоб не волновались, потому что сегодня ты ночуешь в сугробе, – сказал я, не открывая глаз.

– Боюсь, что это плохая идея, – засмеялась она. – Паш, я серьезно, вставай. Ты проводишь меня?

Я демонстративно вздохнул, пытаясь вложить в этот вздох все свое сожаление, но сел. Настя уже отряхивала шубку. Я встал и занялся тем же самым со своей одеждой. Ничего не предвещало беды, но выстрел произошел. Мне в плечо прилетел здоровенный снежок, рассыпавшись в момент удара на тысячи снежинок.

– За что? – вопрошал я.

Она только засмеялась.

Я в долгу не остался – следующий снежок уже врезался ей в живот. Снег прилип к ворсу шубки. Я наклонился, чтобы взять материала на новый снаряд, но Настя явно была быстрее. Когда я встал, чтобы снова пойти в атаку, мне прямо в лицо прилетел следующий залп. Я замер, еще пытаясь осознать произошедшее, а Настя, сдавленно и виновато смеясь, подбежала ко мне и принялась вытирать мне глаза и щеки.

– Боже мой, прости, прости, пожалуйста, – она извинялась и смеялась одновременно, – Я не туда целилась, правда…

Как только я смог свободно открыть глаза, я очень близко увидел ее одновременно улыбающееся и озабоченное лицо с виноватыми глазами и розовыми от мороза щеками. Кровь в моих жилах безвозвратно превращалась в расплавленный свинец. Она кипела, голова плохо соображала, сердце бешено колотилось – сейчас или никогда. Настины ладони все еще были у моих щек, и я мягко коснулся одной из них. Я успел уловить изменившееся выражение ее лица, но вряд ли она успела понять, что произошло.

Я наклонился к ней и коснулся ее нежных розовых губ своими, прикоснулся рукой к ее щеке. Сделал паузу, ожидая ответа. И она мне ответила, и, до краев наполненный эмоциями, я осмелел и притянул ее за талию к себе. Она обняла меня за шею. Так мы и стояли несколько минут под снегопадом и целовались. Нет, все-таки самым счастливым человеком я стал только сейчас. Когда она отстранилась, я сказал:

– Я отомстил.

В ее глазах пронеслось недоумение.

– Теперь и у тебя все лицо в снегу.

Она с облегчением рассмеялась, теперь поняв шутку. Видимо, она ожидала что-то ужаснее, но я не стал спрашивать, что именно.

– Я, кажется, обещал тебя проводить.

– Не обещал.

– Правда? Значит, пора пообещать.

Я приобнял ее за плечи и, удостоверившись, что она не против этого жеста, повел в ту сторону, где ее ждали друзья.

Когда пришло время прощаться, она сказала:

– Мне понравился вечер.

– Мне тоже, – ответил я.

– Мы увидимся завтра?

– Думаю, да.

– Тогда до завтра, – сказала она и, неуверенно подойдя ближе, встала на цыпочки, чтобы поцеловать меня на прощание. Я прижал ее к себе и оторвал от земли. Настя была легче перышка.

Глава 14.

Я шел домой и сердце мое ликовало. Она моя! И завтра я снова увижу ее! Эти мысли вытесняли все другие, что были пополезней и поумнее.

Было уже поздно, прохожие мне не встречались, а я шел и порою глуповато улыбался во весь рот – видели меня одни лишь валящие сплошной стеной с неба снежные хлопья, и, мне казалось, что они радовались вместе со мной.

В реальный мир мне пришлось вернуться совсем неожиданно.

Когда я услышал, как под чьими-то тяжелыми ботинками сзади поскрипывает свежевыпавший снег, я не придал этому значения и даже не обернулся. Ну, идут люди – и пусть себе идут. А потом я, как влюбленный мальчишка, остановился прямо посреди моста, чтобы романтично лицезреть тонущий в далекой бурлящей темноте снег. Я потом долго думал, что было бы, если бы я этого не сделал.

Краем глаза я случайно уловил три фигуры, идущие за мной. Первым, что насторожило меня и заставило присмотреться к ним внимательнее, были скрытые полностью лица. Я сам понял это только потом – гораздо позже, когда обдумывал произошедшее. Здесь продавали балаклавы на каждом углу: с прорезями только для глаз, для глаз и рта, для глаз и носа, для всего и сразу. И носили их тоже почти все. Но вот… То было на склоне, где на скорости даже мелкие снежинки, пляшущие в воздухе свой нежный танец, бились о щеки, нос и подбородок и оттого казались острыми, как стальные иголки. То было высоко в горах, где студеный морозец кусался и щипался за любой услужливо подставленный ему кусочек голой кожи, а солнце, сияя, заставляло его же моментально обгорать. А они были здесь, на знаменитом Поцелуевом мосту, ночью, и жестокие их глаза, в которых, как сказал Хаджи-Мурат, не было и капли человечности, смотрели на меня из прорезей, не мигая.

Второе, что не укрылось от моего взгляда – их куртки. Две черные, одна голубая… В этот момент я готов был упасть в ноги с благодарностями той женщине с канатной дороги.

У меня не было сомнений относительно их планов на мой счет. Я развернулся и кинулся бежать. Но они уже были слишком близко, а на мосту было слишком скользко, как всегда. Они бросились в погоню, мне сказал об этом тонкий слой свежего снега, под которым здесь был лед, а также покачивающийся от любого движения мост, а потом что-то ударило меня по ногам, и я рухнул, не добежав половины пути до противоположного края моста.

Я обернулся, готовый защищаться до последнего. Тот, который сбил меня, валялся на мосту со мной же и уже собирался придавить меня ко льду своим весом – на том наша борьба и закончилась бы. Я лягнул его ногой в живот, он зарычал от боли, но все равно вцепился в нее, мою ногу, мертвой хваткой. Пнуть его другой ногой я не успел.

Двое других подоспели к нам и стали бить ногами теперь меня самого. И тут мне снова очень повезло: спустя всего каких-то ударов пять, пришедшихся мне по лицу, спине и животу, мне-таки удалось вскочить на ноги.

А повезло мне только в том, что один из тех двоих, что меня пинал, ни с того ни с сего, в запале занося надо мной ногу в очередной раз, вдруг поскользнулся на коварном льду, припорошенном кашей из песка со снегом, а самый первый, которого пнул я сам, еще не встал, хватаясь за живот и, видимо, полагая, что товарищи справятся без него. В этот момент я и умудрился откатиться в сторону от последнего из трех – того самого, в голубой куртке, – и распрямить шустрое на адреналине тело.

Мужик в голубой куртке среагировал быстро. Он схватил меня за плечи и попытался скинуть за перила моста. Я сопротивлялся как мог, пытаясь бить его ногами и цепляться за перила и за самого нападающего, но высвободиться из его хватки я не мог.

Я не был маленьким или хилым для парня своего возраста, но, судя по фигурам и голосам, они были здоровые мужики постарше меня, тоже неплохой комплекции, и уж точно пошире меня и в ручищах, и в туловище… Силы мои тоже быстро заканчивались.

Когда поскользнувшийся нащупал под ногами твердую землю, поднялся и присоединился к товарищу, меня перекинули через деревянные брусья моста в речку, почти как кутенка. Я услышал, как разорвал на моем противнике курку, пытаясь за нее зацепиться в этот момент.

И не выжить бы мне, да, видимо, очень хотелось.

Описав головой вокруг перил окружность и неплохо приложившись ей и локтем о выступающую точку деревянного настила, я скользнул руками по металлической боковой грани моста и схватился за стальной канат под ней – одной рукой я даже зацепился за нее сгибом локтя, отчего запоздало забеспокоился за плечевой сустав. Я даже не сразу понял, что произошло и почему я здесь оказался – только что же был вверху.

Я знал, когда встал самый первый. Я знал, что они ушли не сразу, видимо, пытаясь разглядеть, все ли сделали правильно. Конечно, у них были сомнения – когда я вцепился в канат, мост под ними покачнулся лишний раз. Да и не было звука удара или всплеска внизу – хотя, если бы я упал в воду, звук мог бы смешаться с уже имеющимся громким журчанием и всплесками, характерными для горной реки.

Я слышал, как они тихо переговаривались о чем-то. Я чувствовал, как за шиворот падает снег, скинутый их сапогами с моста. “Наверное, там осталась кровь,” – догадался я, и внутри все похолодело. Я-то до сих пор не чувствовал побоев, но это не означало, что их не было вовсе. Как-то раз несколько лет назад мне довелось докататься до закрытия канатной дороги, полностью игнорируя вывихнутый локоть, я хорошо запомнил это.

Уж не знаю, как меня не заметили. Наверное, будучи весь в черном, я сливался со мглой под мостом. А, может, просто деревянный настил над металлическим каркасом и его канатами выступал слишком далеко. Что ж… Это было не важно. Потому что они ушли.

И, когда они ушли, сотрясая мост своими башмаками, я наконец выдохнул и задумался о том, что надо бы выбираться отсюда. Каждый их шаг, как и каждое легкое покачивание каната, норовили скинуть меня вниз, в пропасть. Руки дрожали от напряжения. Локоть затек, но я пока не думал сдаваться. Я посмотрел вниз. Там была бездна. Я изо всех сил подтянулся и закинул сначала вторую руку, утвердился на канате понадежнее, а потом, через пару минут, и одну ногу.

Что ж, можно было немного передохнуть. Но только совсем немного. Путь до крутых угрюмых камней, в которых чудом находили, за что уцепиться корнями, огромные ели, был неблизок. Но он был один.

Правду сказать, канатов было несколько, на некотором расстоянии друг от друга по вертикали – я висел на нижнем. Сидя на нем, можно было б относительно (очень относительно) легко цепляться руками за другой, верхний, да так и ползти. Я так и намеревался сделать, но следующим квестом для меня оказалось отодрать от стального каната примерзшие к нему за несколько минут горнолыжные перчатки и куртку. Я успел мельком подумать, как же мне повезло, что я надел перчатки, а иначе, что бы было с руками?

Плотные джинсы, хоть и отлично пропускали холод металла, что доводило меня до барабанной дроби зубами, не так сильно липли к канатам, как мембрана. Я сел, как хотел, и неуклюже пополз.

В местах, где канаты скреплялись между собой вертикальным канатом, было особенно сложно – приходилось доставать ноги по одной и перекидывать их на следующий участок. Гибкие тела канатов гуляли подо мной кто куда хотел. Но я справлялся, хоть и пару раз чуть не сорвался вниз, а потом долго висел, переводя дыхание и намертво вцепившись в канат.

Я уж не знал, сколько времени мне потребовалось на все это, но, когда я рухнул на показавшийся мне относительно плоским и приветливым камень, несший, как и все другие, свой большой сугроб, и расположенный уже всего в метре подо мной и мостом, я был уверен, что те трое ушли уже далеко. Я лег и закрыл глаза. Я снова лежал в мягком теплом сугробе, снег снова приятно заметал мне лицо. Но в этот раз я не был уверен, чего хочу больше, радоваться или плакать.

Я ощупал себя, вспомнив, как мои неудавшиеся убийцы сбрасывали в реку “лишний” снег. Живот болел, спина болела. Но то, скорее были синяки, чем что-то серьезное. Никакой острой боли. Болели руки и бедра после моего долгого путешествия по канатам. Потом я ощупал голову и лицо.

На макушке, ближе ко лбу, явно была ссадина и она кровоточила, но череп точно был цел. Это я приложился о деревянный настил. На губе была запекшаяся кровь, да и сама губа сильно распухла. Я даже обрадовался, что отделался так легко.

Я нашел в себе силы встать. Было бы очень глупо, пережив такое, замерзнуть насмерть, заснув в сугробе. Я даже усмехнулся – так меня повеселила эта мысль. Но губа при этом движении отозвалась резкой болью, и я застонал.

Влекомый неким наваждением, я вскарабкался на мост – еще раз посмотреть на место моего поражения. Вот оно. Еще не совсем ровный слой успел запорошить его. Я глянул вниз, где совсем недавно мог бы разверзнуться передо мной ад, и голова закружилась.

Немного поразмыслив о том, как лучше теперь поступить, я медленно побрел по мосту в сторону дома.

А подо мной несла свои стремительные темные воды холодная Аманауз.

Глав