Замок страданий

Пролог

Семнадцать лет до восстания

Туман поднимался от Болот Забвения, как дыхание самой земли — тяжелое, влажное, пропитанное гнилью и чем-то еще, чему нет названия. Он стелился по полям белыми змеями, обвивал стволы деревьев, просачивался в щели между камнями и ложился на крыши убогих хижин у подножия холма густым, непроницаемым одеялом.

Старики говорили, что туман этот — не простой. Что в нем живут души тех, кто не смог выбраться из замка, кто сгинул в его подземельях, кто был продан, убит или просто исчез, растворился в каменных коридорах, как капля крови в холодной воде. И теперь они бродят по ночам, ищут дорогу домой, но не находят — потому что дома уже нет, есть только туман и вечная сырость.

Девочка не знала этих историй. Ей было двенадцать лет, и мир для нее делился на простое и понятное: мама — добрая, папа — сильный, брат — маленький и смешной, а еще есть солнце, трава, река и огромный черный замок на холме, на который почему-то нельзя смотреть.

Но она смотрела.

Каждый вечер, когда мать отпускала ее поиграть во дворе перед сном, девочка садилась на завалинку, обхватывала коленки худыми руками и смотрела на замок. Он возвышался на черной скале, как огромный хищный зверь, приготовившийся к прыжку. Его башни пронзали низкое небо острыми иглами, бойницы смотрели на мир пустыми глазницами, а над главной башней вился тонкий дымок — там, в своих покоях, лорд ужинал, даже не подозревая о существовании маленькой девочки, которая смотрит на его дом.

«Как там, наверное, красиво», — думала она. — «Какие там, наверное, комнаты. Какие платья носят те, кто там живет».

Она представляла себе длинные залы с золотыми свечами, мягкие ковры, на которых приятно валяться, вкусную еду на серебряных тарелках — не то что их пустая похлебка и черствый хлеб. Она представляла себе девочек в красивых платьях, которые бегают по этим залам и смеются, и никто не заставляет их работать в поле, таскать воду, убирать за скотиной.

— Майя! — позвали из хижины. — Иди есть!

Она вздрогнула, отрываясь от своих грез. Мать стояла на пороге, вытирая руки о залатанный фартук. Лицо у нее было усталое — вечно усталое, как у всех женщин в поселке. Темные волосы, когда-то красивые, теперь тусклые и редкие, выбивались из-под платка. Глаза, когда-то сиявшие, теперь смотрели куда-то внутрь себя, словно мать постоянно о чем-то думала, чего-то боялась, чего-то ждала.

— Иду, мам, — Майя вскочила и побежала к двери.

Но на пороге мать остановила ее. Взяла за подбородок, повернула лицом к себе, вгляделась в глаза — долго, пристально, словно пыталась что-то прочесть в их серо-голубой глубине.

— Ты опять смотрела на замок? — спросила она тихо.

Майя виновато опустила глаза.

— Не ври мне, — голос матери стал жестче. — Я вижу. Ты всегда на него смотришь. Я же говорила тебе: не смотри на замок.

— Почему? — девочка подняла глаза. — Он красивый. Там, наверное, хорошо живут.

Мать вздрогнула, словно от удара. Прижала дочь к себе, обняла крепко, почти до боли.

— Не надо, — прошептала она в макушку Майи. — Не надо так думать. Там никто хорошо не живет. Там живут... другие. Не такие, как мы.

— А какие?

Мать долго молчала. Где-то далеко, на стене замка, зажглись факелы — день был таким хмурым, что даже днем там жгли огонь. Отблески плясали на черных камнях, делая замок похожим на ожившего дракона.

— Ты видела когда-нибудь повозки, которые приходят в поселок? — спросила мать. — Те, что всегда закрыты тканью?

Майя кивнула. Она видела. Иногда по дороге, ведущей к замку, проезжали повозки — всегда на закате, всегда в сторону замка, никогда обратно. Они были закрыты со всех сторон плотной тканью, но если ветер откидывал край, можно было увидеть внутри девичьи лица — бледные, испуганные, прижатые друг к другу.

— Кто это? — спросила Майя однажды у отца.

Отец тогда отвернулся и ничего не ответил. Только погладил ее по голове шершавой ладонью и ушел в поле, хотя было уже темно.

— Это девочки, — сказала мать теперь. — Такие же, как ты. Их увозят в замок, и они уже никогда не возвращаются.

— Почему?

— Потому что замок забирает. — Мать говорила тихо, почти шепотом, оглядываясь на соседние хижины, словно боялась, что кто-то подслушает. — Он смотрит на нас, и если мы посмотрим в ответ — он заберет. Заберет тех, кто красивее, кто моложе, кто сильнее. Чтобы они работали на него. Чтобы служили ему.

— Служили?

— Не спрашивай, — мать снова прижала ее к себе. — Просто запомни: никогда не смотри на замок подолгу. Никогда не говори, что он красивый. Никогда не думай, что там хорошо. Потому что мысли имеют силу. И если ты будешь слишком часто о нем думать — он услышит. И придет за тобой.

Майя замерла. Ей стало страшно — впервые в жизни по-настоящему страшно. Не от того, что мать сказала, а от того, как она это сказала. С такой уверенностью, с такой болью, словно сама когда-то смотрела на замок слишком долго.

— Мам, а ты... — начала Майя.

— Хватит, — оборвала мать. — Иди есть. И больше никогда не смотри туда. Слышишь? Никогда.

Она затащила Майю в хижину и захлопнула дверь, словно пытаясь отгородиться не только от тумана и холода, но и от того черного силуэта на холме, который нависал над всем поселком, над всей их жизнью, над каждым их днем.

В хижине было темно и тесно. Отец уже вернулся с поля и сидел за столом, устало потирая виски. Рядом с ним возился младший брат Мирон — трехлетний крепыш с отцовскими карими глазами и мамиными ямочками на щеках.

— Ну что, дочь, — отец попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Садись есть.

На столе стояла глиняная миска с пустой похлебкой — вода, в которой плавали несколько кусочков репы и пара листьев какой-то зелени. И краюха черного хлеба, разделенная на четверых.

Майя села на лавку, взяла свою долю хлеба и принялась макать его в похлебку, стараясь не смотреть на отца. Она знала, что он отдает ей и Мирону почти всю еду, что сам ест меньше всех, что с каждым месяцем становится все худее и бледнее.

— Опять налоги подняли, — сказал отец матери, когда дети замолчали, жуя. — Приходил сборщик. Говорит, урожай в этом году хороший, значит, и доля замка должна быть больше.

— А урожай-то где? — горько усмехнулась мать. — У нас самих есть нечего.

— Ему плевать. Сказал, если не отдадим — заберут что-нибудь другое.

Майя не совсем понимала, о чем они говорят, но чувствовала напряжение, повисшее в воздухе. Она видела, как мать сжала руки под столом, как отец отвернулся к стене, как Мирон, ничего не понимая, продолжал возиться с деревянной ложкой.

— Может, уйдем? — тихо спросила мать. — Подальше отсюда. В другие земли.

— Куда? — отец покачал головой. — Кругом замок. Везде его власть. И потом... ты же знаешь, что бывает с теми, кто пытается уйти.

— Знаю, — мать опустила глаза.

Майя хотела спросить, что бывает, но вовремя прикусила язык. Она уже поняла: есть вопросы, на которые лучше не получать ответы.

Ночью ей не спалось.

Она лежала на своем тюфяке, прислушиваясь к дыханию брата и тихому разговору родителей за тонкой перегородкой. Говорили они тихо, но Майя слышала — уши у нее были острые, мать часто говорила, что "слышит, как трава растет".

— Она смотрит на замок, — говорила мать. — Каждый вечер сидит и смотрит.

— Все дети смотрят, — отвечал отец устало. — Им интересно.

— Не все. И не так. Я видела этот взгляд. У нее глаза горят, когда она туда смотрит. Как будто... как будто она хочет туда попасть.

— Глупости. Она маленькая.

— Я тоже была маленькой, — голос матери дрогнул. — И у меня тоже горели глаза. А потом... ты знаешь, что было потом.

Пауза. Тишина. Потом отец спросил тихо:

— Думаешь, они придут за ней?

— Не знаю. Но если будут смотреть — увидят. А она красивая. Очень красивая. С каждым днем все больше на меня похожа.

— На тебя? — отец усмехнулся. — Ты и сейчас красивая.

— Не смейся. Я серьезно.

— Я и не смеюсь. Просто... что мы можем сделать? Спрятать? Увезти? Куда?

— Я не знаю, — мать заплакала. — Я ничего не знаю. Я только знаю, что не отдам. Не отдам им свою дочь. Пусть лучше убьют меня, но не отдам.

— Тише, тише, — отец зашевелился, видимо, обнял ее. — Никто никого не отдаст. Мы что-нибудь придумаем. Завтра поговорю со старым Томасом, он умеет договариваться с замковыми. Может, задобрить кого-то...

Майя закрыла глаза и притворилась спящей. Но слова матери застряли в голове, как заноза.

"Я тоже была маленькой. И у меня тоже горели глаза".

Что это значило? Что случилось с матерью, когда она была маленькой? И почему она так боится замка?

Вопросы крутились в голове, не давая уснуть. А за окном, сквозь щели в ставнях, пробивался лунный свет. И где-то там, на холме, чернел замок — смотрел своими пустыми глазницами на маленькую девочку, которая никак не могла уснуть.

Утром Майя проснулась от странного шума.

Крики, топот, лязг металла. Она села на тюфяке, протирая глаза, и не сразу поняла, где находится. А когда поняла — сердце ухнуло куда-то вниз.

За стеной кричала мать. Кричала так, как Майя никогда не слышала — дико, страшно, отчаянно.

— Не трогайте! Не смейте! Она ребенок!

Майя вскочила, подбежала к двери, толкнула ее. И застыла на пороге.

Хижина была полна чужих людей. Мужчины в черных плащах с нашивками замка — стражники. Они стояли вокруг матери, которая прижимала к себе Мирона, и надсмехались.

— Проверка, — лениво говорил один, тот, что был главным — с перебитым носом и пьяными глазами. — По закону лорда, мы имеем право забирать детей для работы в замке. Ваша дочь, — он ткнул пальцем в Майю, — подходит по возрасту.

— Ей двенадцать лет! — закричала мать. — Какая работа?!

— Подрастет, — усмехнулся стражник. — А пока будет учиться. Не волнуйтесь, в замке хорошо кормят. Лучше, чем вы тут.

Отец стоял у стены, бледный как мел, и молчал. Рядом с ним валялась перевернутая скамья — видимо, пытался сопротивляться, но его скрутили.

— Папа! — закричала Майя и бросилась к нему.

Но стражник схватил ее за руку на полпути. Дернул так сильно, что плечо чуть не вылетело из сустава.

— Пусти! — закричала она. — Пусти меня!

— Собирайся, — равнодушно сказал стражник. — Вещей не бери, там все дадут. И не дергайся, хуже будет.

— Не отдам! — мать вдруг бросилась вперед, отшвырнув Мирона в сторону. В руке у нее блеснул нож — маленький кухонный, которым она резала хлеб.

Стражник даже не шелохнулся. Только усмехнулся.

— Смотрите-ка, бойкая.

Он отпустил Майю, шагнул к матери и с размаху ударил ее по лицу. Мать упала, нож отлетел в угол. Стражник пнул ее ногой — раз, другой.

— Мама! — закричала Майя, рванулась, но ее держали двое.

— Не смей! — закричал отец и тоже рванулся.

Третий стражник ударил его дубинкой по голове. Отец осел на пол и затих.

— Папа! — Майя закричала так, что, казалось, стены дрогнули. — Папа!

— Живой он, живой, — поморщился стражник. — Не ори. А ты, — он повернулся к матери, которая лежала на полу и смотрела на него полными ненависти глазами, — запомни: твоя дочь теперь собственность государства. Если будешь бузить — заберем и сына. А тебя саму — в поля. Поняла?

Мать молчала.

— Я спросил: поняла?

— Поняла, — прошептала она.

— Вот и умница. А ты, мелкая, — он снова схватил Майю за руку, — пошли. Повозка ждать не будет.

Ее тащили через двор, мимо соседей, которые высыпали на улицу и смотрели — кто с ужасом, кто с сочувствием, кто с равнодушием. Никто не вмешался. Никто не сказал ни слова.

У околицы стояла та самая повозка — закрытая со всех сторон тканью, запряженная двумя лошадьми. Стражник распахнул дверцу и впихнул Майю внутрь.

Внутри было темно и тесно. Пахло потом, страхом и еще чем-то кислым. Майя упала на что-то мягкое и только потом поняла, что это — другие девочки. Они сидели, прижавшись друг к другу, бледные, испуганные, с глазами, полными слез.

— Тихо, — сказал стражник снаружи. — Сидеть смирно. Кто закричит — пожалеет.

Дверца захлопнулась. Повозка дернулась и покатилась.

Майя сидела в темноте, прижимая колени к груди, и смотрела на щель в ткани, через которую пробивался тусклый свет. Она видела, как проплывают мимо знакомые места — их хижина, дом соседа Томаса, колодец, у которого она всегда играла. Видела мать, стоящую на коленях посреди двора и смотрящую вслед повозке. Видела маленькую фигурку Мирона, который бежал за повозкой, спотыкался, падал, вставал и снова бежал.

— Не надо смотреть, — прошептала рядом какая-то девочка постарше. — Легче, если не смотреть.

Майя не послушалась. Она смотрела до последнего. Смотрела, пока родная хижина не скрылась за поворотом. Смотрела, пока Мирон не упал в последний раз и не остался лежать, потому что сил бежать больше не было.

А потом повозка поехала вверх. По дороге, ведущей к замку.

Туман сгущался, становясь все гуще, все белее, все непроницаемее. И в этом тумане, как чудовище из древних легенд, вырастал замок. Черный, огромный, живой.

— Не смотри, — снова прошептала девочка.

Но Майя смотрела.

Смотрела, как приближаются ворота — огромные, окованные железом, с гербом лорда посередине. Смотрела, как они открываются, медленно, со скрежетом, словно нехотя впуская новых жертв. Смотрела, как тьма поглощает повозку, как исчезает последний луч света.

А потом темнота стала полной.

И в этой темноте, прижимаясь к другим девочкам, вдыхая запах страха и пота, слушая чьи-то тихие всхлипывания, Майя вдруг отчетливо вспомнила слова матери:

«Он смотрит на нас, и если мы посмотрим в ответ — он заберет».

— Я посмотрела, — прошептала она в темноту. — И он забрал.

Никто не ответил.

Повозка ехала в самое сердце замка, и впереди было только неизвестность. Но где-то глубоко внутри, в самой темноте души шестилетней девочки, уже начинала зажигаться маленькая искра.

Глава 1

Петух пропел задолго до рассвета.

Майя открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, вглядываясь в темноту. Дощатая крыша над головой была в щелях — сквозь них сочился предрассветный холод и редкие капли ночного дождя, который все никак не мог закончиться, тянулся уже третьи сутки, превращая жизнь в сырое, промозглое существование.

Она научилась просыпаться за мгновение до крика надсмотрщиков. Тело само знало, когда нужно открыть глаза, когда встать, когда начать двигаться, чтобы не получить лишний удар плетью. Четыре года рабства превратили ее в механизм — работающий, не думающий, не чувствующий.

Четыре года.

Она попыталась вспомнить, сколько ей сейчас лет. Шестнадцать? Семнадцать? Когда ее привезли, было двенадцать. Или тринадцать? Дни сливались в недели, недели в месяцы, месяцы в годы, и счет времени потерялся где-то между бесконечными рядами в полях и короткими, тревожными ночами в бараке.

Рядом, на таких же жестких подстилках из прелой соломы, спали еще десять женщин. Их дыхание сливалось в тихий, прерывистый хор — кто-то всхлипывал во сне, кто-то бормотал, кто-то дышал тяжело, с присвистом, потому что простуда была здесь постоянной спутницей, лекарств не давали, лечились сами — кто травами, кто молитвами, а кто просто терпел, пока организм сам не справлялся или не сдавался.

Майя повернула голову и посмотрела на спящую рядом женщину. Анна. Единственная, с кем можно было перекинуться словом, не боясь, что донесут. Анна появилась здесь год назад — высокая, худая, с глазами, которые смотрели на мир с какой-то странной смесью страха и вызова. Ее привезли из дальних земель, говорили, что она из вольных, но чем-то прогневала лорда — то ли отказала кому-то из стражников, то ли просто попалась под руку в неудачный момент. Анна не рассказывала, а Майя не спрашивала. Здесь не принято было спрашивать о прошлом. Прошлого не существовало. Было только настоящее — серое, холодное, бесконечное.

— Майя, — прошептала Анна, не открывая глаз. — Ты не спишь?

— Не сплю.

— Мне страшно сегодня, — голос Анны был тихим, почти неслышным. — Не знаю почему. Просто... чувство.

Майя вспомнила свой сон. Ей снилась мать — она стояла на том самом лугу из детства, залитом солнцем, в разнотравье по колено, и протягивала руки. Майя бежала к ней, бежала изо всех сил, но чем ближе подбегала, тем дальше становилась мать. А потом она начала таять, рассыпаться золотистой пылью, и ветер уносил эту пыль в сторону замка, который вдруг вырос прямо посреди луга, черный, огромный, с распахнутыми воротами.

— Я тоже что-то чувствую, — призналась Майя.

За стеной барака завыла собака. Протяжно, тоскливо, как будто оплакивала кого-то. Или предупреждала.

— Это плохая примета, — прошептала Анна.

— У нас все приметы плохие, — усмехнулась Майя. — Хороших просто не осталось.

— Ты не права. Хорошие есть. Рассвет, например. Когда солнце встает и туман расходится, и видно, как поля зеленеют... это хорошо.

— А потом приходят надсмотрщики, и хорошее заканчивается.

Анна открыла глаза и посмотрела на Майю. Даже в темноте было видно, как блестят ее глаза — влажно, тревожно.

— Ты сегодня злая. Что случилось?

— Ничего. Все как всегда.

— Вот именно что как всегда. А когда все как всегда, это и есть хорошо. Потому что когда не как всегда — это хуже.

Майя хотела ответить, но за дверью раздался грубый крик:

— Подъем! На поля! Живо, шлюхи! Кому сказано!

Дверь распахнулась, ударившись о стену с такой силой, что щепки полетели. В проеме стоял надсмотрщик — тот самый, с перебитым носом, которого все боялись как огня. В руке у него была плеть, которой он для острастки хлестнул по воздуху, и звук получился такой, будто змея зашипела.

— Подъем, я сказал! Кто через минуту не будет у выхода — пойдет без завтрака!

Женщины зашевелились, заворочались, заспешили. Майя вскочила с лежанки, натянула грубую рубаху, подпоясалась веревкой. Анна делала то же самое рядом, пальцы у нее дрожали.

— Не бойся, — шепнула Майя. — Он сегодня просто так орет. Значит, вчера много выпил, с похмелья злой.

— Откуда ты знаешь?

— От него за версту перегаром несет.

Они выбежали во двор, где уже строились остальные. Холодный утренний воздух ударил в лицо, заставил поежиться. Туман висел над землей такой густой, что в двух шагах ничего не было видно. Барак, соседние постройки, забор — все растворилось в белой мгле.

— Перекличка! — заорал надсмотрщик.

Начали выкрикивать имена. Майя слушала вполуха, вглядываясь в туман. Ей показалось, что там, в этой белесой мути, кто-то есть. Кто-то движется, приближается, смотрит.

— Майя!

— Здесь, — отозвалась она, не оборачиваясь.

— Смотреть на меня, когда отвечаешь!

Она повернулась. Надсмотрщик стоял в двух шагах, поигрывая плетью. Глаза у него и правда были красные, опухшие, с похмелья.

— Ты чего там высматриваешь? — спросил он подозрительно.

— Ничего, господин. Туман.

— Туман, — передразнил он. — Смотри у меня, высматривальщица. Шаг в сторону — и пожалеешь.

Он отошел, продолжил перекличку. Майя снова посмотрела в туман. Никого. Наверное, показалось.

Но чувство тревоги не проходило.

***

К полям шли колонной по двое, как скот на водопой. Серая лента изможденных женщин в серых балахонах тянулась через туман, и Майя в сотый раз поймала себя на мысли, что они сами похожи на призраков. Бесплотных, бестелесных, уже наполовину мертвых.

Туман сегодня был особенно густым — он клубился у ног, поднимался до пояса, скрывал горизонт. Замок на холме едва угадывался мрачным силуэтом — только черное пятно на белом фоне, но Майя чувствовала его присутствие каждой клеточкой тела. Он смотрел. Всегда смотрел. Она помнила это чувство с детства — тот самый взгляд, который мать велела не ловить. Но замок смотрел, даже когда на него не смотрели. Он всегда смотрел.

— Шевелись! — окрик хлестнул по ушам.

Майя прибавила шаг. Краем глаза она заметила молодого парня с дубинкой — почти мальчишку, лет шестнадцати, недавно появившегося в замке. Он смотрел не на женщин, а куда-то в сторону, словно ему было стыдно смотреть. Новенький. Еще не привык. Еще не научился видеть в них не людей, а скот.

«Еще не сломался, — подумала Майя. — Посмотрим, сколько продержится».

Поля встретили их сыростью и холодом. Бесконечные ряды, уходящие в туман, мокрая земля, чавкающая под ногами, чахлые ростки, которые надо полоть, поливать, защищать от сорняков и вредителей.

Майя взяла мотыгу — деревянная рукоять за долгие годы отполировалась до гладкости, но каждый раз, сжимая ее, Майя чувствовала, как мозоли на ладонях отзываются болью. Не острой — привычной, тупой, ноющей. Боль стала частью ее так же, как дыхание или сердцебиение.

Работа началась.

Земля была тяжелой, каменистой, пропитанной влагой так, что мотыга вязла, приходилось прилагать усилия, чтобы вытащить ее обратно. Майя вскапывала ряд за рядом, методично, не поднимая головы. Мысли уходили куда-то далеко, в другой мир — туда, где не нужно думать о боли, о голоде, о том, что будет завтра. Потому что завтра будет то же, что и сегодня. И послезавтра. И через год.

Иногда, в редкие минуты, когда работа позволяла отвлечься, она вспоминала прошлое. Оно приходило обрывками, кусочками, как разбитое зеркало, из которого торчат острые осколки.

Вот мать учит ее печь хлеб. Руки в муке, на столе — горка теплых, только что из печи булок. Пахнет так, что голова кружится. Мать смеется и мажет ей нос мукой.

Вот отец возвращается с работы. Он кузнец, сильный, широкоплечий, с руками в мозолях — но такими нежными, когда гладит ее по голове. Он всегда приносит что-то маленькое — леденец в бумажке, ленточку для косы, красивый камешек с реки.

Вот Мирон, братишка, бегает по двору, спотыкается, падает, ревет, а мать бежит к нему, подхватывает на руки, целует разбитую коленку.

— Ты чего встала?

Грубый голос над самым ухом вырвал Майю из воспоминаний. Она вздрогнула, выныривая из прошлого, и увидела перед собой надсмотрщика — того самого, с перебитым носом. Он стоял в двух шагах, смотрел на нее прищурившись.

— Работай, — сказал он. — Или отдохнуть захотела?

— Работаю, господин, — Майя опустила голову и снова вонзила мотыгу в землю.

Она чувствовала его взгляд на своей спине — липкий, тяжелый, неприятный. Такие взгляды она научилась распознавать сразу. Это был не просто взгляд надсмотрщика, проверяющего работу. Это был взгляд мужчины, который смотрит на женщину.

— Красивая, — вдруг сказал он, и Майя похолодела. — Слишком красивая для поля.

Он шагнул ближе. Майя замерла, не зная, что делать. Бежать? Бесполезно. Кричать? Еще хуже.

— Повернись.

Она повернулась, стараясь не смотреть ему в глаза. Он протянул руку, взял ее за подбородок, заставил поднять голову. В нос ударил запах перегара — такой сильный, что Майя закашлялась.

— Да, хороша, — протянул он, рассматривая ее лицо, как товар на ярмарке. — Лет сколько?

— Не знаю, господин.

— Не знает она, — усмехнулся он. — А тело? Тело знает. Созрела уже.

Он провел рукой по ее плечу, вниз, к груди. Майя стояла неподвижно, чувствуя, как кожа покрывается мурашками отвращения.

— Может, отправить тебя в замок? — задумчиво сказал он. — Там такие нужны. На пирах подавать. И не только подавать.

Майя замерла. Сердце пропустило удар.

О пирах она слышала. Все слышали. Тех, кого забирали в замок для пиров, редко видели потом. А если видели — то уже не в полях, а где-то далеко, в другом месте, с глазами, которые смотрели в пустоту и ничего не выражали.

— Я... я лучше буду работать, господин, — выдавила она из себя. — Я буду хорошо работать. Быстро. Я не хочу в замок.

Он смотрел на нее долго, изучающе. Потом усмехнулся и отпустил.

— Работай, — бросил он. — И чтоб к вечеру этот ряд был готов. А там посмотрим.

Он отошел. Майя стояла, чувствуя, как колотится сердце, как дрожат руки, как тошнота подступает к горлу.

— Майя, — шепнула Анна, работавшая рядом. — Ты как?

— Нормально.

— Я видела. Что он хотел?

— Не знаю. Сказал, что я красивая. Что в замок меня надо отправить.

Анна побледнела.

— Матерь Забытая, — прошептала она. — Только не это.

— Что? Что там, в замке?

Анна оглянулась, проверяя, нет ли рядом надсмотрщиков. Потом приблизилась к Майе и заговорила тихо, почти неслышно:

— Пир будет через три дня. Осенний сбор урожая. Гости съедутся со всей округи. Три дня пьянства и... развлечений.

— Каких развлечений?

— Таких, для которых нужны мы.

Майя похолодела.

— Откуда ты знаешь?

— Слышала. Старшие женщины говорят. Те, кто давно здесь. Они помнят времена, когда пиры были каждый месяц. При старом лорде. Нынешний реже устраивает, но все равно — раз в год обязательно.

— И что там делают?

Анна отвела глаза.

— Не спрашивай. Просто молись, чтобы тебя не выбрали.

Она вернулась к своей мотыге, вогнала ее в землю с такой силой, словно хотела что-то убить.

Майя работала дальше, но мысли путались, руки дрожали, и земля почему-то казалась еще тяжелее, чем обычно.

***

К полудню туман начал рассеиваться. Майя выпрямилась, разминая спину, и посмотрела на замок. Он стоял на холме, черный и неприступный, и в этот момент ей показалось, что он действительно смотрит на нее. Прямо в душу. И улыбается.

— Майя! — позвала Анна. — Смотри.

Майя обернулась. От замка к полям спускалась группа людей. Впереди — стражники в черном, за ними — несколько женщин в серых балахонах, таких же, как у них.

— Новенькие, — сказала Анна. — Или... или тех, кого забирают в замок.

Майя вгляделась. Женщины шли медленно, опустив головы. Одна из них, молодая, почти девочка, споткнулась, и стражник грубо толкнул ее в спину. Она упала на колени, и он пнул ее, заставляя встать.

— Матерь Забытая, — прошептала Анна. — Это же дочка кузнеца из поселка. Я ее знаю. Ей же четырнадцать всего. Света ее зовут.

Майя смотрела, как девочку ведут к замку. Вверх по дороге, через ворота, внутрь этой черной пасти, которая, казалось, дышала холодом и тьмой.

— Зачем? — спросила она, хотя знала ответ.

— Пир, — Анна отвернулась. — Через три дня осенний пир. Нужны свежие. Молоденькие.

— Ее там... что с ней будет?

— То же, что и с другими. Гости будут пить, есть и развлекаться. А развлечения у них такие — брать нас. Прямо там, в зале. Или уводить в комнаты. Сколько захотят, столько и будут брать. А если не понравится — убьют. И никто слова не скажет, потому что мы — никто. Мы — вещи.

Майя смотрела на закрывающиеся ворота и чувствовала, как внутри поднимается что-то темное, тяжелое, горячее. Она не знала, как это называется. Не знала, что с этим делать. Но это что-то росло, заполняло ее, требовало выхода.

— Не смотри, — сказала Анна. — Не надо. Лучше работать. Работать и не думать.

— Как ты можешь не думать?

— Я не говорю, что не думаю. Я говорю, что надо. Потому что если думать — сойдешь с ума. Если чувствовать — умрешь. Надо просто работать. Жить одним днем. Не заглядывать вперед.

— А если вперед — только это? Только работа, пиры, смерть?

Анна посмотрела на нее долгим, тяжелым взглядом.

— А ты думала, будет по-другому? Мы рабыни, Майя. У нас нет будущего. Есть только настоящее. И надо как-то в нем выживать.

— Я не хочу просто выживать, — сказала Майя.

— А что ты хочешь?

Майя не ответила. Она не знала, что ответить. Но где-то глубоко внутри, в самой темноте души, та самая искра, которая зажглась еще в детстве, в той повозке, везущей ее в замок, вдруг вспыхнула ярче.

«Я хочу свободы, — подумала она. — Я хочу, чтобы никто никогда не смел трогать меня без моего желания. Я хочу, чтобы девочек не уводили в замок на потеху пьяным ублюдкам. Я хочу... я хочу сжечь этот замок дотла».

Но вслух она ничего не сказала.

Только стиснула мотыгу покрепче и продолжила работать.

***

Ближе к вечеру произошло то, чего Майя боялась больше всего.

На поле приехал тот самый стражник, с перебитым носом, но не один. С ним был еще один мужчина — в богатой одежде, с перстнями на пальцах, с брезгливым выражением лица.

— Это которая? — спросил богатый, оглядывая работающих женщин.

— Сейчас покажу, — стражник подошел к Майе и схватил ее за руку. — Вот эта.

Богатый подошел ближе, оглядел Майю с ног до головы, как лошадь на ярмарке. Кивнул.

— Неплоха. Сколько просишь?

— Десять серебряных, — сказал стражник.

— Дорого.

— Зато свежая, не пользованная почти. И лицом хороша. Лорду такие нравятся.

Богатый усмехнулся.

— Ладно. Беру. На пир чтобы была готова. И смотрела веселее, а не как сейчас — волком.

— Будет сделано.

Богатый ушел. Стражник отпустил руку Майи и усмехнулся, глядя в ее побелевшее лицо.

— Поздравляю, — сказал он. — Ты выбрана. Послезавтра пойдешь в замок. На пир.

— Я... я не хочу, — прошептала Майя.

— А кто тебя спрашивает? — он рассмеялся. — Радуйся, дура. В замке кормят лучше, чем здесь. Может, даже понравится.

Он ушел. Майя стояла, не в силах пошевелиться. Земля уходила из-под ног. Мир рушился.

— Майя... — Анна подошла, взяла ее за руку.

Майя посмотрела на нее. Глаза были сухими, но такими пустыми, что Анна отшатнулась.

— Я не хочу, — повторила Майя. — Я не хочу, чтобы меня трогали. Не хочу, чтобы...

— Знаю, — Анна обняла ее. — Знаю, милая. Но ты должна. Ты должна выжить. Что бы ни случилось — выжить. Потому что если ты умрешь, они победят.

— А если я не смогу?

— Сможешь. Ты сильная. Я вижу. Ты сильнее, чем думаешь.

Майя молчала, глядя на замок, который темнел на холме в лучах заходящего солнца.

— Я запомню это, — сказала она тихо. — Я запомню каждого, кто ко мне прикоснется. Каждое лицо. Каждое имя.

— И что ты сделаешь?

— Не знаю. Но что-то сделаю.

Она просто стояла в поле, сжимая мотыгу, и смотрела на замок.

А замок смотрел на нее.

И улыбался.

Глава 2

Остаток дня Майя работала как в тумане.

Руки двигались сами — вонзить мотыгу, выдернуть, вонзить снова. Земля летела в стороны, комья ударяли по ногам, но она ничего не чувствовала. В голове было пусто и звонко, как в пустом колодце, куда бросили камень и ждешь — когда же долетит до дна, когда раздастся всплеск.

Камень все летел.

Анна работала рядом, то и дело бросая на нее тревожные взгляды. Пару раз открывала рот, чтобы что-то сказать, но замолкала, не находя слов. Да и что тут скажешь? «Не бойся»? Глупо. «Все будет хорошо»? Ложь. «Я с тобой»? А толку? Анну тоже могут выбрать в любой момент, и тогда они окажутся по разные стороны — одна в замке, другая в поле, и никто никому не поможет.

К закату небо окрасилось в багровые тона. Туман, рассеявшийся днем, снова начал сгущаться, выползая из низин, поднимаясь от Болот Забвения, заволакивая поля белой кисеей. Майя смотрела, как последние лучи солнца уходят за горизонт, и думала о том, что, возможно, видит это небо в последний раз.

— Отбой! — разнеслось над полем.

Женщины побросали мотыги и потянулись к баракам. Медленно, устало, волоча ноги по раскисшей земле. Кто-то всхлипывал от усталости, кто-то переговаривался шепотом, но большинство молчало — берегли силы.

Майя шла, глядя себе под ноги. Анна пристроилась рядом, взяла ее под руку.

— Держись, — сказала она тихо. — Сегодня ночью надо выспаться. Завтра тяжелый день.

— Завтра меня помоют, — машинально ответила Майя. — Сказали, перед пиром всегда моют.

— Да. И оденут. И накормят даже, может быть. — Анна помолчала. — Ты ешь, что дадут. Силы пригодятся.

— Какие силы? Чтобы кричать громче?

Анна сжала ее руку.

— Чтобы выжить. Помни: что бы ни случилось, ты должна вернуться. Живой. Пусть даже не сразу, пусть через неделю, через месяц — но вернуться. Поняла?

Майя кивнула, хотя ничего не поняла. Как можно вернуться оттуда, откуда не возвращаются?

Они дошли до барака. Внутри было темно и сыро, пахло потом и прелой соломой. Женщины расходились по своим лежанкам, кто-то уже завалился спать, не раздеваясь, кто-то жевал сухую корку — вечернюю пайку, которую раздавали после работы.

Майя села на свою лежанку и уставилась в стену. Перед глазами стояло лицо той девочки — Светы, дочки кузнеца, которую сегодня увели в замок. Светлые волосы, испуганные глаза, тонкие руки, которые так трогательно прижимались к груди, когда стражник пинал ее, заставляя встать.

«Ей четырнадцать, — подумала Майя. — Всего четырнадцать. А мне? Шестнадцать? Семнадцать? Я даже не знаю точно, сколько мне лет. Мать говорила, что я родилась в год Большого Пожара, но когда это было — никто не помнит».

— Майя, — Анна присела рядом, протянула кусок хлеба. — На, поешь.

— Не хочу.

— Надо. Завтра сил много понадобится. Ешь.

Майя взяла хлеб, откусила маленький кусочек. Жевать не хотелось, хлеб казался сухим и безвкусным, как опилки. Но она заставила себя проглотить.

— Расскажи мне про пир, — попросила она. — Подробно. Я должна знать.

Анна долго молчала, глядя куда-то в угол. Потом заговорила — тихо, чтобы никто больше не слышал.

— Я была на пиру два раза. Первый раз, когда мне было пятнадцать. Второй — в прошлом году.

— И что там?

— Там... там по-другому, чем здесь. Светло, тепло, еды много. Музыка играет, гости смеются. Сначала даже красиво кажется. А потом начинается...

Она замолчала, собираясь с мыслями.

— Нас выстраивают вдоль стен. Красивые платья дают — тонкие, почти прозрачные. Чтобы господам было на что смотреть. Мы подаем вино, мясо, фрукты. Ходим между столами, улыбаемся. Если не улыбаешься — бьют.

— А потом?

— А потом гости напиваются. И начинают выбирать. Кому какая понравилась. Подходят, хватают за руки, уводят. В малые комнаты, за колонны, в коридоры. А то и прямо за столом...

Она снова замолчала.

— Что делают?

— Ты знаешь что. То же, что делают мужчины с женщинами. Только без спросу. И часто — по нескольку сразу.

Майя почувствовала, как холодеет внутри. Она знала, конечно, знала, что такое бывает. Слышала обрывки разговоров, видела, как некоторых женщин уводили в кусты прямо в поле, слышала крики по ночам. Но одно дело — знать, и совсем другое — представлять себя на их месте.

— И долго это длится?

— Пока гости не напьются до бесчувствия или не уснут. Иногда до утра. Иногда несколько дней, если пир большой.

— А потом?

— Потом нас отправляют обратно. Тех, кто выжил. Некоторые не выживают — слишком молодые, слишком слабые. Их закапывают где-то в лесу, я слышала.

Майя закрыла глаза. Перед внутренним взором стояла картина: темная комната, пьяные лица, чужие руки, боль, крики, а потом — холодная земля и тишина.

— Я не хочу умирать, — прошептала она.

— И не умрешь, — твердо сказала Анна. — Ты сильная. Ты выдержишь. А если почувствуешь, что силы кончаются — думай о чем-нибудь хорошем. О доме, о маме. О том, что однажды это кончится.

— Никогда это не кончится.

— Кончится. Или мы умрем, или они. Другого не дано.

Где-то в дальнем углу барака заплакала женщина. Тихо, надрывно, как будто выплакивала все слезы, что скопились за годы.

— Кто это? — спросила Майя.

— Новая. Вчера привезли. Говорят, у нее мужа убили, а ее сюда. Она никак не привыкнет, все плачет.

— Привыкнет, — горько сказала Майя. — Куда денется.

Она легла на лежанку, повернулась лицом к стене. Солома кололась, пахло плесенью, но она уже не замечала — привыкла за четыре года. Закрыла глаза и попыталась уснуть.

Но сон не шел.

Перед глазами снова и снова прокручивался сегодняшний день. Стражник с перебитым носом, его липкие руки, его слова: «Красивая, слишком красивая для поля». Богатый господин, который купил ее за десять серебряных, как скотину на ярмарке. Девочка Света, которую пинали и тащили в замок.

«Почему? — думала Майя. — Почему они могут так с нами? Чем мы хуже? Мы же тоже люди. Мы тоже чувствуем боль, страх, отчаяние. Почему для них мы — просто мясо?»

Ответа не было. И не могло быть. Потому что в этом мире вопросы имели значение только для тех, кто мог на них ответить. А рабыням оставалось только терпеть.

***

Ночью ей приснился странный сон.

Она стояла посреди огромного зала. Вокруг горели свечи, играла музыка, за длинными столами сидели люди в богатых одеждах. Они ели, пили, смеялись, и никто не обращал на нее внимания.

Майя посмотрела на себя и увидела, что на ней то самое тонкое платье, о котором говорила Анна — почти прозрачное, ничего не скрывающее. Ей стало стыдно, она попыталась прикрыться руками, но руки не слушались.

Вдруг музыка стихла. Все головы повернулись к ней. Десятки глаз смотрели на нее — жадных, голодных, предвкушающих.

— Подойди, — сказал кто-то.

Она не хотела, но ноги сами понесли ее вперед. К столу, за которым сидел лорд. Он был молод, красив, с холодными глазами и тонкими губами, сложенными в брезгливую усмешку.

— Новая, — сказал он. — Что ж, посмотрим.

Он протянул руку, взял ее за подбородок, повернул лицо к свету. Майя стояла, не в силах пошевелиться, и чувствовала, как его пальцы впиваются в кожу.

— Неплоха, — кивнул он. — Господа, кто хочет?

Руки взметнулись вверх. Майя смотрела на лес этих рук, и ей казалось, что она тонет, что воздух кончается, что земля уходит из-под ног.

— Я первый! — закричал кто-то.

— Я!

— Мне!

— Тише, господа, — усмехнулся лорд. — Всем достанется. Ночь длинная.

Он щелкнул пальцами, и стражники схватили Майю. Поволокли куда-то в темноту, а она кричала, кричала, кричала...

— Майя! Майя, проснись!

Она открыла глаза. Над ней склонилась Анна, трясла за плечо.

— Ты кричала, — сказала Анна шепотом. — Разбудишь всех.

Майя села, вытирая холодный пот с лица. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали.

— Кошмар, — выдохнула она. — Пир приснился.

— Бывает, — Анна погладила ее по спине. — Ложись, еще ночь.

Майя легла, но уснуть уже не могла. Лежала, глядя в темноту, и слушала дыхание спящих женщин. Кто-то храпел, кто-то всхлипывал во сне, кто-то бормотал неразборчиво.

За стеной завыла собака — та же, что и утром. Или другая. Майя не знала. Но вой был такой же тоскливый, протяжный, как будто зверь оплакивал кого-то.

«Может, меня оплакивает? — подумала она. — Или всех нас. Всех, кто завтра пойдет в замок и не вернется».

Она вспомнила мать. Ее лицо, ее руки, ее голос: «Ты самая красивая. И поэтому ты должна быть самой осторожной».

— Я не была осторожной, мама, — прошептала Майя в темноту. — Я смотрела на замок. И он забрал меня.

Ответа не было.

Только вой за стеной и тихий шепот спящих женщин.

***

Утро началось с крика.

— Подъем, мразь! Кому сказано!

Дверь распахнулась, ударившись о стену. В проеме стоял надсмотрщик — не тот, с перебитым носом, а другой, молодой, с наглым лицом и плетью в руке.

— Быстро наружу! Сегодня особый день! Подарки лорду собираем!

Майя вскочила вместе со всеми. Сердце снова забилось часто-часто, как птица в клетке. «Особый день». Пир.

Она вышла во двор вместе с другими женщинами. Утро было холодным, туманным, серым. Где-то далеко, на востоке, небо начинало светлеть, но солнца не было видно — только белесая муть, в которой тонули и поле, и лес, и замок.

— Перекличка! — заорал надсмотрщик.

Имена выкрикивали одно за другим. Майя слушала, затаив дыхание, боясь пропустить свое.

— Анна Весова!

— Здесь.

— Мария Светлова!

Старая Мария, та самая, что сидела у костра и рассказывала о старых временах, шагнула вперед, опираясь на палку. Лицо у нее было спокойным, даже равнодушным — она все видела, все пережила, ничего не боялась.

— Нина Громова!

Нина вздрогнула, но вышла. Майя видела, как дрожат ее руки.

Имена звучали одно за другим. Майя ждала. Сердце колотилось все сильнее, в ушах шумело.

— Майя...

Она не расслышала фамилию — или ее не назвали? Но стражник смотрел прямо на нее.

— Ты. Выходи.

Майя шагнула вперед. Ноги были ватными, но она заставила себя идти ровно, не падать, не показывать страх.

Стражник оглядел отобранных — семь женщин, от молодых до старых — и довольно кивнул.

— Вас помоют, оденут. Послезавтра — пир. Будете подавать. Кто откажется — сами знаете, что будет.

Он развернулся и ушел. Стражники за ним.

Наступила тишина. А потом Мария засмеялась — сухо, каркающе, как ворона.

— Ну что, девки, повезло нам. Всю жизнь мечтала снова на пир сходить.

— Заткнись, — огрызнулась Нина. — Не до твоих шуток.

— А я не шучу, — Мария посмотрела на нее. — Я просто знаю: что будет — то будет. А выть и плакать лучше до того, как начнется. Чтобы сил не тратить.

Майя стояла, глядя на замок, который едва виднелся сквозь туман. Он был рядом, совсем близко — рукой подать. И в то же время бесконечно далеко, в другом мире, в другой жизни.

— Майя, — Анна подошла и взяла ее за руку. — Пойдем. На работу надо.

— Да, — машинально ответила Майя. — На работу.

Они пошли к полям. Колонна из семи избранных и остальных, кому повезло больше — или меньше? — тянулась по размокшей дороге.

— Не бойся, — шепнула Анна. — Я с тобой. Что бы ни случилось — я рядом.

Майя посмотрела на нее. Анна была старше, сильнее, опытнее. Она уже была на пиру, она знала, что там ждет. И все равно шла. Не пряталась, не пыталась отмазаться, не предлагала кого-то другого вместо себя.

— Спасибо, — сказала Майя. — За то, что ты есть.

— Не за что, — Анна улыбнулась. — Мы же сестры. Кровью умытые, слезами политые. Друг за друга держаться надо.

— Сестры, — повторила Майя.

И впервые за долгое время ей показалось, что она не одна.

***

День тянулся бесконечно.

Майя работала, не поднимая головы. Земля, мотыга, пот, боль в спине — все это было привычным, почти успокаивающим. Когда работаешь, не думаешь. Когда думаешь — сходишь с ума.

Анна работала рядом, но молчала — видимо, тоже боялась думать. Только иногда бросала на Майю быстрые взгляды — проверяла, жива ли, держится ли.

К обеду приехала повозка с едой. Обычно давали только воду и хлеб, но сегодня выдали еще по ложке каши — жидкой, почти пустой, но горячей.

— Откармливают, — усмехнулась Мария, глотая кашу. — Чтобы мясо вкуснее было.

— Заткнись, Мария, — устало сказала Анна. — Дай людям поесть спокойно.

— А что я? Я правду говорю. Они же нас как скот: перед забоем кормят получше.

Майя смотрела в миску с кашей и не могла проглотить ни ложки. Кусок в горло не лез.

— Ешь, — Анна тронула ее за плечо. — Силы нужны.

— Не могу.

— Можешь. Давай, ложку за ложкой. Представь, что это не каша, а что-то вкусное. Что ты дома, и мама сварила тебе суп с мясом.

Майя закрыла глаза. Представила. Мама, кухня, запах свежего хлеба. Мирон бегает вокруг стола, просит добавки. Отец пришел с работы, усталый, но довольный, гладит ее по голове.

— Хорошо, — прошептала она. — Хорошо было.

— Было, — согласилась Анна. — И еще будет. Вот увидишь. Ты выживешь, и все будет.

Майя открыла глаза. Посмотрела на кашу. И заставила себя есть.

***

Вечером, когда солнце снова окрасило небо в багровые тона, их отвели в другой барак.

Он стоял ближе к замку, почти у самого подножия холма. Здесь было теплее, чище, пахло не плесенью, а сухим сеном и травами.

— Здесь будете ночевать, — сказал стражник. — Завтра с утра — баня, одежда, все как положено. Выходить наружу нельзя. Кто выйдет — пожалеет.

Он ушел, заперев дверь снаружи.

Женщины осмотрелись. В бараке было пять лежанок — по одной на каждую. И даже подстилки были мягче, чем в общем бараке, и одеяла — теплее.

— Прямо как гостиница, — усмехнулась Мария, укладываясь на лежанку. — Не хватает только вина и музыки.

— Завтра будет, — мрачно сказала Нина. — И вино, и музыка, и все остальное.

— Ну хоть поспим по-человечески, — Мария зевнула. — А то в том бараке доски в спину давят, не выспишься никогда.

Майя легла, глядя в потолок. Чистое тело непривычно пахло травами — успели помыть наскоро, перед тем как сюда перевести. Волосы, впервые за долгое время вымытые, мягко лежали на плечах.

— Майя, — позвала Анна с соседней лежанки. — Спи. Завтра сил много надо.

— Не спится.

— А ты закрой глаза и считай. До ста, до тысячи. Или молитву читай. Матери Забытой помолись, она слышит.

— Кто это — Матерь Забытая?

Анна помолчала, потом ответила тихо:

— Старая богиня. Еще до того, как пришел культ Сурового Отца, ей молились. Говорят, она защищает женщин. Особенно тех, кто страдает.

— И где она сейчас?

— Здесь, — Анна положила руку на сердце. — В каждой из нас. Если очень попросить — услышит.

Майя закрыла глаза и попыталась представить эту богиню. Мать, которая защищает. Которая слышит. Которая не даст пропасть.

— Матерь Забытая, — прошептала она. — Если ты есть — помоги мне выжить. Помоги вернуться. Помоги... я не знаю, что просить. Просто будь рядом.

Тепло разлилось в груди. Слабое, едва заметное. Может, показалось. А может, и правда — ответ.

Майя уснула.

И впервые за много лет ей ничего не снилось.

Глава 3

Утро началось с воды.

Майя открыла глаза оттого, что кто-то лил ей на лицо холодную жидкость. Она дернулась, закашлялась, села на лежанке, протирая глаза. Над ней стояла незнакомая женщина в чистом переднике с пустым кувшином в руках.

— Просыпайся, соня, — сказала женщина без злобы, но и без тепла. — Сегодня много дел. Вставайте все, завтрак готов.

В бараке зашевелились. Анна уже сидела на своей лежанке, заплетая косу. Нина стояла у окна, глядя на улицу. Мария кряхтя поднималась, держась за поясницу.

— Что за воду льют с утра? — проворчала она. — Совсем с ума посходили?

— Освежить вас велено, — ответила женщина. — Чтобы вид был цветущий. Господа любят свеженьких.

— Свеженьких, — передразнила Мария. — Свеженьких они любят. А то, что у нас кости через кожу видно, это ничего?

— Ваше дело молчать и делать, что велят, — отрезала женщина. — Живо умывайтесь и за стол. Через час — баня.

Она вышла, хлопнув дверью.

Майя провела рукой по лицу — мокрому, холодному. Вода была ледяной, но после нее действительно чувствовалась бодрость. Она встала, подошла к ведру с водой, которое стояло в углу, зачерпнула пригоршню и умылась еще раз — уже сама, тщательно.

— Красивая, — сказала Анна, глядя на нее. — Ты очень красивая, Майя. Я раньше не замечала, а сейчас вижу.

— Какая разница, красивая или нет, — Майя покачала головой. — Все равно нас как скот поведут.

— Разница есть, — вмешалась Мария. — Красивых выбирают первыми. И мучают дольше. Так что не радуйся.

— Никто не радуется, — огрызнулась Нина от окна. — Иди ты со своими пророчествами, Мария.

— А что я? Я правду говорю. Вы молодые еще, не нюхали жизни. А я нюхала. И знаю: чем красивее девка, тем страшнее ей на пиру.

Майя посмотрела на свои руки. Они были в мозолях, в трещинах, в цыпках от холода и воды. Но лицо... лицо действительно было красивым. Она знала это по взглядам надсмотрщиков, по тому, как на нее оглядывались мужчины в поселке, когда ее проводили мимо. Мать всегда говорила: «Красота — это проклятие. Для такой, как мы, красота — это смертный приговор».

— Завтракать идите, — сказала женщина, снова появляясь в дверях. — Чего встали?

Они вышли во двор. Здесь, у подножия холма, было светлее, чем в поле. Туман еще висел, но уже не такой густой — сквозь него пробивалось солнце, и это было так непривычно, что Майя зажмурилась.

— Солнце, — прошептала она. — Я забыла, какое оно.

— Не привыкай, — буркнула Мария. — В замке солнца не увидишь.

Их провели в небольшую столовую — чистое помещение с длинным столом и скамьями. На столе стояли миски с кашей — настоящей, густой, с маслом. И даже хлеб был белый, мягкий, не черствый.

— Ничего себе, — присвистнула Нина. — Кормят как на убой.

— Так и есть, — Мария уже уселась за стол и наворачивала кашу ложкой. — На убой и кормят. Наслаждайся, пока можно.

Майя села, взяла ложку. Каша была горячей, вкусной, с запахом масла. Она ела медленно, стараясь растянуть удовольствие, чувствуя, как тепло разливается по желудку.

— Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо.

— Ешь, ешь, — Анна пододвинула ей еще хлеба. — Силы нужны.

После завтрака их повели в баню.

***

Баня находилась в отдельном каменном здании, сложенном из серого камня. Внутри было жарко, влажно, пахло щелоком и травами. Пар стоял столбом, так что лиц не было видно.

— Раздевайтесь, — скомандовала та же женщина в переднике. — Всё снимайте.

Майя колебалась. Снимать одежду при всех, при чужих...

— Быстрее, не задерживай, — женщина подтолкнула ее. — Мы все тут бабы, чего стесняться? Здесь мужиков нет.

Майя разделась. И впервые за долгое время увидела своё тело. Худое, изможденное, в синяках и ссадинах. Кожа обтягивала ребра, ключицы выступали острыми камнями, как у старухи. Только лицо оставалось молодым — странный контраст с телом.

— Хороша, — кивнула банщица, оглядывая ее. — Тощая, но для пира сойдешь. Завтра откормят немного.

— Откормят? — не поняла Майя.

— А то. Господам приятнее мясо с косточкой, чем просто кости. Сегодня будет особый обед.

Майю завели в горячее помещение и начали тереть жесткими щетками. Кожа горела, смывались годы грязи, пота, мозолей. Вода под ногами становилась серой, потом коричневой, потом почти черной.

— Давно не мылась, — заметила банщица без осуждения. — Ничего, отмоем.

После бани им дали чистые рубахи — мягкие, почти приятные на ощупь. И велели идти обратно в барак.

— Отдыхайте, — сказала банщица. — Вечером будет примерка.

— Примерка? — переспросила Анна.

— Платья будут мерить. Для пира.

***

Остаток дня тянулся мучительно медленно.

Майя лежала на лежанке, глядя в потолок, и думала. Мысли были липкими, тяжелыми, как смола. Она пыталась представить, что будет завтра, но воображение отказывалось рисовать картины. Только темнота, только страх, только чужие руки.

— Майя, — позвала Анна. — Ты как?

— Нормально.

— Врешь.

— Знаю.

Анна пересела к ней, взяла за руку.

— Послушай. Я была там. Я знаю, что будет. Хочешь, расскажу? Чтобы ты знала, к чему готовиться.

Майя посмотрела на нее. В глазах Анны была боль — старая, глубокая, незаживающая.

— Расскажи.

— Нас выстроят вдоль стен. Всех, кого выбрали. Платья будут тонкие, почти ничего не скрывающие. Чтобы господа видели, что покупают. Гости будут ходить между нами, рассматривать, щупать. Как скот на ярмарке.

— А если не понравишься?

— Если не понравишься — будешь просто подавать. Носить вино, убирать посуду. Это хорошо. Это значит, что до утра тебя не тронут.

— А если понравишься?

Анна отвела глаза.

— Тогда тебя выберут. Купят у лорда. За серебро, за золото, за обещания. И отведут в малые комнаты. Или оставят прямо в зале. И будут... пользоваться.

— Сколько?

— Сколько захотят. Может, один. Может, десять. Может, всю ночь. Пока не напьются или не уснут. Или пока ты не...

Она не договорила.

— И что потом?

— Потом? Потом, если выживешь, вернешься сюда. И будешь жить дальше. До следующего пира.

— Красивая жизнь, — горько усмехнулась Майя.

— Другой у нас нет.

Они замолчали. Где-то за стеной пела птица — тонко, жалобно, как будто тоже плакала.

Майя закрыла глаза. В голове крутились слова Анны. «Или мы умрем, или они». А что, если... если можно сделать так, чтобы умерли они?

Мысль была крамольной, опасной, невозможной. Но она пришла и застряла в голове, как заноза.

***

Вечером принесли платья.

Их разложили на лежанках — тонкие, почти прозрачные, из бледно-голубого шелка. Они переливались в свете свечей, струились, как вода. Были красивыми. До тошноты красивыми.

— Примеряйте, — сказала женщина. — Кому не подойдет — подгоним.

Майя взяла свое платье. Ткань была невесомой, скользкой, приятной на ощупь. Она надела его через голову, и оно упало до щиколоток, облегая тело, ничего не скрывая.

— Красиво, — сказала Анна, глядя на нее. — Очень красиво.

Майя посмотрела на себя в тусклое металлическое зеркало, висевшее на стене. Из отражения на нее смотрела не рабыня с полей, не изможденная работой девушка, а какая-то чужая, нарядная кукла. Тонкая, хрупкая, с большими глазами и длинными темными волосами, рассыпавшимися по плечам.

— Я не хочу так выглядеть, — сказала она. — Я хочу быть страшной. Чтобы меня никто не выбрал.

— Поздно, — Мария оглядела ее с ног до головы. — Такую красоту не спрячешь. Будут выбирать.

— Заткнись, Мария, — огрызнулась Нина. — Дай человеку спокойно померить.

— А что я? Я правду говорю. Пусть готовится.

Майя сняла платье, аккуратно сложила его на лежанку. Пальцы дрожали.

— Давайте спать, — сказала Анна. — Завтра тяжелый день.

Они легли. В бараке стало тихо. Только где-то в углу всхлипывала Нина — тихо, чтобы никто не слышал.

Майя лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту.

«Матерь Забытая, — думала она. — Если ты есть — помоги мне. Помоги выжить. Помоги вернуться. Помоги... сделать что-то. Что угодно. Только не дай им сломать меня».

В ответ — тишина.

Или нет?

Где-то очень далеко, на самой границе слышимости, раздался тихий шепот. Как будто кто-то звал по имени.

Майя прислушалась. Шепот повторился.

— Майя...

Она села на лежанке, оглядывая барак. Все спали. Анна дышала ровно, Мария похрапывала, Нина затихла.

— Майя...

Шепот шел откуда-то из-за стены. Тонкий, жалобный, похожий на голос ребенка.

Майя встала и подошла к стене. Приложила ухо к холодному камню.

— Кто здесь? — прошептала она.

— Помоги... — ответил голос. — Помоги нам...

— Кто вы?

— Мы здесь... мы всегда здесь... в стенах... нас забыли...

Майя отшатнулась. Сердце колотилось как бешеное. Что это? Сон? Галлюцинация?

— Майя, ты чего? — Анна тоже села, глядя на нее.

— Ты слышишь?

— Что?

— Голоса. Из стены.

Анна подошла, прислушалась. Покачала головой.

— Ничего не слышу. Тебе показалось. Нервы.

— Нет, я точно слышала...

— Ложись спать, — Анна взяла ее за руку и отвела обратно к лежанке. — Завтра пир. Тебе силы нужны.

Майя легла, но сон не шел. Она прислушивалась, но голоса молчали. Только ветер шумел за стеной и где-то далеко выли собаки.

«Показалось, — подумала она. — Наверное, показалось».

Но где-то глубоко внутри она знала: не показалось. Стены замка хранили много тайн. И голоса тех, кто не вернулся, все еще звучали в них.

***

Утро наступило слишком быстро.

— Подъем! — закричали за дверью. — Сегодня пир!

Майя открыла глаза и поняла: этот день настал. Тот самый, которого она боялась четыре года. Тот самый, о котором шептались женщины в бараке. Тот самый, после которого некоторые не возвращались.

Сегодня ее поведут в замок.

Сегодня ее увидят гости.

Сегодня ее выберут.

Она встала, оделась в свою обычную грубую одежду — платья для пира велели пока не надевать, оденут перед самим пиром. Подошла к ведру с водой, умылась, причесалась.

— Держись, — Анна встала рядом. — Я с тобой.

— Спасибо.

— Не за что. Мы вместе. Что бы ни случилось — вместе.

Их вывели во двор и построили. Семь женщин — семь избранных. Майя, Анна, Нина, Мария и еще три, которых Майя знала только по именам: Зоя, Клава, Раиса.

— Смирно! — закричал стражник. — Сейчас пойдете в замок. Там вас оденут, причешут, накормят. Вечером — пир. Ведите себя тихо, не перечьте гостям, делайте, что велят. Кто ослушается — пожалеет. Ясно?

— Ясно, — ответили женщины нестройным хором.

— Пошли.

Их повели вверх по дороге. К замку. К черным воротам, которые медленно открывались, впуская новых жертв.

Майя шла и смотрела на эти ворота. Они были огромными, окованными железом, с гербом лорда посередине — черный ворон, терзающий змею. Она вспомнила, как в детстве видела такие же ворота изнутри повозки. Как тогда ей было страшно. Как она думала, что хуже уже не будет.

Она ошибалась.

Ворота захлопнулись за их спинами с тяжелым, неотвратимым лязгом.

Майя переступила порог замка.

И мир изменился навсегда.

Глава 4

Замок встретил их тишиной.

Не той тишиной, которая бывает в поле на рассвете, когда даже птицы еще спят, а воздух застыл в ожидании солнца. Это была другая тишина — тяжелая, давящая, как будто сами стены прислушивались, приглядывались, оценивали.

Майя шла по коридору, и каждый шаг отдавался эхом, многократно усиленным каменными сводами. Стены были сложены из темно-серого камня, кое-где тронутого плесенью, кое-где — украшенного гобеленами, на которых были вытканы сцены охоты и пиров. Лица на гобеленах казались живыми — они смотрели на проходящих женщин, и в их глазах Майе чудилась насмешка.

— Не смотри по сторонам, — прошептала Анна. — Иди и молчи.

Майя послушалась. Опустила голову и смотрела только на пятки впереди идущей Марии. Старуха шла ровно, не горбясь, словно ничего не боялась. Или просто давно разучилась бояться.

Коридор свернул, потом еще раз. Они миновали несколько дверей — тяжелых, дубовых, окованных железом. За одной послышался женский смех, за другой — мужские голоса, за третьей — чей-то плач, приглушенный, словно из-под воды.

— Не останавливаться, — скомандовал стражник.

Они прошли мимо.

Наконец их привели в комнату. Большую, с высокими потолками, с окнами, выходящими во внутренний двор. Вдоль стен стояли кровати — настоящие, с перинами и подушками, не чета их лежанкам в бараке. Посреди комнаты — длинный стол и стулья. На столе — кувшин с водой, тарелки с фруктами, хлеб, сыр.

— Здесь будете ждать, — сказал стражник. — Вечером за вами придут. Пока можете отдыхать, есть, мыться. Вода в том углу. — Он указал на ширму, за которой виднелось большое деревянное корыто. — Одежда на кроватях. Кто выйдет за дверь — пожалеет.

Он вышел. Дверь захлопнулась. Щелкнул замок.

Женщины стояли молча, не веря своим глазам.

— Это... это для нас? — спросила Нина, указывая на кровати.

— Похоже на то, — Мария уже подошла к столу и отломила кусок сыра. — Ешьте, пока дают. Может, последний раз в жизни.

— Прекрати каркать! — вспылила Нина. — Дай хоть сегодня порадоваться!

— Я не каркаю, я правду говорю. Но ты права — сегодня можно и порадоваться. Хоть чему-то.

Майя подошла к кровати, указанной стражником. На ней лежало платье — то самое, бледно-голубое, почти прозрачное. Рядом — гребень, ленты, даже маленькое зеркальце в деревянной оправе.

Она взяла зеркальце, посмотрела на себя. Из отражения глядело бледное лицо с темными кругами под глазами. Красивое — да. Но испуганное. Очень испуганное.

— Не смотрись долго, — Анна подошла и положила руку ей на плечо. — А то увидишь там что-нибудь, что не понравится.

— Я уже вижу. Себя.

— Себя не бойся. Себя надо любить. Даже такую.

— Как можно любить рабыню?

— А ты не рабыня, — твердо сказала Анна. — Ты женщина. Ты человек. Просто так сложилось. Но внутри ты — свободная. Пока ты сама это помнишь — они тебя не сломают.

Майя посмотрела на нее с благодарностью. Анна улыбнулась, но глаза остались грустными.

— Иди умойся, — сказала она. — Приведи себя в порядок. Вечером надо выглядеть хорошо.

— Зачем?

— Чтобы выжить. Красивых иногда жалеют. Иногда выбирают не самых страшных. Не знаю... просто сделай, что могу. А там будь что будет.

Майя подошла к корыту. Вода была теплой, почти горячей — видимо, специально нагрели. Она разделась и забралась внутрь, чувствуя, как тепло расслабляет мышцы, забитые многолетней работой.

Впервые за четыре года она мылась по-настоящему. Не наскоро ледяной водой из ручья, не в бане под чужими руками, а сама, в тепле, с мылом, которое пахло травами.

Она закрыла глаза и позволила себе забыться. Всего на минуту. Представить, что она дома. Что мать сейчас войдет и принесет чистое полотенце. Что Мирон бегает где-то рядом и смеется.

— Майя, — голос Анны вернул ее в реальность. — Ты как?

— Хорошо, — ответила Майя, открывая глаза. — Тепло.

— Наслаждайся. Больше такого может не быть.

Майя вылезла из корыта, вытерлась жестким полотенцем, оставленным тут же, и надела чистое белье — тоже выдали, тонкое, мягкое, почти непривычное после грубой мешковины.

Потом подошла к кровати и взяла платье.

— Помочь? — спросила Анна.

— Помоги. Я не знаю, как это надевается.

Вдвоем они справились. Платье село идеально — словно шили на заказ. Тонкий шелк облегал тело, подчеркивал талию, грудь, бедра. Ничего не скрывал, только делал более заметным.

— Красиво, — сказала Анна. — Очень красиво.

— Я как голая, — Майя попыталась прикрыться руками, но это выглядело глупо.

— Так и надо. Чтобы видели.

— Я не хочу, чтобы видели.

— Знаю. Но придется.

Анна взяла гребень и начала расчесывать волосы Майи — длинные, темные, вьющиеся на концах. Расчесывала медленно, осторожно, как мать когда-то в детстве.

— У тебя красивые волосы, — сказала она. — Мать, наверное, тоже так расчесывала?

— Да, — голос Майи дрогнул. — Каждое утро. Я не любила, вырывалась. А теперь...

— Теперь бы отдала все, чтобы еще раз почувствовать.

— Да.

Анна заплела ей косу — не туго, как на работу, а свободно, красиво, оставив несколько прядей у лица. Потом достала ленты и вплела их в волосы.

— Готово, — сказала она. — Посмотри.

Майя взяла зеркальце. Из отражения на нее смотрела незнакомка. Красивая, хрупкая, с большими глазами и бледной кожей. Совсем не похожая на ту рабыню, которая еще вчера копала землю в поле.

— Кто это? — прошептала она.

— Это ты, — ответила Анна. — Только настоящая. Та, которую у тебя украли четыре года назад.

— Я не помню себя такой.

— Ничего. Сегодня вспомнишь.

***

До вечера они сидели в комнате, ели, пили воду, разговаривали. Мария рассказывала истории из своей молодости — как она попала в замок, как пережила первый пир, как хоронила подруг. Нина плакала в углу. Зоя, Клава и Раиса молчали, каждая думая о своем.

Анна не отходила от Майи. Держала за руку, гладила по голове, шептала что-то успокаивающее.

— Ты как мать, — сказала Майя. — Заботишься обо мне.

— А я и есть почти мать, — улыбнулась Анна. — У меня дочка была. Такая же, как ты. Темноглазая, красивая.

— Была?

— Умерла. Давно еще, до того, как меня сюда привезли. От болезни. Я иногда думаю — может, оно и к лучшему. Что она не попала сюда. Что не знает этого всего.

— А муж?

— Убили. Когда меня забирали, пытался защитить. Зарубили прямо на пороге.

Майя сжала ее руку.

— Прости.

— Не за что. Давно было. Я уже почти забыла их лица. Только глаза помню. У дочки — мои, у мужа — карие, добрые. А лица — стерлись.

Она помолчала.

— Поэтому ты для меня как дочка. Позволишь?

— Позволю.

Анна обняла ее, и Майя почувствовала себя в безопасности — впервые за долгие годы. Под защитой. Не одной.

***

За окном стемнело.

В коридоре послышались шаги, голоса, лязг металла. Женщины замерли, прислушиваясь.

— Идут, — сказала Мария. — Готовьтесь.

Дверь открылась. На пороге стоял стражник — не тот, что приводил их, а другой, помоложе, с холодными глазами и тонкими губами.

— Выходите, — сказал он. — Пир начинается.

Они вышли. Стражник повел их по коридорам — длинным, извилистым, мимо закрытых дверей, мимо гобеленов, мимо статуй, изображающих обнаженных женщин.

Где-то вдалеке заиграла музыка. Где-то засмеялись — громко, пьяно, развязно.

— Слышите? — усмехнулся стражник. — Гости уже веселятся. Скоро и вы повеселитесь.

— Заткнись, — вдруг сказала Мария. — Не трави душу.

Стражник удивленно обернулся, но ничего не сказал. Только усмехнулся и пошел дальше.

Они подошли к высоким дверям, украшенным резьбой. Из-за дверей доносился шум — голоса, смех, музыка, звон посуды.

— Ждите здесь, — сказал стражник. — Когда позовут — войдете.

Он ушел. Женщины остались стоять в коридоре, прижимаясь друг к другу.

— Матерь Забытая, — прошептала Нина. — Помоги нам.

— Поможет, — ответила Мария. — Если попросите.

Майя закрыла глаза и попросила. Изо всех сил, от всего сердца, вкладывая в молитву всю боль, весь страх, всю надежду.

— Матерь Забытая, если ты есть — не оставь нас. Дай сил пережить эту ночь. Дай сил вернуться. Дай сил... однажды отомстить.

Она не знала, услышана ли ее молитва. Но когда открыла глаза, страх немного отступил. Осталась только холодная решимость.

— Я выживу, — сказала она себе. — Я выживу.

Двери распахнулись.

— Входите! — закричали изнутри. — Красавицы, входите! Пир ждет!

И они вошли.

***

Зал был огромным.

Майя никогда не видела таких больших помещений. Высоченный потолок терялся где-то в темноте, стены были увешаны гобеленами и факелами, пол выложен мраморными плитами. Вдоль стен стояли длинные столы, ломящиеся от еды — жареные поросята, горы фруктов, пирамиды пирогов, кувшины с вином и медовухой.

За столами сидели люди. Много людей. Мужчины в богатых одеждах, с перстнями на пальцах, с сытыми, раскрасневшимися лицами. Женщины тоже были — в роскошных платьях, с высокими прическами, сверкающие драгоценностями. Они смеялись, пили, ели, обнимались с мужчинами, не обращая внимания на вошедших рабынь.

— Ого! — закричал кто-то из гостей. — Новенькие! Смотрите, каких красавиц нам приготовили!

— Идите сюда, девочки! — заорал другой. — Идите, мы вам вина нальем!

Майя стояла, не в силах пошевелиться. Свет сотен свечей ослеплял, шум оглушал, запахи — жареного мяса, вина, духов, пота — смешивались в один тошнотворный коктейль.

— Идите, — прошептал стражник, подталкивая их в спину. — Подавайте.

Майя взяла поднос с кубками, который сунул ей в руки кто-то из слуг, и шагнула в этот ад.

Она двигалась между столами, стараясь не смотреть ни на кого. Ставила кубки, убирала пустые, снова брала новые. Руки дрожали, но поднос держался ровно — спасибо Анне, что научила.

— Эй, девочка!

Она вздрогнула. Рыжебородый детина в дорогом камзоле манил ее пальцем.

— Вина!

Майя подошла, стараясь держать поднос повыше. Но когда наклонилась, чтобы поставить кубок, он схватил ее за запястье.

— Какая гладкая, — протянул он, проводя пальцем по ее руке. — Сколько тебе? Шестнадцать? Семнадцать?

— Восемнадцать, господин, — прошептала Майя, пытаясь высвободить руку.

— Восемнадцать, — повторил он с улыбкой. — Хороший возраст.

Он не отпускал. Другой рукой взял кубок с подноса, но взгляд остался на ней — липкий, оценивающий, голодный.

— После пира, — сказал он, наконец отпуская. — Жди меня. Я запомнил твое лицо.

Майя отступила, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Отошла к стене и заметила, что другие девушки переживают то же самое. Кого-то уже усадили на колени, кто-то стоял, вцепившись в поднос так, что побелели костяшки.

Анна поймала ее взгляд и едва заметно покачала головой: «Держись».

Майя кивнула и снова пошла в этот круг ада — между столами, между пьяными гостями, между жадными руками, которые то и дело тянулись к ней, хватали за подол, за руку, за талию.

— Красавица, посиди со мной!

— Выпей вина, детка!

— Иди сюда, я тебя конфеткой угощу!

Она не останавливалась. Улыбалась, уворачивалась, ускользала. Как рыба в воде, как птица в небе — только бы не схватили, только бы не удержали.

Но долго так продолжаться не могло.

***

К полуночи пир достиг апогея.

Гости были пьяны, голоса стали громче, движения — развязнее. Кто-то уже спал лицом в тарелке, кто-то танцевал на столах, кто-то целовался прямо за едой, не обращая внимания на окружающих.

Майя видела, как одну из девушек, совсем молоденькую, светловолосую — кажется, ее звали Клава — схватили за руку и утащили за тяжелую портьеру, отделяющую зал от коридора. Та даже не вскрикнула — только обреченно оглянулась.

Другую — Раису — пьяный гость уложил прямо на стол, смахнув локтем тарелки. Гости зааплодировали. Майя отвернулась, но звуки — разрываемая ткань, пьяное сопение, приглушенный плач — были слышны даже сквозь музыку.

— Не смотри, — прошипела Анна, оказавшись рядом. — Не привлекай внимание.

— Мы не можем просто стоять и...

— Можем, — оборвала Анна. — Должны. Если выживем сегодня, завтра сможем бороться. А если нет — нас просто заменят.

В этот момент к Майе подошел стражник.

— Лорд зовет, — коротко бросил он.

Сердце Майи ухнуло вниз. Она переглянулась с Анной и пошла за стражником через весь зал, мимо пьяных улыбок и скользящих по ее телу взглядов.

Лорд сидел в кресле, похожем на трон. Он был молод — лет тридцати, не больше, — с холодными серыми глазами и тонкими, брезгливо поджатыми губами. Черные волосы зачесаны назад, на пальцах — тяжелые перстни с рубинами.

Перед ним на коленях стояла девушка, массируя его ноги. Он даже не смотрел на нее — все внимание было приковано к Майе.

— Подойди, — сказал он, поманив пальцем.

Майя подошла. Ноги казались ватными.

— Повернись.

Она повернулась. Лорд оглядел ее с ног до головы, словно оценивая лошадь на ярмарке.

— Неплоха, — кивнул он. — Тощая, но лицом хороша. — Он повернулся к гостям. — Господа! Кто хочет начать веселье с этой?

Раздался одобрительный гул. Несколько мужчин подняли руки.

— Я первый! — крикнул тот самый рыжебородый, что хватал ее за руку.

— А я говорю, что второй! — заорал другой.

— Я третий!

— Четвертый!

— Господа, не ссорьтесь, — усмехнулся лорд. — Девушка молодая, выдержит всех. — Он щелкнул пальцами. — Увести в малый зал. И проследите, чтобы никто не обижал ее слишком сильно — она мне еще на поле нужна.

Стражники схватили Майю за плечи и потащили.

Она оглянулась. Анна стояла у стены, бледная как смерть, и смотрела на нее. В глазах подруги была боль, бессилие и еще что-то — может быть, прощание.

— Держись! — крикнула Анна. — Держись, Майя!

Двери захлопнулись.

Майю поволокли по коридору, мимо гобеленов, мимо статуй, мимо закрытых дверей, за которыми слышались те же звуки — мужской смех, женский плач, глухие удары.