Она Моя «Катастрофа»

Глава 1

Алина.

«Ну где же эта маршрутка?!» — мысленно вопила я, растирая замёрзшие предплечья в отчаянной попытке согреть себя. Противный моросящий дождь, будто назло, хлестал прямо в лицо, а я всё сильнее ощущала, как промерзаю до самых костей. «Отлично, — мрачно подумала я, — тушь точно останется под глазами. Красотка, да и только!»

Лето, говорите? Синоптики, видимо, решили сыграть со мной злую шутку: утром — тёплые лучи солнца и всеобщее летнее настроение, а сейчас — толпа людей в тёплых кофтах и с зонтами, и я одна, словно сбежавшая с пляжной вечеринки, — в короткой юбке и топике.

«По логике вещей, — размышляла я, — мы все должны сейчас дружно трястись от холода. Когда вы успели так оперативно переодеться? Почему я оказалась единственной жертвой внезапного погодного переворота?»

Погрузившись в эти философские размышления, я чуть не пропустила долгожданную маршрутку.

Та, разумеется, приехала битком, и у меня сразу пробежала мысль: «Быть мне сегодня тряпкой по стеклу!» Ну конечно, мужчины вперед, неужели они пропустят маленькую худенькую девушку, которая вот-вот превратится в сосульку. Пропустив всех представителей сильного пола вперед, очередь погрузки в транспорт дошла и до меня. Но видно, судьба мне замерзнуть на остановке, так как двери маршрутки захлопнулись перед моим лицом. Водитель просто меня не заметил среди этих амбалов. Вот тебе плюсы быть мелкой и худой. Тебя не замечают...

- Эээ... Меня-то забыли... - всё, что я успела крикнуть вслед уезжающего транспорта.

Минут через пять дождь внезапно прекратился, и робкие лучики солнца наконец одарили меня своим теплом. «Вот оно, счастье!» — подумала я… Но судьба, видимо, решила проверить мою стрессоустойчивость на прочность: пролетавший мимо голубь с точностью снайпера «пометил» именно меня.

Выдохнув, я без слов убрала салфеткой эту птичью «неожиданность» с плеча.

Во взгляде неподалеку стоявшей женщины, которая наблюдала всю происходящую картину со мной, читалось бегущей строкой: «Миленькая, да как ты вообще дожила до своего возраста с таким-то везением...»

Следующая маршрутка была не так забита, но сидячих мест не было, и я прошла к задней двери салона. Там было свободно, стоял лишь молодой человек лет тридцати: высокий, спортивного телосложения, с тёмно-русыми волосами и приятными чертами лица — волевой подбородок, прямой нос. А ещё от него потрясающе пахло парфюмом… Ммм…

Он с лёгкой ухмылкой рассматривал меня с ног до головы.

Но почему, как только встретишь симпатичного парня, то сама выглядишь как «швабра», от этой мысли меня прям перекосило. Быстро повернувшись к нему спиной, одной рукой взявшись за поручень, а другой обхватив себя за талию, я тихонько дрожала, поскольку ещё не могла никак согреться.

Стоило мне только отвернуться, как тут же этот наглый парень оказался у меня за спиной и, так по-свойски обнимая за талию, я аж оторопела, заявил:

- Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, синяя?

- Что??? - не мигая уставилась ему в лицо.

Его серо-голубые глаза и густые чёрные ресницы буквально загипнотизировали меня. «Да у него ресницы лучше, чем у большинства девушек!» — пронеслось в голове.

— Не смешно! — фыркнула я, с трудом отводя взгляд.

Он только рассмеялся, снял свою олимпийку и накинул мне на плечи. Я впала в полный ступор, а он, улыбаясь, подмигнув, вышел на остановке.

Очнулась я уже после того, как двери маршрутки закрылись.

- А как же твоя кофта? - пролепетала я у заднего окна, жестами указывая на нее, но он лишь помахал мне рукой, продолжая улыбаться.

«Боже, — подумала я, глядя ему вслед, — похоже, я влюбилась в эту улыбку…»

Глава 2

Алина.

Войдя в квартиру, я с блаженным стоном сбросила туфли на высоченном каблуке — будто десять килограммов с ног сняли. Холодный пол под босыми ступнями — вот оно, настоящее счастье! От удовольствия даже глаза прикрыла: тяжесть в ногах будто стекала вниз, в паркет, а тело расслаблялось, как у кошки после долгого сна.

Целый день на шпильках — это вам не по облакам гулять. Присев на табуретку у двери, вытянула ноги и чуть не замурлыкала: ну просто рай после пытки красотой!

Мысли сами собой унесли меня в тот момент, когда незнакомый парень накинул на меня свою кофту. В памяти всплыли черты его лица и эти серо‑голубые глаза — такие глубокие, что, кажется, заглянешь — и утонешь без остатка. От воспоминаний улыбка сама растянулась до ушей. Я зарылась носом в ткань кофты и вдохнула аромат его парфюма — ммм, вот это букет!

— Лебедева, что с тобой?.. Ну и видок… — прервала мои грёзы подруга Дашка, поморщившись. — Чумазая, но счастливая, — добавила она, смерив меня взглядом с головы до ног. — А это что на тебе? — ткнула пальцем в олимпийку. — Размерчиком не ошиблась?

— Это не моя, — призналась я.

— Да я уже вижу, что не твоя. У какого бедолаги ты её отжала? — с любопытством прищурилась Дашка.

— Ой, Дашка, ты не поверишь… — мечтательно протянула я и снова расплылась в улыбке.

— Туфли свои раскидала по всей прихожей, а люди должны ходить и спотыкаться об них, — бурчала Дарья, собирая мою обувь. — Ну вот зачем тебе такой каблук? — кивнула на двенадцатисантиметровую шпильку.

— Ничего ты не понимаешь! Да и как тебе понять — бегаешь всю жизнь в своих балетках. А красота, знаешь ли, требует жертв!

— Меня мама сразу красивой родила, — съязвила Дашка и с грохотом поставила туфли на полку.

— Петрова, ну ты и злюка…

Мы с Дашей — подруги детства, из одного села. Небольшого такого, где все про всех всё знают. Когда‑то Даша с мамой переехали к нам — и сразу стали загадкой для местных. Слухи ходили разные: то ли от отца‑дебошира сбежали, то ли от кредиторов прячутся… В общем, все шептались на каждом углу.

Ребята Дашку не приняли, сторонились. Да и я, честно говоря, не горела желанием дружить — пока один случай всё не изменил.

Дело было зимой. По глупости послушала мальчишек и лизнула трубу качели. И приклеилась. Намертво! Мальчишки, перепугавшись, сбежали, увидев кровь, просочившуюся алой струйкой в попытке оторвать язык от трубы, оставив меня одну на морозе. Но долго мучиться не пришлось: Даша, заметив всё из окна, выскочила ко мне на помощь — без шапки, в расстёгнутой куртке, в каких‑то громоздких сапогах на босу ногу, со стаканом тёплой воды и ватой в руках. Вот так мы и сдружились. С тех пор я её так и зову — «спасительница моя».

После школы мы вместе отправились в город за высшим образованием. Даша после учёбы сразу работу нашла, а я всё ещё в поисках.

Подойдя к зеркалу, я ужаснулась: тушь растеклась, волосы торчат, как после урагана, брови поплыли — в общем, вид такой, будто меня поезд переехал и обратно собрал.

— И я в таком виде предстала перед ним?! — в отчаянии рухнула я «звездочкой» на диван. — Это конец!

— Да ладно тебе убиваться. Успокойся. Номерами‑то хоть обменялись? — спросила Дашка.

— Нет…

— Ну тогда забей, всё равно больше не встретитесь.

— Не встретимся, — тихо повторила я, уставившись в точку на потолке. И вдруг стало так грустно, будто потеряла что‑то очень родное…

Месяц спустя

— Алина, просыпайся… Уже шесть! В первый же день на работу опоздаешь! И будильник свой выключи, орёт на всю квартиру! — надрывалась Дашка громче самого будильника и ещё подушкой огрела, чтобы уж наверняка.

«Блин, я вообще спала или просто полежала?» — думала я, нехотя вылезая из кровати.

Протерев глаза, взглянула на часы.

— Даша, блин, ты что меня не разбудила раньше? Время — полседьмого, я так опоздаю!

— Лебедева, наглость — твоё второе имя, я полчаса возле тебя прыгаю. Хотя у меня выходной, — возмутилась Дарья.

Вскочив, я быстро умылась, натянула джинсы и топ, зачесала волосы в «конский хвост», нанесла еле заметный макияж — времени совсем не оставалось. С вечера планировала войти в «новую жизнь» в платье и на каблуках, лёгкой походкой… Но вышло, как обычно: джинсы, хвост и кофе на бегу.

После долгих месяцев поисков я всё же устроилась в самую крупную компанию города — «Клиник Вест». Они продают и перепродают медицинское оборудование, доставляют его из‑за рубежа. После собеседования мне предложили должность помощницы директора по продажам. Высшее образование? Есть. Должность мечты? Не совсем. Скорее, «принеси‑подай, иди нафиг, не мешай». Но выбирать не приходилось.

Подходя к бизнес‑центру, я замешкалась.

— Никогда не думала, что буду здесь работать, — пробормотала вслух, заворожённо глядя на высотное здание. Оно стояло на главной улице, привлекая внимание зеркальным фасадом. Солнечные лучи отражались так ярко, что слепили глаза. Архитекторы явно постарались: снаружи здание казалось компактнее, а внутри — просторнее. Тут и офисы, и торговые центры, и даже кинотеатр.

Засмотревшись, я совсем забыла о времени. До начала рабочего дня оставалось десять минут — пора ускоряться! Ещё нужно зайти в отдел кадров, подписать договор, а потом уже — в офис.

— Стойте, подождите меня, не уезжайте! — кричала я парню, который входил в лифт. Я почти добежала, но он проигнорировал мои вопли.

— Придурок! — вырвалось у меня на эмоциях. И, не найдя ничего умнее, я швырнула в двери лифта тапкой.

Кто же знал, что в этот момент двери откроются — и моя тапка угодит бедолаге прямо в лоб!

— Ой, простите, извините! — я чуть ли не кланялась, прискакав на одной ноге в лифт.

— Это Вы мне крикнули? — спросил парень, потирая ушиб и держа мою тапку в руке.

— Нет, что Вы, это не Вам… Можно мне обратно мою обувь? — скромно попросила я.

— Да это не обувь, это орудие убийства, — рассмеялся он и протянул мне балетку.

Кстати, балетки были не мои, а Дашкины. Накануне я сломала каблук, а другой обуви не нашлось. Так что парню ещё повезло — не двенадцатисантиметровая шпилька прилетела!

И тут он убрал ладонь от лба — и я замерла. Эти серо‑голубые глаза! Тот самый парень, только теперь он выглядел совсем иначе. Тёмно‑синий костюм сидел идеально, подчёркивая широкие плечи и стройную фигуру. Пиджак из дорогой ткани, брюки с идеальной посадкой, туфли из натуральной кожи… Коротко подстриженные волосы, гладко выбритое лицо, аромат дорогого парфюма — весь вид кричал: «Я успешный!» А я на его фоне — серая мышка, да ещё и с тапкой в руке.

— Вам какой этаж? — спросил он.

Я снова залипла на нём, как будто в первый раз увидела.

— Четвёртый, — отвернувшись, буркнула я.

Пока обувалась, лифт довёз нас до нужного этажа. Ещё раз извинившись, я выскользнула наружу. Никогда ещё моя самооценка не падала так низко — она не просто скатилась вниз, а провалилась в чёрную дыру.

В отделе кадров мне всучили кипу бумаг. Времени вчитываться не было — я подписала всё не глядя и помчалась на тринадцатый этаж. В приёмной директора меня встретила «силиконовая» секретарша.

— Опаздываете, начальство уже здесь, а вы только явились, — пискляво заявила она. Казалось, её губы вот‑вот лопнут от напряжения. Я даже представила эту картину — и чуть не хихикнула. Впрочем, «силиконовой» была не только её улыбка, но и весь облик.

— Раньше нужно приходить, слышишь меня? — продолжала она.

— Слышу! — резко ответила я.

— Пошли за мной, провожу тебя и представлю Андрею Сергеевичу.

Она встала, поправила платье — и декольте стало ещё глубже. Грудь четвёртого размера чуть ли не вываливалась наружу. Я со своей «двоечкой» почувствовала себя совсем незаметной.

— Андрей Сергеевич, можно? — постучавшись, она приоткрыла дверь.

— Входите, — раздался мужской голос, и я напряглась.

— Но ещё больше я напряглась, когда увидела, что директор — это он. Тот самый, в кого я сегодня запустила тапкой, а до этого в чью улыбку окончательно и бесповоротно влюбилась. «Но как он, весь такой солидный, оказался в маршрутке?» — вертелось у меня в голове, будто заевшая пластинка.

— Андрей Сергеевич, хочу Вам представить Вашу новую помощницу, — начала секретарша с придыханием, — Алина Лебедева…

— Спасибо, Аллочка, можешь идти, — не дослушав, отрезал он.

Секретарша, словно дрессированная собачка, вильнула бёдрами и выплыла за дверь, оставив нас наедине.

Я стояла, чувствуя, как краснеют уши, шея и, кажется, даже кончики пальцев на ногах. В голове метались мысли: «Только не упади в обморок. Только не заикайся. Только не скажи что‑нибудь вроде „А помните, как я в вас тапкой кинула?“».

— Здрасти… — выдавила я из себя, чувствуя, что это самое умное, что могла произнести в данный момент.

Андрей Сергеевич слегка приподнял бровь — видимо, впечатлился моей красноречивостью. Его губы дрогнули в намёке на улыбку, будто он уже знал какую‑то шутку, которой я пока не поняла.

— Здравствуйте, Алина, — произнёс он ровным, спокойным голосом, от которого у меня по спине пробежали мурашки. — Рад, что вы присоединились к нам.

«Ага, особенно после утреннего знакомства с моей балеткой», — мысленно добавила я, стараясь не смотреть на его лоб в поисках синяка.

— Я… э‑э‑э… тоже очень рада, — наконец выдавила из себя. — И, кстати, ещё раз прошу прощения за… ну, за то, что случилось в лифте. Это была чистая случайность!

Он помолчал секунду, а потом неожиданно рассмеялся — негромко, но так заразительно, что я невольно улыбнулась в ответ.

— Признаться, такого приветствия я ещё не получал, — сказал он, откинувшись на спинку кресла. — Но должен отметить: это определённо сделало моё утро интереснее.

Моё лицо, кажется, стало цвета спелого помидора.

— Надеюсь, это не станет традицией, — добавил он с лёгкой иронией. — Хотя, если вам так удобнее общаться с начальством…

— Нет‑нет, обещаю, больше никаких метательных снарядов! — поспешно заверила я. — Только документы, отчёты и кофе, если попросите.

— Кофе — это хорошо, — кивнул он. — А теперь давайте поговорим о ваших обязанностях. И, Алина…

Я замерла, ожидая какого‑нибудь строгого замечания.

— Добро пожаловать в команду.

От этих слов внутри что‑то ёкнуло. Может, это и не сказка, но начало обещало быть… интересным.

Глава 3

Алина.

Оказавшись в просторном светлом кабинете, я отметила про себя: здесь работает человек, который по‑настоящему любит своё дело. В воздухе витали едва уловимые флюиды власти и авторитета. Мебель и аксессуары словно были продолжением хозяина — они безупречно соответствовали его стилю и характеру. Это было место, где рождались важные решения и велись серьёзные беседы: всё организовано так, чтобы ничто не отвлекало от работы.

Стены кабинета выкрашены в бежевый цвет. На них развешаны картины, фотографии и постеры — целая летопись достижений компании. Панорамные окна от пола до потолка открывают вид на город: пейзаж за стеклом добавляет уюта и создаёт особую атмосферу. Мебель — светлая, из дорогих материалов: благородное дерево, мягкая кожа. Видно, что подбирали со вкусом: ощущение роскоши и элегантности возникает само собой. А стеллажи, ломящиеся от книг, красноречиво говорят о начитанности владельца — перед нами явно человек интеллектуальный.

Неотъемлемая часть кабинета — зона отдыха и деловых переговоров. Здесь удобный диван, на котором можно перевести дух после напряжённого дня, и стол для встреч — за ним обсуждают важные вопросы с коллегами и партнёрами.

— А мы с вами нигде ранее не встречались, если не считать лифта? — прищурившись, посмотрел на меня Андрей.

Я слегка растерялась и не сразу нашлась с ответом. Учитывая, кто он и кто я, учитывая наши материальные и социальные различия, вряд ли стоило признаваться, что я — та самая девушка из маршрутки, у которой до сих пор лежит его кофта…

— Нет, нигде, — ответила я и снова напряглась, втайне надеясь, что он меня не вспомнит.

— Ну раз нет, тогда давайте приступим к работе, — Андрей взял со стола пару папок и протянул их мне. — Работать будете там, — он взглядом указал на моё рабочее место.

Большой светлый стол из натурального дерева стоял у стены в самом конце кабинета. На фоне просторного помещения он выглядел компактно. Рядом — вращающийся стул на колёсиках, обитый светлой кожей. Ансамбль получился гармоничным: мебель словно дополняла друг друга. На столе уже лежали все необходимые канцелярские принадлежности — ручки, карандаши, блокноты. В моём распоряжении также были компьютер, принтер и телефон.

— Сразу поясню, — продолжил Андрей. — Я не терплю лентяев, поэтому жду от вас полной отдачи. Здесь вся информация, которую нужно изучить, — он кивнул на папки. — У вас три часа на ознакомление. Потом — конференция, затем собрание. Ваша задача — фиксировать всё, о чём пойдёт речь. Вам понятно?

— Угу, — пробормотала я, ошеломлённая объёмом задач для первого рабочего дня, и поплелась к столу.

— А теперь приступайте.

Рабочий стол Андрея располагался возле панорамного окна — оно заливало светом весь кабинет. Моё место находилось напротив, через зону отдыха. Расстояние было достаточным, чтобы формально соблюдать дистанцию, но недостаточно большим, чтобы перестать тайком разглядывать начальника.

«Ну вот зачем он посадил меня так близко? — думала я. — Вместо того чтобы штудировать документы, я пялюсь на него».

Его сосредоточенный вид только добавлял ему привлекательности: профессионализм и ответственность буквально читались в каждой черте. Андрей снял пиджак и закатал рукава рубашки — и вот я уже заворожённо смотрю на его сильные руки. Как ловко он перебирает папки, как мягко пальцы касаются страниц… «Вот бы я была этой бумагой», — пронеслось в голове.

Подперев щёку ладонью, я расплылась в улыбке, погрузившись в неприличные фантазии. Но тут на моём столе зазвонил телефон — и грёзы развеялись вмиг.

— Алло, — несмело ответила я.

— Алина, — раздался в трубке твёрдый голос Андрея. Я медленно подняла глаза — он смотрел прямо на меня. — Мне, конечно, приятно, что я стал центром притяжения вашего внимания, но было бы замечательно, если бы вы всё‑таки приступили к работе.

Щёки вспыхнули. Я лишь кивнула в ответ, хотя он этого и не видел. Положив трубку, мысленно отругала себя: «Ну надо же быть такой дурёхой! Так беспалевно пялиться — и так глупо попасться! Вот идиотка!» Готова была провалиться сквозь землю.

Собравшись с мыслями, я взяла себя в руки и углубилась в изучение документов. Информация обрушилась лавиной, но я упорно пыталась её усвоить. Утомляло лишь постоянное мельтешение секретарши Аллы: она то входила в кабинет, то выходила, щебетала: «Вам что‑нибудь нужно, Андрей Сергеевич?» или «Вот ваш кофе, Андрей Сергеевич», — и при этом так многозначительно стреляла глазками… «Да что у неё, другой работы нет?!» — мысленно возмущалась я.

Отсутствие завтрака и обеда давало о себе знать. Голод притуплял внимание, ясность ума постепенно улетучивалась. Спасением стала бутылка воды на столе — хоть как‑то можно было приглушить урчание в животе.

— Алина, вы закончили? — спросил Андрей.

— А?.. Да, Андрей Сергеевич, уже закончила, — откликнулась я.

Он подошёл ближе и внимательно посмотрел на меня:

— С вами всё нормально? Вы какая‑то бледная.

— Да, всё нормально, — отозвалась я, хотя слабость и лёгкое головокружение уже давали о себе знать.

— Тогда возьмите блокнот и ручку — нас ждут в конференц‑зале.

Я послушно собралась и поспешила за Андреем. «Видимо, он сам не ест и думает, что остальные питаются святым духом», — злилась я, едва поспевая за его широким шагом.

Заседание прошло… скажем так, сносно. Я чувствовала себя инопланетянкой: смысл речей ускользал, но я старательно делала умное лицо и строчила в блокноте. Живот периодически предательски урчал — и непременно в те моменты, когда все замолкали. Один из участников даже бросил на меня сочувственный взгляд, но Андрею, похоже, было не до жалости: на обед он меня так и не отпустил. А я‑то не привыкла проводить день без еды! При росте 165 см мой вес составлял 47 кг, но аппетит у меня был отменный. В еде я неприхотлива — съедала всё, что «не приколочено».

Не успела я отойти от конференции, как началось собрание — скучное до зубного скрежета. Внимание рассеялось, я лишь делала вид, что записываю, хотя в блокноте давно красовались одни каракули.

«Блин, когда же всё закончится?» — подумала я и украдкой взглянула на часы: стрелки показывали семь вечера.

В животе появилось странное ощущение. Сначала — лёгкая тянущая боль, которая постепенно усиливалась. Я надеялась, что это пройдёт, пыталась не обращать внимания, но тщетно: спазмы становились всё сильнее. Желудок сжался так, что перехватило дыхание. В глазах потемнело, сознание начало ускользать. Вцепившись в стол, я попыталась удержаться на стуле — но безуспешно. Пелена перед глазами сгустилась, и я с грохотом рухнула на пол.

Глава 4

Андрей.

– Алина, ты слышишь меня? – Я слегка похлопал её по щекам, гадая, то ли это обморок, то ли она просто решила устроить дневной сон посреди рабочего собрания — и сорвать тем самым мою многообещающую сделку.

– Дашка, дай поспать, – пробормотала она и сладко потянулась на диване, словно и не было никакого обморока, а она просто прилегла отдохнуть.

– Лебедева! Какая Дашка? Не своди меня с ума! – уже грозно ответил я.

И тут она вскочила, как ошпаренная, и уставилась на меня своими зелёными глазами — так, будто видела впервые в жизни. Бледная, губы синюшные, а на лице — только веснушки, будто кто‑то рассыпал горсть корицы на фарфоровую тарелку.

– Где я? Вы кто? – испуганно протараторила она.

– Успокойся, ты в своём… Нет, в моём… Ладно, в нашем рабочем кабинете. Я — Братковский Андрей Сергеевич. Вспоминаешь? – Я подсел ближе, взял её холодные руки в свои и стал наблюдать, как в её глазах постепенно проясняется картина мира.

– Ну всё, сейчас до меня доходит, – улыбнулась она мило и смущённо, старательно избегая моего взгляда.

– Я так понял, ты сегодня ещё не ела. Еду заказал, должны сейчас привезти. Не знаю, что ты любишь, поэтому взял всего понемногу — на случай, если у тебя вкусовые предпочтения меняются чаще, чем погода в Петербурге.

В этот момент раздался стук в дверь.

– Андрей Сергеевич, тут доставка, – Алла вошла в кабинет и передала мне сумки с едой.

– Аллочка, ты на сегодня свободна, можешь идти, – равнодушно отмахнулся я.

– Хорошо, Андрей Сергеевич, – бросила она, одарив Алину взглядом, в котором читалось что‑то вроде «я тебя запомнила».

Алла — секретарь от бога: пунктуальная, исполнительная, но как женщина меня совершенно не интересует. Я прекрасно вижу все эти двусмысленные взгляды и жесты в мою сторону, но предпочитаю делать вид, что я слеп, глух и вообще — статуя в парке.

Разложив перед девчонкой горячую еду, я закинул ногу на ногу и уселся напротив в кресло.

– Угощайся, – жестом указал я на её сегодняшний ужин, который мог бы накормить небольшую футбольную команду.

– А вы что, не будете? – пролепетала она.

– Нет. Это всё твоё, не стесняйся.

Неловким движением, всё ещё смущаясь, она взяла тарелку с греческим салатом. Ковырялась вилкой в нём так, будто искала там клад или хотя бы записку от феи‑крестной. Потом начала есть маленькими порциями, словно боялась, что еда исчезнет, если она проявит аппетит.

Чтобы не смущать её ещё больше, я покинул кабинет, сделав вид, что мне срочно звонит сам президент. Иначе бедная девушка так и осталась бы голодной из‑за своей стеснительности.

Через щель приоткрытой двери я наблюдал за ней и с удовлетворением отметил: аппетит у неё отменный. Это вызвало у меня первую искреннюю улыбку за весь нескончаемый день.

Постояв минут двадцать за дверью, я с грохотом вошёл в кабинет — так, что девчонка вздрогнула и отстранилась от еды, которую до этого поглощала с жадностью голодного котёнка.

– Я случайно всё съела, – не поднимая глаз, пролепетала она. От этой фразы меня чуть не разорвало от смеха.

Было довольно темно, когда мы покинули офис. Уличные фонари разбрасывали по мокрому асфальту дрожащие жёлтые круги, а фары машин прорезали ночь длинными лучами сквозь плотную пелену дождя. Капли стучали по крыше автомобиля, словно кто‑то невидимый отбивал тревожную дробь на гигантском барабане.– Ну, это же очень хорошо. Значит, в голодный обморок ты больше не упадёшь, – улыбаясь, ответил я. – Уже поздно, и если ты закончила, то давай собирайся — я тебя отвезу домой.

Всю дорогу Алина молчала. Только украдкой поглядывала на меня своими зелёными глазами — они светились в полумраке салона, как два маленьких загадочных огонька. Дождь лил не переставая — прямо как в тот день, когда я впервые встретил её в маршрутке. Она стояла вся промокшая, тряслась от холода, а у меня сердце сжалось: было бы совсем некстати, если бы такая красота слегла с простудой. Я набросил олимпийку на её плечи. Она взглянула — недоумение в глазах, тушь растеклась, — но этот взгляд зелёных глаз я запомнил навсегда.

– Остановите, пожалуйста, возле аптеки, а там я дорогу перебегу и доберусь до дома, – попросила она, глядя в окно, где дождь рисовал на стекле причудливые узоры.

– Так давай я подвезу к подъезду, а то промокнешь, – предложил я.

– Нет, не нужно. У нас там шлагбаум, ближе не подъедешь. И так Вас сегодня напрягла заботой о себе, – улыбнулась она и вышла из машины.

«Ну вот зачем я её послушал?» — пронеслось у меня в голове.

Не успела она выбежать на дорогу, как откуда ни возьмись вылетел какой‑то лихач — машина пронеслась с такой скоростью, что даже дождь, казалось, отпрянул в сторону.

Я увидел всё как в замедленной съёмке: Алина делает шаг, её силуэт на мгновение выхватывает свет фар… А потом — резкий удар, и её хрупкое маленькое тельце подбрасывает вверх. Секунда полёта — и безжизненное падение на асфальт, тёмный от воды и отражений уличных огней.

Сердце будто остановилось. В груди защемило так, что стало трудно дышать. «Алина… только не это», — пронеслось в голове. Всё вокруг будто замедлилось: капли дождя повисли в воздухе, машины замерли на месте, даже ветер перестал шевелить мокрые ветви деревьев. Время застыло в этой жуткой сцене, превратив мир в кадр из кошмарного фильма.

Я выскочил из машины, не помня себя, и бросился к ней. Ноги скользили на мокром асфальте, дождь хлестал по лицу, но я почти не чувствовал этого. Опустился на колени рядом с беспомощной девушкой и, едва переводя дыхание, прошептал: «Алина, слышишь меня? Открой глаза…» — голос дрогнул, и я сжал её руку, ожидая хоть слабого отклика.

Глава 5

Андрей.

А потом всё как в тумане: скорая, больница, размытые силуэты врачей, гул операционной. Я ещё никогда не чувствовал себя таким беспомощным — словно ребёнок, потерявшийся в огромном чужом мире. Ожидание выматывало душу: минуты растягивались в часы, часы — в вечность. Каждая секунда, каждая капля времени отдавалась в груди тупой болью. Если с Алиной что‑то случится… Я никогда себя не прощу. Никогда.

Родители Алины примчались в больницу вместе с её лучшей подругой Дашей. Не самое подходящее место для знакомства, но судьба распорядилась иначе — мы встретились здесь, в этом холодном коридоре, где воздух пропитан страхом и надеждой.

Сотрудники полиции взяли у меня показания, но я толком ничего не смог рассказать: из‑за ливня машина промелькнула размытым пятном, а номерные знаки были залеплены грязью. Оставалась лишь призрачная надежда на камеры — только бы они работали! Полицейские, бросив дежурное: «Сделаем всё, что возможно», забрали заявление и ушли, оставив меня наедине с тяжёлой тишиной.

За окном уже брезжил рассвет, а от врачей по‑прежнему не было никаких известий. Это медленно убивало меня изнутри — будто кто‑то методично сжимал сердце в ледяных пальцах.

Спустя, казалось, целую вечность, двери операционной распахнулись. На пороге появился Борис Анатольевич — один из лучших хирургов города, человек с огромным опытом и стальным спокойствием. В молодости он служил вместе с моим отцом — они были не просто однополчанами, а настоящими друзьями. Ещё по пути в больницу, в душном салоне скорой, под мерный гул мотора и ритмичное покачивание на неровной дороге, я наконец сумел дозвониться до него, до человека, чьему мастерству можно безоговорочно доверять. Коротко и настойчиво я умолял Бориса Анатольевича провести операцию Алине. Теперь мы находимся в самой престижной клинике города и с замиранием сердца ждём новостей о её состоянии.

Как только он переступил порог, мы все, словно по команде, окружили его, засыпая вопросами о состоянии Алины.

— Операция сложная, — начал он, и у меня внутри всё оборвалось. — Но организм молодой, справился. Из‑за удара произошёл разрыв внутренних органов, кровотечение остановили. Провели ревизию брюшной полости, удалили повреждённый участок селезёнки, ушили надрывы на тонкой кишке. Поставили дренажи, промыли полость антисептиком.

Врач вытер лоб и чуть смягчил тон:

— Сейчас пациентка под наблюдением. В реанимации она провела шесть часов — стабилизировали давление, восполнили кровопотерю. В настоящее время пациентка находится в состоянии сна — это действие седативных препаратов и общая слабость после операции. Она переведена в общую палату, где вы можете её навестить. Но прошу соблюдать режим: не будить, говорить тихо, не дольше 10–15 минут.

Все с облегчением выдохнули, но я уже почувствовал: это ещё не конец.

— Но есть одно «но», — произнёс доктор, выдержав паузу, от которой у меня похолодела спина.

— Что с моей девочкой?! — снова насторожилась Светлана Викторовна, мать Алины. Облегчение, едва успевшее коснуться её лица, сошло, оставив лишь напряжённую, почти болезненную сосредоточенность. — Ну не тяните же...

— Удар отразился на позвоночнике… Мы сделали всё, что было в наших силах, — выдохнул Борис Анатольевич. — Боюсь, шансы на восстановление двигательной активности — пятнадцать–двадцать процентов из ста.

— Я не понимаю, Борис Анатольевич… Вы сейчас о чём? — побледнел я. — Алина не сможет ходить?

— Ну что вы, друг мой, — мягко возразил хирург. — Шансы есть, пусть небольшие. Ещё раз повторю, организм молодой, пациентка обязательно справится, нужно только время.

— Сколько времени? — глухо спросил отец Алины.

— У всех по‑разному, — произнёс он негромко, и в его голосе прозвучала едва уловимая горечь. — Кому‑то три года нужно, чтобы сделать первый шаг к выздоровлению, кому‑то — пять… — он ненадолго замолчал, словно пытался сам поверить в то, во что так хотел заставить поверить нас.

Его взгляд на мгновение затуманился, а пальцы невольно сжались в кулак — будто этот простой жест мог придать его словам больше веса, больше правды.

— Всё индивидуально, — продолжил он уже твёрже, стараясь вернуть голосу уверенность. — При больнице есть хороший реабилитационный центр. Будем заниматься, восстанавливать силы шаг за шагом. Вы сами не заметите, как она у нас побежит, — в его улыбке промелькнула искренняя надежда, и он попытался вложить в эти слова всю теплоту и поддержку, на которую был способен.

Он сделал глубокий вдох, будто готовясь к чему‑то, и вдруг резко перевёл взгляд на часы, висевшие на стене.

— А сейчас мне нужно идти — впереди ещё одна операция, — в его тоне прозвучала усталость, но и непреклонная решимость. — Любовь Олеговна, ваша медсестра, проводит вас до палаты Алины.

Его рука на мгновение коснулась моего плеча — коротко, по‑дружески, — и он развернулся, усталой походкой шагая вдоль больничного коридора.

Шаги звучали глухо, почти беззвучно — то ли из‑за мягкой подошвы медицинских туфель, то ли потому, что силы уже почти оставили его. Он шёл, чуть ссутулившись, и в этой сутулости читалась не просто физическая усталость, а груз всех тех дней, ночей, операций и разговоров, которые ему приходилось выдерживать.

Свет люминесцентных ламп холодно мерцал над головой, отражаясь в отполированном полу, выложенном серо‑белой плиткой. Вдоль стен тянулись двери палат, информационные стенды, расписания дежурств — всё такое привычное, будничное, будто напоминающее, что жизнь здесь течёт по своим строгим законам. Где‑то вдалеке доносились приглушённые голоса медсестёр, скрип каталки, короткий звонок вызова.

Он не обернулся. Только на миг замедлил шаг, словно ощутив на себе наши взгляды — полные тревоги, надежды, молчаливой благодарности, — а затем свернул за угол и исчез из виду.

Мы стояли возле операционной, вслушиваясь в затихающий звук шагов. В груди теплилась робкая, едва уловимая надежда — та самая, которую он так старался в нас вселить.

К нам подошла женщина средних лет — медсестра в белоснежном халате, с доброжелательной улыбкой на лице. Её глаза, чуть прищуренные от тёплой улыбки, словно сразу вселяли спокойствие.

— Прошу за мной, — мягко произнесла она, жестом приглашая следовать за собой.

Я послушно двинулся следом, рядом шли родственники Алины. Мы шли по длинному коридору, где пахло стерильностью и едва уловимо — свежими цветами, принесёнными кем‑то из посетителей.

Входить в палату я не стал — замер на пороге, словно скованный невидимыми цепями.

Алина ещё спала. Светлана Викторовна несмело присела на край кровати и бережно взяла дочь за руку. Пальцы её дрожали, а прикосновение было таким осторожным, будто любое неосторожное движение могло усугубить страдания Алины.

— Доченька моя… Да как же это всё случилось? Красавица моя… — сквозь слёзы шептала она.

Дарья и её мать молча стояли у постели, беззвучно роняя слёзы. Лишь Альберт Семёнович, насупив густые брови, с мрачным выражением лица и болью в глазах, всё это время не проронил ни слова. Он смотрел на свою любимую дочь и тяжело вздыхал.

Чувство вины не покидало меня. Как же мне теперь жить с этим грузом на сердце? А если Алина так и не сможет ходить… Шансы так малы… Я даже думать об этом не хочу. Каждая мысль о той аварии ножом резала изнутри — я снова и снова прокручивал в голове тот день, искал момент, когда мог всё предотвратить. Вина разрасталась, заполняла собой всё пространство вокруг, не оставляя места ни для чего другого.

Непрекращающиеся звонки от матери с вопросами о моём местоположении и когда же я вернусь домой выводили меня из себя. И так на душе «кошки скребут», а она со своими укорами — будто я не взрослый мужчина, а сопливый мальчишка.

«Почему она не может просто оставить меня в покое?» — злился я, но тут же отругал себя за эти мысли. Как можно сердиться на человека, который всего лишь беспокоится? После смерти отца мать всё своё внимание переключила на меня — словно решила восполнить утрату удвоенной заботой. Её звонки, бесконечные вопросы, попытки контролировать каждый мой шаг — всё это было не из желания досадить, а из страха потерять ещё одного близкого.

Я глубоко вздохнул, пытаясь унять внутреннюю бурю. Нужно было как-то собраться, найти в себе силы не только справиться с грузом вины, но и научиться принимать заботу матери — пусть даже она порой казалась невыносимой.

И ведь она действительно старалась: поначалу это даже трогало — она то пирожков с капустой напечёт и привезёт прямо в часть, то свитер свяжет «на зиму, а то у вас там, в казармах, небось, сквозняки», то начнёт дотошно расспрашивать, достаточно ли я ем и не мёрзну ли на учениях. При жизни отец сдерживал порывы материнской чрезмерной опеки — он знал, что настоящий мужчина должен закаляться не в тепле, а в деле. Именно он привил мне любовь к армии, с детства я знал, что пойду по стопам отца. Служба была моим призванием.

Всю свою сознательную жизнь я готовил себя к военному делу — часами изучал тактику, строевую подготовку, историю великих сражений. В пятнадцать записался в военно-патриотический клуб, в восемнадцать поступил в училище, а после выпуска с головой окунулся в службу. Отслужив 12 лет, пройдя учения, командировки и не одну сложную операцию, я был вынужден вернуться домой — и дело было не только в прямых просьбах матери.

Она буквально расцвела идеей, что теперь я буду рядом: «Андрюша, ну кто же мне поможет? Ты же мой единственный, опора моя!» Мама постоянно жаловалась на здоровье — не всерьёз, конечно, скорее так, по-женски: то сердечко пошаливает, то давление подскочит, то «ой, устала я сегодня, будто сто лет прожила». При этом она умудрялась носиться по офису быстрее двадцатилетних, раздавать указания и устраивать разносы нерадивым поставщикам. Но стоило мне заикнуться о возвращении в часть, как она тут же бледнела, хваталась за грудь и трагически шептала: «Сынок, ты хочешь, чтобы я слегла?»

Ей нужен был помощник в бизнесе — и не просто помощник, а наследник. Она сделала меня начальником по закупкам и продажам медицинской техники, торжественно вручив ключи от кабинета и сказав с видом королевы, передающей корону: «Ну, Андрюша, теперь ты у нас деловой человек! Поучись пока, наберись опыта, а потом, глядишь, и всё управление тебе передам». При этом в её глазах светилась такая гордость, будто я уже не отдел возглавил, а как минимум спас мировую экономику.

Сейчас делами в основном занимается Алексей Владимирович Смирнов — её давний доверенный помощник, человек с железной выдержкой и умением успокаивать мамин пыл одним взглядом. Он относится ко мне по-отечески: то подмигнёт, когда мама в очередной раз начнёт расписывать, какой из меня выйдет гениальный бизнесмен, то тихонько шепнет: «Держись, Андрей, женщины — они такие: если решили, что знают, как лучше, спорить бесполезно».

Попрощавшись с армейской жизнью, я добровольно шагнул в мир, где опыт двенадцати лет службы словно не имел значения, — в мир материнской заботы, такой плотной, что порой казалось, будто я снова пятилетний и она собирается отвести меня за ручку в детский сад. «Андрюша, надень шарф, на улице ветрено!» — даже если на градуснике +20. «Сынок, я тебе супчика в термосе собрала, а то в кафешках этих твоих одни химикаты!» — и вот уже на пассажирском сиденье моей машины красуется трёхлитровая ёмкость, от которой идёт аппетитный аромат, но которая явно рассчитана на роту солдат.

Казалось бы, контроля над моим питанием и гардеробом ей уже достаточно… Но нет — теперь у неё появилась маниакальная идея женить меня и непременно подарить ей внуков. Это стало её навязчивой мыслью, которая теперь затмевает все остальные темы. Даже обсуждение качества поставок хирургических инструментов (её профессиональная боль) уступает место бесконечным разговорам о моём семейном положении. «Андрюш, ну посмотри на своего одноклассника Серёжку Иванова — уже третьего ждёт! А ты всё один да один…» — вздыхает она, картинно прикладывая ладонь ко лбу. Затем, окинув меня критическим взглядом, добавляет: «И брюки у тебя какие‑то мятые. Тебе нужна жена — она бы за этим следила».

Я лишь молча закатил глаза. Было ясно: теперь каждое наше общение будет сводиться к одному и тому же. С этой целью она перезнакомила меня со всеми дочерями своих подруг — в надежде, что кто‑то мне приглянется. «Вот, познакомься — Машенька, умница, окончила экономический. А вот Оленька — такая хозяюшка, пироги печёт волшебные!» Я уже выучил наизусть краткие биографии всех незамужних девушек в радиусе пятидесяти километров.

Но я устал повторять, что не заинтересован в браке, тем более не готов к детям. Каждый раз, когда я пытаюсь это объяснить, мама снова хватается за сердце, инсценируя приступ с драматизмом опытной актрисы: «Какой неблагодарный сын! Я ему всю душу, а он…» Потом, правда, через пять минут уже бодро обсуждает с соседкой, какой фасон платья выбрать для будущей невестки.

Иногда я ловлю себя на мысли, что её забота — как тот суп в термосе: безумно вкусная, от чистого сердца, но в таких количествах, что одному точно не осилить. И всё равно я её люблю — просто иногда мечтаю о маленьком кусочке свободы в этом океане материнской любви.

Не дождавшись, когда Алина откроет глаза, я простился с её родственниками, сославшись на важную встречу, которую не могу отменить. Пообещал вскоре навестить Алину — и ушёл, чувствуя себя последним трусом.

«Трус, — повторял я себе каждую ночь, стоя у светофора по дороге в больницу. — Ты боишься увидеть её такой. Боишься встретиться с её семьёй. Боишься признать, что это могло случиться по твоей вине».

Три недели я избегал дневного света в её палате. Днём мир казался слишком ярким, слишком реальным — и слишком требовательным. Я не мог смотреть в глаза её родным, не мог выдержать их немого вопроса: «Ты же был рядом… Почему не предотвратил это?»

Я навещал её лишь по ночам, когда она спала. В тишине полутёмной палаты, под мерное пиканье приборов, я сидел у кровати, вглядываясь в лицо почти незнакомой мне девушки. Чуть подрагивающие ресницы, ссадины у виска от падения на асфальт, едва заживающий порез на щеке, гипс на предплечье, пальцы с мелкими царапинами и запекшейся кровью — следы недавней аварии отчётливо проступали на её теле. Каждая ссадина, каждый шрам будто обвиняли меня.

Я задержал дыхание, пытаясь унять дрожь в руках. У меня был пропуск — я не раз поставлял в эту больницу оборудование, и персонал знал меня в лицо. Ночные медсестры лишь кивали мне понимающе, не задавая вопросов. Но в этом безмолвном кивке читалось всё: их неодобрение, их вопросы без слов — и в этом молчании было больше осуждения, чем в любых словах.

А здесь, в тишине палаты, всё это теряло значение. Суровые взгляды, невысказанные упрёки — всё осталось за дверью. Передо мной была лишь она. Она лежала, словно куколка, — маленькая, беззащитная. Тихо посапывала своим веснушчатым носиком, чуть дёргала уголком тонких губ во сне. Длинные светло‑русые волосы разметались по подушке, одеяло сползло, оголяя белоснежные плечи. Я аккуратно поправил его и, словно заворожённый, залюбовался её естественной красотой. Пальцы невольно дрогнули — так сильно захотелось коснуться её щеки, убедиться, что она здесь, живая, настоящая.

Мой взгляд скользнул к тумбочке, где уже стоял вчерашний букет — ромашки начали слегка увядать, но всё ещё держали головки прямо. Я поставил рядом новый, свежий, и достал из кармана сложенную записку. Каждый раз я приносил ей букет свежих ромашек и оставлял в нём записку с пожеланиями скорейшего выздоровления. Не знаю, какие цветы она любит, но я ассоциирую её именно с ними. На первый взгляд хрупкая, но на самом деле сильная и выносливая — способная устоять перед любыми невзгодами. Как эти ромашки, что растут у обочин, под ветром и дождём, а всё равно тянутся к свету…

*******

Узнав от Бориса Анатольевича день выписки Алины, я отложил все дела и отправился в больницу. Всю дорогу меня мучили сомнения: а вдруг она не захочет меня видеть? Ведь это из‑за меня она оказалась в такой ситуации. Это я не настоял довести её до подъезда… Какой же я дурак! Чувство вины давило на грудь, разрывало на части, словно кто‑то сжимал сердце в железной хватке. В висках стучала одна мысль: «Если бы только я был внимательнее…»

Оказавшись в больнице, я не стал дожидаться лифта — взбежал по трём лестничным пролётам, перепрыгивая через ступеньки, и оказался на этаже, где лежала Алина. Дыхание сбилось, в горле пересохло. Пройдя по длинному коридору, я заметил, что дверь палаты приоткрыта. Сквозь щель отчётливо доносился разговор Алины и Светланы Викторовны — голоса звучали приглушённо, но отчётливо.

— Мам, ну кому я теперь буду нужна такая? — сквозь слёзы говорила Алина. — Ты посмотри на меня…

— Доченька, перестань лить слёзы, всё наладится, вот увидишь. Доктор же сказал — шансы есть, — шептала Светлана Викторовна, вытирая слёзы с бледного лица дочери и крепко прижимая её к себе.

— Шансы? О чём ты? Ты видела, сколько стоят эти «шансы»? Вы с отцом пенсионеры, мы никогда не сможем оплатить эту реабилитацию, — почти срываясь на крик, возразила Алина, тыча пальцем в рекламный буклет реабилитационного центра.

Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри всё сжимается. Буклет… Я мельком видел такой же на столе у Бориса Анатольевича — цифры там были заоблачными… В голове пронеслось: «Всё из‑за меня…» Вина снова ударила под дых, ещё сильнее, чем раньше.

— Успокойся, милая, мы что‑нибудь придумаем, найдём выход…

— Прекрати, мам, — с высохшими слезами на щеках и каким‑то пугающим равнодушием в голосе ответила Алина.

— Знаешь, а может, стоит попросить в долг у Андрея Сергеевича? Но, с другой стороны, как‑то не по себе от одной мысли, что придётся обращаться с такой просьбой. Чувствую себя неловко — он и так уже столько сделал.

— Мам, ты в своём уме?! Он меня знает меньше суток! — Алина гневно взглянула на мать. — Знаю, от отчаяния люди несут всякую чушь, но это уже перебор. Даже не вздумай больше такое предлагать — понятно?!

— Хорошо, доченька, хорошо. Ты только не ругайся… Я глупость сказала, не подумала.

— Не нужно было меня спасать. Теперь всю жизнь вам с отцом обузой буду…

— Перестань, сейчас я буду ругаться, — перебила её Светлана Викторовна, аккуратно положив голову дочери себе на плечо и заботливо проведя рукой по длинным волосам.

— Мам, — голос Алины стал совсем тихим, почти шёпотом, — если я приму какое‑то… неверное решение, если сделаю что‑то, чего делать не стоит… Ты всё равно меня прости. Как бы это ни выглядело. Ты сможешь, мам?

— Что за глупости?! — воскликнула Светлана Викторовна и, схватив дочь за плечи, слегка встряхнула её. — Посмотри на меня! Никаких «если что»! Ты будешь жить, будешь выздоравливать, а мы тебе поможем. Поняла?

От этих слов у меня внутри всё похолодело. В груди заныло с новой силой. Перед глазами промелькнули страшные картины. Я представил, как она смотрит в окно, как сжимает край одеяла, как борется с тёмными мыслями… Сердце сжалось от боли, к горлу подкатил ком.